2
19 октября 2023 г., 18:00
И целовать те окровавленные губы И умирать, мечтая лишь о нем
***
Я всегда думал, что нельзя сделать ночь более темной. Она и без того является черной, в ней и без того не видно ничего, и сколько бы не добавляй черной краски, цвет не изменится. Так мне казалось до того, что случилось тем утром, когда я вернулся из дома Чонсона, не сомкнув всю ночь глаз и размышляя о своей ненависти к людям, причинившим слишком много боли моему любимому человеку. В то утро я еще верил в то, что темноту, в которой я живу всю свою жизнь, в которой живет Чонсон, и жили мои родители, и в которую пробиться смогла только яркая улыбка Чонсона, сделать еще темнее просто невозможно. Пока не получил звонок от матери. — Чонвон, здравствуй. — привычная сталь, выработанная годами и закрепившаяся в голосе мамы, больше не удивляла, не причиняла боли и не напрягала. Зря. Привыкать к плохому — обязательное правило. Если хочется выжить в стране, где по улицами ходят не люди — их тени, — без этого будет невозможно. Поэтому приспосабливаться учат еще с детства. Меня учили тоже, но к тому, что сказала мне тем утром моя мать, на сталь в голосе которой я опрометчиво не обратил внимания, подготовлен не был. — Здравствуйте, мама. — уже по тому, что она звонила мне в столь ранний час, можно было догадаться, что что-то не так. Можно было напрячься и подготовиться мысленно, можно было собрать все силы в кулак и выстроить вокруг сердца крепкую стену. Но я… я, как всегда, поступил слишком опрометчиво. Ведомый эмоциями остаточными с ночи, мыслями о Чонсоне и боли, которую тому пришлось стерпеть из-за какой-то мелочи, я и напрочь забыл о том, что здесь всегда нужно быть начеку. Один неверный шаг — погибель. — Как вы? — ночные слезы до сих пор неприятно стягивали кожу, а тепло чонсоновых рук ощущалось все еще слишком отчетливо. Как в таком случае я мог думать о чем-то, кроме него, как мог сконцентрировать свое внимание хоть на чем-нибудь, кроме мыслей о том, когда удастся вновь оказаться в теплых объятиях любимого человека? — У нас все хорошо, Чонвон. Моя мама работала в доме высокопоставленных чиновников, практически жила там, уходя ранним утром и возвращаясь темной ночью. Платили неплохо, обращались как с домашним скотом или своей собственностью. Вся семья Ян служила им, на самом деле. Отец был убит когда-то давно за непослушание — отказался платить за украденный кем-то кусок мыла, заставив при этом свою семью отплачивать чиновнику Киму своей жизнью. Я когда-то тоже работал в их доме, еще будучи маленьким ребенком помогал маме держать дом чистым или работой в саду. В школу ходил тогда, когда мне разрешали хозяева. А теперь вот, работаю на их заводе, получаю гроши, но не жалуюсь, — благодаря такой своей жизни смог повстречать Чонсона. Чонсон устроился на этот завод за год до того, как сюда перевели меня. Содержать маленькую сестру и себя ему было необходимо после казни родителей. Чеён забрала бабушка со стороны матери, девятилетняя девочка просто не могла, по словам госпожи Чон, жить с двадцатилетним парнем, Чонсон бы попросту не смог ухаживать за ней должным образом. Поэтому девочка осталась в Кэсоне, а ее старший брат перебрался в столицу в поисках работы. Благо, жильем нас всех обеспечивали. Небольшая комнатка со скудной старой мебелью, смежная с ней кухонька, небольшая ванная комната. Нам большего нужно и не было, — это мы поняли оба спустя уже пару месяцев работы вместе. — Только вот… — мама почему-то мешкается, впервые в ее голосе дает слабину сталь и уверенность, впервые я слышу беспокойство и дрожь в словах матери, впервые от голоса в трубке во мне что-то дергается. — Чонвон, ты уже довольно взрослый. Тебе в этом году будет двадцать пять и… Чонсон вел себя сначала холодно, с опаской смотрел на нового работника, которого должен был обучать в первые дни. Затем немного оттаял, когда я, беспокоясь о своем наставнике больше, чем о самом себе, без страха быть наказанным признался управляющему в том, чего не делал на самом деле. Меня тогда наказали, помню, руки были в крови из-за плети, заживало долго, но Чонсон тогда ночью пришел в мой дом сам — с аптечкой в руках и неясно откуда раздобытыми печеньями в знак извинений. Чувствовал себя виноватым, ведь я заступился именно за него. Не сделал бы этого, наверное, не узнай за пару дней до случая о маленькой сестре и бабушке, за которых Пак был в ответе. Я же был в ответе лишь за себя, поэтому решение принялось легко. — Госпожа спрашивает у меня каждый день, когда ты собираешься жениться, Чонвон. Мир замирает. Как и в любой другой раз, когда мама задавала мне этот вопрос, ведомая любопытством и желанием нагадить наших «хозяев». Этот вопрос — ненавистный и причиняющий в одну секунду слишком много боли — задавался относительно часто. И я бы понял, возможно, если бы не был так сильно влюблен. Сейчас же мне больше всего на свете хотелось сбежать. Вместе с Чонсоном, оставить все и убежать, настолько далеко, чтобы никто не мог найти. Не знаю, существует ли где-то на свете такое место, где я мог бы открыто держать своего любимого человека за руку и защищать без страха все усугубить, но, думаю, всяко лучше, чем находиться поблизости от людей, называющихся близкими, но задающими вот такие вопросы. Как мне сказать матери, что жениться мне не хочется? Как объяснить каждому в этом мире, что единственным человеком, кому на палец я готов надеть кольцо — мой бывший наставник, нынешний коллега и сосед? От безысходности хочется кричать, но — запрещено. Портрет лидера страны, у которого, казалось, есть уши и глаза, висел прямо напротив. Напоминая еще раз о моей никчемности и невозможности изменить хоть что-то. — Мама… — Чонвон, я нашла для тебя хорошую невесту. Сегодня вечером будь готов. Я договорилась о встрече. Рассказать Чонсону я не решаюсь. Думаю оставить на потом, когда наберусь смелости и буду в силах контролировать слезы и дрожь в голосе. Ближе к окончанию рабочего дня я теряюсь среди толпы работников и выскальзываю через черный выход на темнеющую улицу. Пара глубоких вдохов — и руки дрожат уже не так сильно. Чонсон меня простит за это, я уверен. Прощу ли я себя сам — неважно. Главное сейчас добежать до своей лачуги и успеть подготовиться до звонка матери. Я стараюсь не обращать внимания на горящие легкие и сковывающий льдом их и все мои конечности ужас от осознания того, куда спешу и зачем. В какой-то момент думаю вернуться обратно и рассказать все Чонсону, попросить прощения и прильнуть к суховатым губам своими обкусанными, почувствовать тепло его тела и понять, что зла он на меня больше не держит. Но… оказываюсь у двери своего обиталища слишком быстро. Рабочая рубашка летит в ворох грязной одежды, и вместо нее надевается новая, подаренная на прошлое день рождение Чонсоном. Я собираюсь в спешке, стараюсь не обращать внимания на тень фигуры, проскользнувшую мимо моих окон, слишком близко для кого-то из соседей, так, как делает это только один человек. Но Чонсон больше никаким образом не дает о себе знать. Не стучится настойчиво в дверь и не подкидывает никаких бумажек с вопросами. Звонка от него не поступает тоже. Из нас двоих он всегда был более терпеливым и продуманным. Всегда просчитывал каждый свой шаг и старался действовать осторожно — свою роль сыграла непростая участь родителей. Когда поступает звонок от матери, я отвечаю не без тяжести на сердце и чувства вины по отношению к Чонсону. Чувствую себя самым лживым предателем, когда говорю матери о том, что ждал ее звонка, и когда прихватив со стола портфель направляюсь к выходу. Невестой оказывается дочь маминой соседки. Я был с ней знаком в детстве, но знал о ней только то, как ее зовут. Сейчас же мне приходилось сидеть перед ней и улыбаться ее матери, пока моя собственная хвалила меня и называла трудоголиком, обещала им, что совсем скоро меня ждет повышение на работе, хотя это и было чистой ложью, и предлагала сыграть свадьбу как можно скорее. Дату выбрали. Первое воскресенье августа. То есть чуть больше, чем через месяц. В тот день я узнал дату своей смерти.
