Through the darkest nights we walk together

Я не выдерживаю на пятый день. Устаю утром улыбаться Чонсону, что прокрадывался незаметно через заднюю дверь, соединяющую территории наших домов, чтобы мы могли провести немного времени вместе, а затем вновь вести себя словно чужие, не решаясь в сторону друг друга посмотреть даже. Я устаю каждый день сбегать с работы через черный выход, и не открывать дверь, что находилась в задней части моего дома, сразу же по возвращении. Эти пять дней проходят кое-как. Я не замечаю, как они пролетают, но в тот же момент, они кажутся целой вечностью. Из слов своей матери, которую за эти несколько изнурительных дней я видел, кажется, больше, чем мне случалось ее видеть за всю мою жизнь, я понимаю одно — свадьбы мне не избежать. О своей будущей жене узнаю я тоже не так уж и много. Наши семьи — как и любой человек в этой безбожной, бесчувственной стране — считают, что главное — не позволить никому допустить и плохой мысли о нас. Молодой мужчина жениться должен не позже двадцати пяти лет, для девушек же порог всегда был гораздо ниже. Поэтому главной целью становится свадьба, то, что двое людей, обязанных в скором будущем связать себя узами и жить под одной крышей, чувствуют и думают насчет друг друга, — никого не волнует. Мою будущую жену, видимо, тоже. Она кажется очень воодушевленной скорым замужеством, и за короткие сроки успевает подружиться с моей матерью. Со мной она практически не общается, и это тоже становится неким катализатором. Я не выдерживаю на пятый день. И вместо обещанного ужина с матерью и будущей женой в доме своей родительницы выбираю небольшую комнатку, дверь которой всегда открыта для меня. Когда я захожу Чонсон оказывается спящим на полу. Прижав к груди подаренную мной рубашку и уткнувшись носом в ее ворот, он лежит, свернувшись в маленький-маленький клубочек, ничем не укрытый и продрогший из-за неприятной погоды. Мне на глаза напрашиваются слезы. Уставшему от всей этой внезапной мороки со свадьбой, соскучившийся безумно по любимому человеку, желающий вернуть время в спять и остановить его, чтобы никогда не получать от родительницы тот самый звонок. Проходит всего пять дней, но по ощущениям — целая вечность. Каждая минута без него — целая вечность. Это становится ясным в тот момент, когда за небольшим окошком начинает темнеть стремительно, а я не сдвигаюсь с места, так и застыв за наблюдением мирно сопящего Чонсона. Из моего окна открывается практически тот же вид, но земля вокруг солнца движется в сотни раз медленнее, иногда и вовсе будто застывает. С моей будущей женой оно тоже застывает будто, тянется медленно слишком, будто со скоростью слизняка и давит очень сильно. После ее дома каждый раз хочется сдереть с себя кожу и заснуть крепким сном. Она мне не нравится совсем. — Чонвон? — в одном этом слове столько недоверия и сомнения. И слава богу не относящихся ко мне. Я бы этого не выдержал ни в коем случае. — Что ты здесь делаешь? — Ты не рад меня видеть? Одной лишь встречи взглядами хватает для того, чтобы я понял — как раньше уже не будет, как бы я не сожалел сильно, но не в моих силах хоть что-то исправить. Только если отказаться от навязанного кольца и уговорить Чонсона сбежать. Только вот куда? Из страны никак не убежишь, да и Чонсон без сестры — никуда. А в любом другом уголке страны слишком рискованно, если найдут — очень мала вероятность, что оставят в живых. Эти мысли проникают в мою голову на пятый день моего навязанного избегания Чонсона, и подталкивают меня все ему рассказать. Предложить свои варианты выхода из ситуации и выслушать то, что скажет тот, кто всегда был намного умнее и сдержаннее меня. И я говорю ему. Обхватив его продрогшие и не до конца излечившиеся пальцы своими, сев очень-очень близко к нему — настолько, чтобы колени соприкасались друг с другом, — и заглядывая обязательно в глаза, чтобы прочитал все мои эмоции и не думал сомневаться в чувствах к нему. Я рассказываю ему, вываливаю все как на духу и очень-очень долго прошу прощения за то, что избегал все эти пять дней. А Чонсон… Чонсон смотрит в мои глаза тоже, и я в его взгляде читаю слишком много тоски. Прослеживаю ее также в его нежнейшем поцелуе и по приложенной к щеке ладони, в его тяжелом дыхании и по прислонившемуся к моему лбу. Эти пять дней, оказывается, тяжелыми были не только для меня, однако мысли насчет моей скорой свадьбы у Чонсона оказываются совершенно моим противоречащими. — Не смей им перечить, слышишь? — выдыхает в тот вечер он мне в губы и тут же оставляет на них еще один поцелуй. Будто бы извиняясь за то, что обжег их своими неосторожными словами, за то, как жестоко прошелся по ним своим горячим дыханием, но не получая в этот раз ответ. Я так и застываю пораженный услышанным и с бескрайним желанием зажать в миг уши. — Делай так, как они говорят… — Что ты такое… Его слова продолжают бессердечным хлыстом проезжаться по моей израненной душе, совсем меня не жалея. Будто бы нет у меня тоже сердца, будто бы не знает он, как сильно не хотел бы я слышать от него эти слова. — Чонвон, послушай, — кончик его языка проходится по моим губам, когда в нервном движении пытается смочить пересохшие губы. Тоже волнуется, подмечаю я про себя, но все равно не могу подавить просыпающуюся внутри злость. — Так будет лучше для всех. Для тебя будет. В его глазах прослеживается заметная паника, и она, скорее всего, связана с завязанными за спинами руками у нас обоих. И на долю секунды я допускаю себе мысль о том, что возможно он может быть прав. Мой Чонсон может быть прав, советуя мне жениться на какой-то незнакомой мне девушке, чье имя я даже не могу запомнить, и самолично отдавая меня в чужие руки. Возможно, мой Чонсон прав, говоря, что так будет лучше для всех. Но я ему не верю. Потому что уверен точно, что без него мне «лучше» никогда не будет. — Нет… — Ты женишься, у тебя будут дети, хорошая работа, тебе не придется больше работать в этом грязном месте… — Замолчи… В его словах и правда был смысл, ведь госпожа моей матери обещала мне повышение в случае женитьбы. Однако это никак не усмиряло во мне обиду и чувство, будто меня предали. Предал самый близкий и самый любимый человек. Мой Чонсон. — Ты не будешь бояться держать своего любимого человека за руку, только подумай. Больше не будешь бояться быть пойманным каждую секунду. Будешь жить в хорошем доме, в хорошем районе, Чонвон-а… Но слух мой улавливает только начало его слов, понимаете? В те времена темперамент мой был не из легких, слишком вспыльчивый и не усмиренный еще взрослой жизнью. Слишком, в какой-то степени, ребяческий. Поэтому я ему договорить не позволяю. — Правда думаешь, что я смогу так легко ее полюбить? — Нет, Чонвон. То есть… я знаю, что это непросто, но, возможно, в будущем. Через несколько лет. Я уверен, вы… Оглушительный хлопок эхом раздается в маленьком помещении, обустроенном под спальную комнату. Ладонь жжется от сильного удара, глаза — из-за неконтролируемо скатывающихся по щекам слез. Я дышу тяжело и неотрывно наблюдаю за такими же полными слез глазами, в мои не смотрящими. Не выдерживаю долго и тоже увожу глаза, чтобы не видеть чужой покрасневшей щеки и болезненно поджатых губ. Стараюсь не думать пока что о том, что собственными руками сделал ему, моему Чонсону, больно. — Уходи, Чонвон. Звучит приговором, выстрелом в небо. И я срываюсь с места. Не оглядываясь и полыхающей ладонью стирая с лица все новые и новые слезы. Я не смотрю назад, когда влетаю в заднюю дверь своего дома. Не оглядываюсь, не спешу вернуться обратно и извиниться. Потому что обидно очень и больно. Потому что ладонь жжется до сих пор, и душа кровоточит от беспощадных ударов хлыстом. Чонсон, возможно, хотел как лучше, однако не подумал, что… лучше мне только рядом с ним. Мы не говорим неделю, и уже спустя семь дней я, как послушный любовник и донсэн, уже выбираю точную дату, когда смогу надеть на палец своей будущей жены кольцо. Мне остается жить ровно двадцать восемь дней.