У вас открытый Кавех в тяжёлом состоянии.

Это напрочь выбивает из выверенной линии течения жизни. Рушит ритм, на настройку которого ушли годы, убивает любое подобие порядка, лишает полной независимости. Это было… слишком неожиданно. И кожа, и разум давно отвыкли от тактильных ощущений по воле самого Аль-Хайтама ещё со времён обучения в Академии, и возвращаться к ним не было никакого желания. И нет до сих пор. Потому что… всё это слишком сильно отвлекает от холодных рассуждений, от мыслительных процессов и постоянного анализа. Вышибает из колеи, вымывает разум в ноль. Эти горящие следы от касаний сравнимы с ноющей раной, с которой ничего нельзя сделать, но она лишь продолжает болеть и болеть, перетягивая на себя одеяло мыслей и внимания. В таких условиях невозможно сосредоточиться! Аль-Хайтам безнадёжно откладывает отчёт о проведении исследования в лесу Авидья в сторону и в очередной раз проводит пальцами по собственному плечу. Кожа никак не отзывается, разум не улетает ракетой с планеты, лёгкие не перестают расширяться, а сердце не замирает в томительном ожидании. «Да в чём же дело?..» С того треклятого вечера, когда Кавех устроил тот цирк перед наставницей Академии, прошло несколько суток. Счастье Кавеха, что девушка оказалась то ли достаточно благоразумной, чтобы не трепаться об увиденном в Академии, то ли слишком пугливой, чтобы переходить дорогу секретарю, иначе горе-архитектор уже жил бы на улице без малейшей надежды вернуться обратно. С того треклятого вечера прошло несколько суток… Аль-Хайтам выжидал, был настороже, был готов к очередным нападкам, но именно в этот момент Кавех утих и вообще перестал появляться на глазах. Сначала Аль-Хайтам обрадовался, что даже не придётся изучать собственное поведение и выискивать, где скрыт источник неполадок, а потом насторожился ещё сильнее. Чтобы Кавех да затих? Он долго мялся у двери в соседнюю спальню, не понимая, действительно ли он хочет знать, в чëм дело, или всё же стоит не трогать мëртвую собаку, пока она снова не начала вонять. Верх взяло любопытство. До чего же приятным оказалось осознание, что архитектор занят своим проектом! Ведь это значит, что он точно не активизируется в ближайшее время, следовательно, можно наконец-то расслабиться и перестать растачивать внимание на эти детские игры. Стоило принять такое решение, так на следующий вечер Кавех пустил все планы насмарку и вновь поймал отвлечëнного Аль-Хайтама. Говорил что-то о прощении, но секретарь и не обижался, чтобы прощать. Злился? — может быть. Ненавидел? — не исключено. Проклинал? — вполне вероятно. Хотел попробовать печень соседа на завтрак? — словом, всё что угодно, но точно не обижался. Аль-Хайтам даже больше злился на самого себя за то, что ведётся на такие дешёвые провокации. Столько лет выстраивания стен и наращивания хитинового покрова ушли на то, чтобы сломаться от парочки касаний? Нет, нужно точно выяснить, в чëм дело. Сегодняшний рабочий день несколько затянулся по вине самого Аль-Хайтама, который всё не мог взять себя в руки и сосредоточиться на отчёте. Группка горе-учëных исследовала артерии земли, но обращались с оборудованием слишком халатно, из-за чего «по непредвиденным обстоятельствам ток артерий земли был нарушен до некритического уровня», так что передать дело дальше было необходимо в кратчайшие сроки. А Аль-Хайтам и без того не любит просрочивать работу. На улице немного душно, но всё же намного свежее, чем в стенах Академии. Небо уже теряет свой розоватый подтон, начинает темнеть. Просыпаются различные шумные стрекочущие насекомые, заглушая подрагивания мелких камней под ногами. В самом деле, не так важно, что происходит вокруг, важно лишь поскорее добраться до дома. Дома темно. И прохладно. Очень тихо… Нет ни клацающих камешков, ни насекомых, ни людей. Лишь одно существо, занимающее своим шокирующем воздействием на секретаря разум на протяжении всего дня. Он где-то притаился, где-то выжидает, чтобы снова напасть. Но в этот раз Аль-Хайтам готов. Он тихо, с бережностью, присущей лишь великим учёным, оставляет свою накидку на крючке, медленным шагом, мягко ступая на носки, подходит к комнате, из-под двери которой смущённо выглядывает тёплый желтоватый свет, немного жмурится от тихого скрипа и… Вот он. Сидит, как ни в чём не бывало, читает какую-то дрянную книгу, явно спёртую из коллекции секретаря, нехотя поворачивается в сторону шума и недоверчиво выгибает бровь: — Слушай, я взял её совсем ненадолго, если ты пришёл за этой книгой, ради Архонтов, дай дочитать… Но дело не в книге. И, кажется, об этом догадываются оба. Аль-Хайтам подходит к постели, хватает соседа за запястья и заставляет подняться на ноги. — Да что на тебя нашло? Черти покусали? — Здесь только один чёрт, — не удержавшись, тихо бурчит Аль-Хайтам, крепче сжимая чужие тонкие руки и притягивая их к себе. Своими же ладонями он тянет его горячие пальцы к собственным плечам, проглаживает, пытается повторить те узоры, которые прожгли кожу и остались на ней клеймом, но… ничего не происходит. На побагровевшем лице Кавеха раскрывается рот, готовый вот-вот взорваться шквалом наверняка нелестных слов, но Хайтам не ждёт его, опережает, кладя его руки на свою грудь, опуская на живот, оставляя где-то на талии, а может, и на бёдрах: он перестаёт следить за происходящем, уходя в свои мысли, понимая, что это не работает. «Значит, дело не в касаниях. Быть может, я дал лёгкую отмашку из-за переработки в тот раз?..» Оправдание довольно глупое, но другого под рукой не оказывается. Архитектор перестаёт колебаться, вскрикивает и отскакивает назад, тряся кистями, словно пытаясь стряхнуть с них налипшие волосы. — Слушай, если тебе так не хватает любви и ласки, я дешёвой шлюхой не нанимался! — кричит он, всё сильнее краснея, дрожащими пальцами поправляя пряди у лица, впиваясь ногтями в собственное предплечье. Брови сами по себе сходятся к переносице, мысли медленно возвращаются к реальности. К комнате в тёплом желтоватом свете. К собственному телу. И к телу напротив. — Что? — произносит он, в действительности не понимая, что он только что услышал. — Чего не хватает? Поразмыслив ещё всего секунду, секретарь разворачивается и, так и не разведя бровей, бросает: — Поехавший. Дверь закрывается у него за спиной, и чернота неосвещённой гостиной кажется какой-то некомфортной. Выколи глаз — а ничего не изменится. Исчезла даже тонкая полоска света, подсматривающая за тобой из-под чужой двери. — Ну нет, так дела не делаются, — грубый толчок в спину застаёт врасплох и чуть не сбивает с ног, но реакции чудом хватает, чтобы устоять. — Потом ещё и я в этом останусь виноватым? Что это вообще было?! Разгневанный Кавех надвигается, как коршун. Наверное, выглядит даже опасно, только вот его не видно. — Не желаю вести светских бесед, — холодно отрезает Аль-Хайтам, наощупь огибая диван и практически сшибая напольную лампу. — Возжелаешь, ох как возжелаешь, — рычит он, врезаясь в тот же диван, залезая на него ногами и спрыгивая совсем рядом. — Всего сейчас возжелаешь. В волосы нагло врывается рука архитектора, тянет вниз, заставляя запрокинуть голову, шею обдаёт горячее, гневное дыхание. — Чего же ты хотел? — елейность срывается на иронию, звучит как издёвка психопата. — Давай же, озвучивай, всё для тебя сделаю! Пальцы свободной руки впиваются в бедро, притягивая ближе к себе. — Убери руки. — Ох, что-то пару минут назад ты думал иначе! — он хватается ещё крепче, оставляя синяки и ничуть не беспокоясь об этом. И вдруг ослабляет хватку. Льнёт всем телом. Касается щеки носом, шумно вдыхает. Невесомо опускает губы на плечо. Выдыхает. И это чувство… Чувство тьмы, разрастающейся изнутри, тьмы ещё более плотной и непроглядной, чем царящая здесь, в гостиной, всепожирающей, всепоглощающей, беспощадной, неминуемой… Оно снова застилает всё существо Аль-Хайтама, оставляя место для одного единственного маячащего огонька… Такого живого, озорного… …словно прыгающий и скручивающий собственный хвост чёрт. И он теряет любой контроль над собственным телом. Дыхание замирает, собирается в лёгких комком и блокирует выход. Не получается не то что оттолкнуть или возразить, но даже просто допустить мысли об этом. — Как ты размяк. Так вот что тебе было нужно, а, сухарь? — льётся над ухом тёплый, властвующий шёпот. — Всё дело во мне? «Всё дело в… что?» По шее тянется влажный след, прохладой цепляющий воздух такой тёмной и холодной гостиной, в которой стало так жарко… «В чём дело?!» Сердце резко содрогается, выворачивается, бьёт в грудь с такой силой, что наконец-то получается вдохнуть, а вместе с дыханием вернуть и контроль над телом, пусть и всего на один краткий миг, но этого хватает, чтобы опрокинуть доверчивое тело на диван, сбить со стола пустую вазу, запнуться о ковёр и упасть на колени, так и не добравшись до спасения, до двери в свою неприступную крепость, до своей спальни… — Умей принимать свои потребности и желания, Хайтам, — усмехается Кавех, проходя рядом. — Умей принимать свои слабости. Быть может, в следующий раз, когда ты признаешь это, я наконец сжалюсь над тобой. Дам то, чего так жаждешь, — как-то многозначительно выдыхает он, возвращаясь в свою спальню. Возвращая полосу света под дверью. Возвращая всё на свои места. — Умей вовремя пойти к чёрту, — шипит Аль-Хайтам, наконец вернув контроль над разумом и осознав всё случившееся. — Пойти и никогда не возвращаться. Горло начинает неприятно першить, глаза пощипывают, но он душит в себе нахлынувшие эмоции, не понимая, что именно заставляет его стену так стремительно рушиться, рассыпаться в никчёмную бесполезную пыль. Наглость соседа? Его напыщенность? Самоуверенность? Вторжение в личные границы? Или же что-то ещё? Что-то такое, что упомянул сам архитектор? — К чёрту. — подытоживает секретарь, принимая невозмутимый облик, поднимая с пола вазу и незаметным жестом стирая с уголка глаза легко выступившую слезу.