Вечерние звезды

— Поделитесь, пожалуйста, пергаментом, просто мой заканчивается. Арина кивнула, подхватила со своего стола стопку чистой бумаги, по-старому называвшейся пергаментом, а на самом деле больше походившей на бересту, сделала буквально пару шагов к соседнему столу и положила эту кипу рядом со склонившим голову темноволосым юношей. Тот повернулся к девушке, оторвав свой взгляд от очередного указа, устало вздохнул и, поблагодарив, решил сделать перерыв на «деловой» разговор. — Ужас какой-то, Питер и так всё сваливает на меня, так теперь, когда он воюет с Эттинсмуром, я должен вообще всё делать. Хоть бы раз, для разнообразия, отправил меня на войну, а сам бы, раз ему без дела не сидится, взял на себя все бумажные дела. Вот тогда поглядел бы я на братца моего короля! А то — Эдмунд, Эдмунд, — что, «Эдмунд»? Мне что, это нравится, по его мнению? То, что я люблю читать, ещё ничего не объясняет. Ну как так можно?! А, Рин? Как? Грешник он, вот и всё. Слава Аслану, хотя бы на Люси столько не кидает дел. У неё же всё по мелочи — уточнить меню у трапезной, навестить того же мистера Тумнуса, поменять занавески в комнате чьей-то… А Эд? Что — Эд? Так, машина. Не устаёт, не жалуется. Пофигист, — пожал плечами король, внезапно вспомнив жаргонизм. — В смысле, я пофигист. Ну хоть ты меня понимаешь. Спасибо. — Скачки речи у Эдмунда поражали девушку. Порой говорит, как истинный средневековый аристократ, а порой, как мальчишка — её друг из деревни, как Пафнутий, например. Вот так, сначала к ней на «вы», как к незнакомке, а через минуту, уже изливает душу лучшей подруге. Такова жизнь обитателей дворца. При всех нельзя показывать, что вы имеете какие-либо связи, пусть и дружественные. В Нарнии, на самом деле, всё было так — двойственно. Люди, вернувшиеся на родину после победы над Колдуньей, ладили с дикими и волшебными животными; языческие обряды были наравне с чистейшей верой в одного Аслана; образованность и манеры соперничали с нищенством и грязью; опять же — Арина и Эдмунд на людях общаются только по делам, а наедине… Впрочем, наедине они были довольно часто, и пока сохранялась черта дружбы, далее которой никто не осмеливался переступить, хотя были, пусть и небольшие, пока что, намёки на нечто большее — алё, даже Люси один раз подошла к Ри и проникновенно, глядя прямо в глаза (да, снизу вверх, так как была на голову ниже ведьмы), спросила: «Эммм, а вы с Эдом точно не мутите?..» Что могла на сие душевное излияние друга (скрытого, а на людях — куратора и покровителя) ответить девушка? «Да вот, правильно ты говоришь, Питер — вообще грешник, да проклянет его Таш» Или что? Ну, надо было выбираться из ситуации и делать как всегда — зачинать какой-то переполох и предлагать пойти на риск. Арина вообще всегда поддерживала рисковые мероприятия и часто бывала их инициатором. Что поделать? Реально такова была натура её, и практика зачастую удавалась. — Эд. — Юноша с тёплой, загадочной и смущенной улыбкой, будто его сейчас назвали самым лучшим в мире человеком, перевёл взгляд карих глаз на соседку по рабочему кабинету. С ней он был знаком две недели, и эти две недели молодая чародейка с русой косой часто всплывала в его памяти, принимая самые различные образы — от изящно-строгой тёмной мантии, в которой была сейчас, до великолепного бального платья с открытыми плечами и ключицами, и везде была симпатична. Почему? Да кто его разберёт… — Эд. Я предлагаю такой план: в следующий раз, как только подвернется возможность, ставь перед Питером факт — ты едешь без него. Один. А со мной, там, как получится. В идеале, конечно, вдвоём. Ну, Филипп и Ровенкьé не считаются. — Ровенкьé была новой личной лошадью Арины. Её ведьма с помощью хитроумного самодельного заклинания обратила в говорящую, и теперь счастливая кобылка часами болтала с Филиппом обо всём существующем и нет. Эдмунду согрела душу (как, видимо и самой Аришке) картина потрескивающего костра, рядом с которым сидели они вдвоём. Только вдвоём. И никого лишнего. Без лишних глаз и ушей. Он готов был упиваться фантазией и представлять самые разнообразные сцены вечно. И план был неплох. *** Арина познакомилась за это время с различными обитателями Кэр-Параваля. От добродушной миссис Бобрихи до самой Сьюзен Великодушной. Правда, последняя была не в сильном восторге от идеи принять во дворец колдунью из того мира, который за шкафом, да и косо поглядывала на Эда, уверявшего сестру в необходимости придворной колдуньи. Но, что делать, брат был упрямей, да и в принципе, Сьюзен без разницы. Так, предосторожности. На самом деле, старшая королева думала вообще не об этом. Тархистанский принц Рабадаш, как говорят, красавец, скоро должен был приехать в Нарнию по каким-то делам, а Сьюзен надеялась, если наследник и вправду симпатичный, понравиться ему. Рабадаша она ни разу ещё не видела, только его отца — великого Тисрока. Больше, собственно, вариантов на жениха для Великодушной не было. Наверно. Сьюзен не рассматривала простолюдинов, и поэтому смотрела в крайнем случае на знатных сыновей вельмож. Возможно, со временем её мнение и поменялось, но сейчас, как мудрая дальновидящая, по её же мнению, правительница, она видела для себя именно Рабадаша. Принцы Кор и Корин Орландские по возрасту подходили разве что Люси. В Гальме были только три принцессы — их средний брат погиб весьма глупой смертью пару лет назад. Теревинфийский принц Арзрум, хоть и был подходящего возраста, не очень понравился Сьюзен (та видела его в какой-то дипломатической поездке) зато, по рассказам старшей королевы и её же рисунку Арзрума Люси что-то поняла и смущённо спросила: «Он и правда такой красивый, Сью?» Сьюзен тогда неопределённо промолчала, а Люси забрала рисунок себе. *** Вскоре во дворец вернулся Верховный король с отрядом. Потери были, но очень малые, в основном только раненые, и то — максимум — так это вывих шеи (бедный кентавр важно и гордо стоял с этой белой чашкой вокруг шеи). Поход выигран и все, изможденно-радостные, разбредались по своим домам и семьям. В честь их возвращения был устроен небольшой праздник. Началом его послужила Отважная, бросившаяся на шею к брату, который, смеясь, пощекотал её щеку своей отросшей за это время щетиной. Как ни странно, выражение чувств между братом и сестрой в Нарнии не считалось чем-то странным — как один раз ворчливо сказал Эдмунд Арине в каком-то разговоре: «Да вы можете на людях хоть взасос целоваться, и вам никто ничего не скажет, потому что вы, к Таш, брат и сестра!!!» И также смущённо признался, что один раз, будучи пьяным, в порыве чувств украл у Люси первый её поцелуй. Прямо в губы. Так что отметка «проверено на собственной шкуре» у Эдмунда в этой теме стояла. Питер поздоровался со слугами, поцеловал руку Сьюзен, захаписто обнял брата… И заметил Арину. Логичным был бы заданный вопрос «Кто это?». Но король мог лишь молчать. Взгляд Великолепного застыл на девушке в лёгком летнем платье мятно-зелёного цвета. Слова вылетели из головы короля, а виновница всего этого с нахальным спокойствием или даже пофигизмом смотрела ему в глаза. Она ждала небольшого бала, первого в Нарнии за время её пребывания. Эдмунд обещал ей танец или даже несколько. Но для начала прибывшим нужно привести себя в порядок (бал в честь победителей без самих победителей, ммм, классная идея), а этот «король» неподвижно стоял и пялился на неё. Ведьма хмыкнула, развернулась и вместе с Люси пошла заканчивать приготовления к балу. Там нужно было расставить цветы и зажечь свечи по всему залу. Люси более чем законно заняла место её лучшей подруги. Да даже в Волшебствуре она не столько общалась с девочками, сколько с парнишками. Мария с Храбросерда была её одной из немногих подруг и лучшей. Остальные несколько девочек были с Хитромысла или Мудрослова. С ними было прекрасно болтать про историю, литературу, музыку или магию как таковую — мир не без умных людей, и иногда, когда Рина и, например, Алёна с Хитромысла обсуждали политику Ивана III, восхищаясь им как человеком и правителем (теперь-то ведьма понимала, что Эд какой-то частью своего характера похож на Ивана Васильевича III), кто-нибудь проходил мимо и, хмурясь, вопрошал: «Иван Третий? Я помню только Ивана Грозного. Что, были другие?!». Или, когда они с Ксюшей (правда, та была с Храбросерда — это была сестра Марии, лп-шки Ариши, и училась на год младше) обсуждали великолепную и запоминающуюся музыку Горшенёва, подходили люди и, чуть ли не крутя пальцем у виска, говорили: «Да вы че, он же алкашом был и наркоманом, и песни у них все сказочные». На таких людей ведьма закатывала глаза. Учатся в школе волшебства, и сами же обвиняют чьи-то песни в сказочности?! А Эд был таким же, как она. Начитанным, смекалистым и умеющим поддержать почти любой разговор — кроме современной музыки, ведь тот же Горшок родился никак не раньше 1943, из которого «прибыл» Певенси. Арине казалось, что вот он — идеальный друг: прекрасный характер (параноидальные склонности, нередкие панические атаки, ночные кошмары от перенагрузки, не так заметные дворцовым людям психические отклонения — опускались, ведь это было в прямом духе Средневековья или Нового Времени, просто колдунья называла вещи своими именами, а остальные пожимали плечами «Ну да, наш Справедливый также немного Нервный»), дружелюбие по отношению к своей подопечной, никаких сальных и пошлых взглядов (либо те ну ОЧЕНЬ завуалированы), двусмысленных намёков и шуток (чёрный юмор не считается, каламбуры и нелепые оговорки — тоже); минимальное количество мата, в русском языке, на самом деле, имеющего огромный размах (ух, это было проверено практически всеми людьми, не так ли?), да и простое сотрудничество ведь тоже сближает. Посмотрите на людей, с которыми сейчас довольно часто и положительно общаетесь. Про их, например, внешность сказать что-то плохое в большинстве случаев невозможно — ведь мы уже просто элементарно привыкли к тому, как они выглядят, их особенностям, т.п… Например, со мной учится глухая девочка (со слуховыми аппаратами), не самая умная и симпатичная, характер — не сахар, а сначала даже немного пугает это всё, если честно. Но сейчас — нормально, да и раньше — буквально через год общения я уже привыкла и она стала казаться мне даже довольно симпатичной; например, красивая улыбка или добрый голос… Так почти со всеми. Так и Певенси с Воронцовой привыкли друг к другу и то, что раньше казалось диким, вошло в привычку. Например магия — не естесственная Нарнийская, а обычная (иронично), приобретаемая с раскрытием своих способностей, то есть та магия, которой обладала Рина — больше не заставляла Эда вскрикивать и хвататься за сердце (образно, конечно, ведь на самом деле раньше он просто вздрагивал и укорял подругу: «предупреждать надо, вообще-то»). Ведьма постепенно привыкала к королевской жизни (я о жизни в Королевском дворце), к роскоши, к двухчасовому утреннему туалету, с которым пришлось смириться. Правда, потом девушка уговорила Люси убавить ей принаряжений и прихорашиваний, и теперь обходилось выбором наряда и остальной одежды, надеванием этого всего, небольшим подправлением лица (то есть макияжем, хотя Арина не красилась и теперь свела это к самому минимуму) и, изредка, утренней ванной. Всего это занимало полчаса (с ванной — час) и, в принципе, всех устраивало. Вообще-то, в некоторые дни девушка собиралась сама — или сотрудничала с всегда готовой помочь младшей королевой. Тогда она выглядела поистине собою — лёгкое, без корсетов и рюш, платье, ведьминский синий плащ с бронзовыми звездочками, за ненадобностью иногда сбрасываемый, и шляпка. Шляпка. Уж что, кого или никого, но вот шляпки Арина любила. Они ей шли. Окутывали своей прозрачностью, изяществом и мягкостью густые русые волосы, которые всё так же непринуждённо выбивались из-под полов столь любимого головного убора, вопреки своей остальной натуре слегка вились, добавляли лицу чего-то светлого и привлекательного. Сзади из-под шляпки выходила длинная, пышная, слегка растрепанная коса, спускаясь ниже талии и повторяя изгибы спины, а если положить волосы вперёд — струясь по очертаниям груди и талии. Такой — беззащитной, лёгкой, светлой и безмятежной — она представала перед Кэр-Паравалем в моменты своего высочайшего вдохновения. Немного, конечно, весь этот образ напоминал сельскую девушку, но самой его обладательнице было абсолютно всё равно на мнение других. Арине хотелось творить красоту, а красота должна быть со всех сторон — в том числе и со стороны автора. Она удалялась в дворцовый сад королевы Люси, нередко забирая с собой Эдмунда, в лучшем (для него) случае просто сидевшем, делавшем свою работу и изредка переговарившемся, а в худшем — позировавшем подруге в какой-нибудь задумчивой, светлой или решительной позе. Хотя девушка нередко рисовала покровителя в процессе его работы — склонившегося над пергаментом, что-то задумчиво читающим, спящим — но всё равно не перестающего от этого быть величественным и симпатичным, особенно на её рисунках. Если Воронцова не рисовала, то писала — стихи, прозу, песни, музыку к этим песням… О, дни вдохновения придворной ведуньи были особенно прекрасны. Самое главное — что никто не предъявлял претензий, а если и предъявлял, его быстренько отшивали. Но таких случаев почти не было, и это, в принципе, понятно. Кому дело до странной девушки, взявшейся не пойми откуда и знаменитой лишь даром магии и расположением младшего короля? Думаю, никому. Кроме Сьюзен Великодушной, которая косо смотрела на это создание Российской провинции…