Are you a hero or a villain?

На солнце тепло. В ярких лучах свежая трава блестит, сияет золотом. И греется. Как же приятно ощущать тепло после долгой зимы, когда вся земля промерзает, зелень умирает, а греться помогают только опавшие осенью листья или снег. И то их люди часто убирают, якобы, так красивее и удобнее. Ощущение свежего воздуха вокруг, кажется, окрыляет. Ты дерево, возвышающееся над землёй, тянущееся к небу. Ты птица, воспарившая с веток дерева в небо. Ты облако, плывущее в своем спокойном темпе и наблюдающее над беспорядочно мельтешащими людьми. Ты ветер, толкающее это облако. Ты небо, ты земля. Ты весь мир. Ты везде одновременно. Ты видишь леса, море, горы. Ты посреди океана и ты глубоко под землёй. Ты на снежной горной вершине и ты в маленьком доме посреди леса. Отмерзая вместе с землёй, ты чувствуешь весь мир, всю вселенную, в который раз поражаясь её масштабам. Ты наблюдаешь за несчастиями и радостями людей. Ты наблюдаешь за тем, как охотятся животные, как рыбы плывут против течения, как птицы кружатся в небе и возвращаются на север. Гаон ощущал это каждый год и наслаждался как в первый раз. Он любил весну и с нетерпением ждал её, всегда молился, чтобы она наступила пораньше. Но в этом году происходило что-то странное. Он перестал видеть всё происходящее вокруг. Его мир отделялся от всего остального, сокращался каждый день, оставляя ему всё меньше и меньше пространства. Он бился в этих границах как птица, запертая в клетке. Он и был птицей, он пытался выбраться, но рамки притягивали его к земле, втаптывали в неё. Всё сильнее и сильнее, пока боль не стала невыносимой настолько, что Гаон закричал, намереваясь разрушить весь мир. Но издал лишь детский плач, который слышал не раз. Проходящая мимо супружеская пара заметила его. Они тщетно пытались найти родителей малыша, но разве есть у целого мира родители? Хотя он уже и не был уверен в том, что он и есть мир. Он был миром, запертым в узкие границы, в крошечное человеческое тело. Он плакал и кричал каждый час своей новой жизни, не в силах принять изменения. Ему повезло, что пара оказалась доброй и приняла в свою семью даже такого надоедливого и шумного мальчика. Гаон сам не замечал пролетающих мимо дней, в то время как для новых родителей это был постоянный стресс. Малыш плакал и через четыре года. Уже не так резко и громко, как раньше, но так же регулярно. Он не понимал, почему его лишили свободы, а главное, кто это сделал. А родители не понимали, почему их мальчик плачет, а вместо своего имени говорит какое-то «Гаон». Они отдали его в детский сад, надеясь, что это поможет. Проводя больше времени рядом с землёй он и правда стал чувствовать себя спокойнее. Тяжело ему давались только приёмы пищи, которые всегда проводились в помещении, и всё те же зимы. Тем не менее, он начал замечать мир вокруг, лёжа на зелёной траве во время частых прогулок. Он заметил, что небо всё такое же ярко-синее, что облака всё ещё плывут по нему, что птицы и животные продолжают жизнь, а вместе с ними и люди, одним из которых он оказался. Он всё ещё наблюдал этот мир, небольшой, но всё ещё настоящий. — Газон! Газон! — другие дети каждый раз подбегали к нему, всё ещё представляющемуся Гаоном, когда замечали, что он лежит на земле. Они бегали вокруг, кричали одно и то же слово, а Джисок садился и с надеждой спрашивал, знают ли они его. — Газо-он! — мальчик понял только через месяц, что они его просто дразнили. Но пока он этого не понял, ему не было обидно. Он думал, что не один он появился, сжимаемый невидимыми границами, надеялся, что ему будет с кем разделить боль. Но дети просто веселились. Узнав об этом от воспитателей, родители забрали сына из детского сада. Теперь он лежал на траве на заднем дворе домика, где они жили. Год, два, три… И однажды он понял, что всё становится на свои места. Это случилось когда он, лёжа на земле, как наяву увидел, что на другом конце города тоже живут люди. Он увидел, как они гуляли, болтали, веселились, плакали. Медленно, прощупывая утерянные способности, Джисок снова стал Гаоном. Его мир снова расширялся, пускал в себя человеческого мальчишку, возвращал ему права и возможности. Полностью уйти из человеческого мира у него так и не получилось, но он, наконец-то, принял его и начал изучать. Он смотрел на всё и на всех любопытным взглядом, слегка приподняв брови и наклонив голову в бок. Многие беспокоились, как бы у него не появились морщины на лбу раньше времени, но самого мальчишку это не волновало. Он изучал этот мир заново, видя всё так близко и, более того, ощущая присутствие каждого предмета. Его любопытный взгляд многим казался по-детски милым и забавным ровно до тех пор, пока они не начинали спорить с ним или эмоционально рассказывать о чём-то. Взгляд Джисока никак не менялся, и тогда казалось, что он смотрит на них как на необычную вещицу или глупую зверушку. Из-за этого взгляда и отношения к жизни друзья у него появлялись и исчезали волнами. Всех как одного бесило равнодушие парня к жизни, Слендермену и самим друзьям. А Джисок всё думал, что случится, когда он изучит этот небольшой мир полностью? Нужно ли ему будет, забив на все легенды, выйти за пределы города? Или он, поверив в то, что всё равно не является человеком, убьёт себя или решит раствориться в земле, наплевав на физиологические потребности? Он задумался об этом сильнее, наблюдая, с какой лёгкостью Чонсу заходит в лес. Ночью он как обычно сказал родителям, что идёт спать, а сам выбрался из дома через окно. Он пробрался в ближайший парк по привычному маршруту и, затерявшись в кустах, лёг на холодную землю. Но город не пустил его за границы города. Джисок пытался снова и снова, но будто упирался в невидимую стену каждый раз. На следующий день Бан Чан начал организовывать музыкальную группу, куда Квак, оказывается, был приглашён с самого начала. Как объяснил их самопровозглашённый лидер и композитор, научиться играть на инструментах и петь можно всегда, а сейчас для них главное начать играть их музыку как можно быстрее, хоть под фонограмму. Главное — донести смысл текстов до людей. Но увидев эти тексты, в себе остался только Гаон. Джуён разозлился на Чана моментально, утверждая что даже хранение таких текстов — опасное занятие. «Да нас на вилы поднимут, если мы это петь будем», — длинноволосый парень, был готов разорвать многострадальные листы на мелкие кусочки. Гониль сначала молчал, видимо, переваривая новую информацию о старом друге, а потом вдруг признался, что пока не готов открыто заявлять о том, что не боится Слендера. — Надо будет Сынмину показать видео, которое ты снял, — они с Чонсу шли к музыкальному магазину, пока Чан успокаивал других участников группы. В то, что он сможет уговорить Джуёна участвовать, не верил никто, а вот Гониля ещё можно переубедить. — Думаю, у него есть другие дела в эти дни, — Джисок остановился на очередном повороте, оглядываясь по сторонам. — А куда дальше? — Не знаю, — только посмотрев в навигатор, Ким указал направо и они продолжили путь. — А какие у него дела? — Его друг из комы вышел, — коротко ответил Квак. Они шли мимо центрального парка, и Чонсу морщился от шума газонокосилки, работающей за забором. Можно понадеяться, что у него не просто чувствительные уши, а ещё и действительно хороший музыкальный слух. — О, надо будет постричься… — А почему он был в коме? — Говорят, его сбила машина, — они свернули ещё несколько раз и наконец-то заметили нужный магазин на другой стороне улицы. — Его сестра хотела зайти в лес, а он бежал, чтобы её остановить. — Долго он в коме был? — Около года, — Джисок пожал плечами. Чонсу ничего не ответил, открывая дверь магазина и заходя внутрь. Квак немного помедлил, задумчиво осматривая центральную общеобразовательную школу, находящуюся прямо через дорогу.

***

«Почему ты сомневаешься?» — Гониль сидит на полу в своей комнате, уже которую минуту не открывая взгляд от листов с нотами. Он потратил всю вчерашнюю репетицию на то, чтобы переписать свои партии на бумагу, что было, по сути, бесполезной тратой времени. Тем не менее, он ещё и попросил пораньше закончить репетицию, ссылаясь на то, что хочет поменять партии. «Разве, ты не согласился бороться со Слендером вместе со мной?» — вчерашний разговор с Чонсу не выходил из головы, снова и снова выставляя Гониля идиотом перед самим собой. Да, он согласился, но он и подумать не мог, как они собираются бороться. «А как ещё? Что, если не музыка поможет людям перестать бояться?» — Гу вышел из дома позже, чем рассчитывал. Музыка не вызывала у него вопросов, но вот тексты… он никогда не рискнул бы и предположить, что Чан думает и пишет такое. Неужели он забыл все легенды о том, что покровитель обладает телекинезом? Даже если Чан смог написать такое, жители города не поймут их. Побуждения бороться со стороны воспринимались исключительно со словами «они не понимают, что тут происходит» и «не слушайте их». Если люди узнают, что таким подстрекательством стали заниматься их соседи, они оторвут ребятам головы. Или самостоятельно толкнут в лес, таким жестоким способом доказывая, что бороться не получится. «Если хочешь можешь только играть. А я буду петь и быть лицом нашей группы», — неужели, Чонсу так в себе уверен? А как ему быть неуверенным, если он уже несколько раз избегал Слендермена в его же лесу? Но, может, они могут просто записать песни и не показывать, что исполнители — они? «Людям нужно видеть, что у наших песен есть и лицо тоже. Это поможет им поверить», — Гониль не заметил как зашёл в школу и дошёл до музыкального класса. Чан и Гаон заметили его ещё в коридоре, значит, бежать некуда. Чонсу сидел за новым синтезатором, купленным школой после того, как они пожаловались на поломку. Он широко улыбнулся, увидев всё ещё хмурого Гу. «Я не боюсь, поэтому могу заходить в лес. У нас есть доказательство, что я могу. Я хочу помочь и остальным», — его уже не переубедить. Он готов бороться любыми способами, рискуя собой, своей жизнью. Он готов зайти в лес сколько угодно раз, он готов принять ненависть всего города, чтобы потом провести их всех к свободе. — Гониль, начнёшь? — даже сидя за барабанной установкой парень всё смотрел в одну точку и думал. Сомневался до последнего, но в глазах блондина не мелькало ни капли страха все те дни, которые они были знакомы. И сейчас, только-только перестав напевать под нос текст первой песни, он уже готов начать её петь. В школе, где их может застукать любой. Чонсу просто знает, к чему идёт и верит в это. Как и на любой репетиции, удар палочки о палочку положил начало песне.

***

Пока Хёнджун отдыхал дома, Сынмин продолжал ходить в школу. Каждый день он порывался уйти пораньше, чтобы проведать друга, но, как назло, родители находили ему неотложные дела сразу после уроков и до самого вечера. Как ни странно, большинство дел были связаны с Юной или семьёй Шин. Видеть девушку стало слишком тяжело, как и переносить её прикосновения и взгляды, спокойно реагировать на любые её слова. Она не делала ничего необычного, и от этого становилось тошно. Мысли о том, что она с самого начала видела в нём своего будущего мужа не выходили из головы. Их разбавляли только проклятия своей же глупости. Как за всё это время он так и не понял, зачем его познакомили с этой девушкой? Одна мысль о женитьбе пугала его не меньше легенд о покровителе. Парень, только недавно нашедший способ не дрожать от страха каждую секунду, не готов был распрощаться с этим. Но, связав себя узами брака с такой девушкой как Юна, Сынмин мог забыть о вечеринках и друзьях. Об этом ему напоминали родители при каждом удобном случае, да и он видел это сам. А что, если у них родится ребёнок? Эту мысль О отгонял от себя всеми силами. Он сам всё ещё чувствовал себя маленьким ребёнком, боящимся каждого шороха и геройствовавшего перед друзьями. Более того, он и был ребёнком. Он не сможет воспитать новую ячейку общества, как бы ни старался. Он не сможет научить его тому, чего не умеет сам. Парень слишком рано открыл для себя алкоголь. В его комнате давно стояла бутылка высокоградусного напитка, оставленная на случай, если на его вечеринке друзья выпьют все запасы. Бутылка не дождалась своей вечеринки, открытая посреди рабочей недели. Сынмин сидел один в темноте своей комнаты и пил, желая ни о чём больше не думать. Гости ещё не успели уйти из их дома, но парня это не волновало. Он глотал алкоголь без закуски, морщась через раз и не замечая, как кто-то стучится в дверь. — Мини, что ты делаешь? — парень чуть не подавился, услышав эту форму своего имени. Пока он пытался прийти в себя и откашляться, девушка прошла в комнату и прикрыла дверь. — Что-то произошло? — Уйди, — всё ещё кашляя, парень махнул рукой с бутылкой в сторону двери. Алкоголь успел ударить в голову, и страх отступил на второй план. На первом плане осталось детское желание остаться одному в безопасности или начать истерику, если не удастся получить желаемое. — Мини, отдай бутылку, пока родители не увидели, — она попыталась забрать булытку из чужой руки, но чуть не получила ей же в живот. — Выйди из моей комнаты нахуй, — он хрипел, едва открывал рот, не трудясь, чтобы его речь была понятной, и размахивал руками. Юна отпрыгнула в сторону, избегая вылетающих из бутылки капель спиртного, пока парень не собирался успокаиваться. Сейчас он чувствовал себя свободным от своих обязанностей перед ней. Сейчас он мог сказать что угодно, не жалея об этом. — Юна, вам пора, — кто-то из родителей Сынмина, похоже, поднимался на второй этаж и девушка досадливо вздохнула. — Сиди тихо, чтобы тебя никто не увидел, — наказала она парню. — Свали отсюда, — перебил её Сынмин, делая очередной глоток. Он услышал, как стук каблуков Шин поспешно отдаляется от него. — И дверь закрой! Оставшись в одиночестве, парень рассмеялся. Нашла, о чём заботиться. Ну, застукают его родители в таком состоянии, и что? Может, им будет так стыдно, что они отменят все свои планы с женитьбой. А может, вообще изолируют его в этом доме, и он сойдёт с ума от одиночества. Всяко лучше, чем продолжать жить как сейчас. Всяко лучше, чем исполнить планы родителей. Смех быстро сменился слезами. Какого чёрта жизнь с ним творит такое? Что за хрень он сам творит со своей жизнью? Как родителям удалось завести опасающегося всего на свете сына в эту ловушку? Наутро он выглядел как последний алкоголик. О едва вспомнил, как бил кулаками стол, стены, себя, захлёбывался в слезах и крике, который не мог вырваться наружу. Удивительно, что с приличными людьми может сделать одна ночь. Или одно осознание. Голова болела, и прихорашиваться не хотелось совсем, не говоря уж про уборку в комнате. Парень едва успел к первому школьному уроку, пропустив перед этим семейный завтрак и пройдя весь путь до окраины пешком. Как и последнюю пару дней, с ним пытался заговорить только Джисок. Он говорил весь бред, что накопился в его голове, не ожидая ответа от друга. Когда речь в третий раз зашла о музыкальной группе, организованной старшеклассником Бан Чаном, на телефон Сынмина пришло сообщение. Мама, 11:12       Поговорим, когда придёшь домой. — А когда у вас там… репетиция? — в голове парня что-то щелкнуло, пока он смотрел на это сообщение. — Завтра после уроков, — Квак, кажется, ничего и не заметил, говоря ещё что-то про Чонсу, Гониля, Джуёна, посапывающего за соседней партой. Сынмин не слушал, понимая, что сегодня домой не вернётся. «Спасибо, что не ненавидите меня», — хотел сказать Сынмин, заходя в квартирку семьи Хан. Он сам ненавидел бы себя на месте родителей Хёнджуна, но они, кажется, были даже рады видеть его в своём доме. Хёнджун сидел в своей комнате, листая книгу, но, кажется, совсем не вчитываясь в написанное. Он тут же отложил книгу, увидев друга. — Не думал, что ты придёшь, — он удобнее устроился в кровати, освобождая на краю место Сынмину. — Я тоже, — он вдруг вспомнил свои подозрения относительно аварии, в которую попал друг. Те несколько дней, которые они не виделись, были настолько загруженными, что в какой-то момент эта мысль просто вылетела из рыжей головы. — Тебя не сильно ругали за то, что ты в школу сбежал? — Ну, ругали, конечно. Теперь просто постоянно следят за мной, — они помолчали. За этот год между ними выросла пропасть, которую только предстояло преодолеть. Но они ведь смогут, как сделали это в начальной школе. — Что в школе нового? И Сынмин начал рассказ. Говорил про уроки, про учителей, про то, что за партой Хёнджуна в их старом классе всё ещё никто не сидит. Рассказал про Джуёна, Джисока и Гониля. Упомянул и Чонсу, но смолчал про его историю. Хёнджун слушал внимательно, без тени грусти, которая отражалась на его лице в коридоре школы, где он впервые увидел эту компанию. — Джисок сказал, они музыкальную группу собирают, — парень не знал, сколько уже говорил. Он был рад просто делиться со старым другом всем подряд и наконец-то чувствовал лёгкость в душе, не прекращая болтать обо всех незначительных вещах прошедшего года. — Они и меня зовут. У них завтра репетиция, можем вместе сходить, если твои родители разрешат. Он замолчал, вспоминая другие истории, но ничего не приходило в голову. Неужели он уже рассказал всё самое интересное? Сколько же они сидели так? — А та девушка? — Хёнджун, уже долгое время молчавший, поёрзал в кровати. — Юна? — Сынмин задумался. Как он может представить её другу? Как подругу? Но она же ей не является. Как будущую невесту? Парень поморщился, не желая признавать это. Мысли про будущее вломились в его мысли, пробив собой черепную коробку. Обломками костей завалило всю голову так, что от неприятных размышлений уже некуда было деться. Их некуда выкинуть и прокручивать их в голове приходилось снова и снова, вспоминать прошедшую в пьяном угаре ночь, стыдиться слёз и снова жалеть себя за не сложившуюся жизнь. О сам не заметил, как все его эмоции отразились на лице, не укрываясь от Хёнджуна. — Давай сходим на репетицию, — Хан попытался разрядить обстановку, но встретил лишь взгляд, полный ненависти и боли. Как ему вернуться в прошлое, чтобы никогда не познакомиться с Юной? Как ему вернуться в прошлое хотя бы на пару минут, чтобы никогда не вспоминать о Юне?