Through the darkest nights we walk together

Кольца, которые нам дарит моя мать, сохранившиеся еще со времен их с отцом свадьбы, приходится надеть уже на помолвке. Как молчаливое заявление о том, что, да, совсем скоро семьи Ян и Чон будут связаны одной из крепчайших связей. Серебряное и потертое временем обручальное кольцо жжется очень сильно. Под тяжелыми взглядами, заинтересованно разглядывающими безымянный палец правой руки, из-за расспросов в моменты, когда не смотрит никто, из-за одного конкретного взгляда, который ощущается всегда на лопатках и на затылке, но никак не цепляется за мои глаза. Спустя чуть больше недели после случившегося в доме Чонсона мы все еще не разговариваем. На работе стараемся не пересекаться и лишь пару раз за столько дней стоим рядом утром во время переклички. Это происходит совершенно случайно, и избежать не случается возможности. И в эти моменты я, несмотря на бешено колотящееся сердце и подрагивающие от волнения и сильной обиды пальцы, греюсь о тепло, излучаемое его телом. Впитываю в себя каждую нотку его аромата, боковым зрением стараюсь вцепиться в черты родного лица. Так проходит чуть больше недели, да. И продолжалось бы, наверное, еще больше, если бы не один случай, в котором во время обеда нам приходится сидеть за одним столом в силу не имеющихся больше мест, ведь опоздали оба. С нами вместе сидят еще два парня, тоже приблизительно нашего возраста. Один из них новенький и молодой еще, не успевший прогнуться под строгим контролем вышестоящих лиц, слишком любопытен и в какой-то мере по-наивному глупый. Его зовут Донмин, он садится напротив меня, заранее спросив разрешения сесть с нами и получив от всех троих молчаливый кивок, после чего долго прожигает железяку на моем пальце внимательным взглядом. За столом царила тишина, и, кажется, никто, кроме меня и Чонсона напряженности в воздухе не ощущал. Парень, сидящий слева от меня молча доедал свою порцию, не обращая ни на что внимания, а Донмин был слишком занят разглядыванием моего кольца, поэтому мои редкие взгляды, обращенные на Чонсона кроме меня никто и не замечал. Его — тоже. Возможно, потому, что их и не было. — Моя мама всегда говорила, что завидовать — плохо, но, хен, — у паренька глаза горят, когда я поднимаю на него свой взгляд, и замечаю это вновь только я, потому что Чонсон и второй парень словно бы и не слышат, что кто-то рядом с ними вдруг заговорил. Я понимаю, что обращаются ко мне, когда вновь замечаю чужой взгляд, вцепившийся в мою правую руку. — Прости, но тебе я точно завидую. Я перехватываю ложку левой рукой, правую — под внимательным взглядом — опуская под стол на колени, и ёжусь от внезапной дрожи, прошедшейся по всему телу. — Нечему завидовать. — все же удается выдавить мне под внимательным горящим взглядом. — Как это, нечему? У тебя есть невеста, — у Донмина на лицо лезет широкая улыбка. А мне ее хочется вмиг стереть. Хочется закричать и попросить замолчать. Не говорить ничего об этой девушке, не завидовать, не смотреть на кольцо несчастное, не пытаться быть со мной дружелюбным. Не обращать внимания Чонсона на меня. Не сейчас. Не из-за этого. — Кольцо даже есть. Это чудесно. Она, наверное, красивая, да? Я поднимаю голову, потому что макушка прожигается, его взгляд я узнаю из тысячи, даже если не увижу — узнаю. Мы встречаемся взглядами, впервые за более, чем неделю. Это служит отправной точкой. Для участившегося дыхания, для забившегося словно со скоростью света сердца, для желания сбежать и не видеть никого, проехаться кулаком с этим самым несчастным кольцом по лицу в миг ставшего ненавистным Донмина. Совершенно не так в этот момент действуют на меня прекрасные глаза Чонсона, они будто сжигают меня заживо, делают больно очень и наливают глаза соленой жидкостью. Я отвожу взгляд первым. Чтобы никто вдруг ничего не заподозрил, чтобы сердце перестало биться так громко, приглушая даже голос паренька, обратившего его внимание на мою помолвку, чтобы пожар внутри потух и не было так больно из-за сгорающей плоти. Чтобы соленая жидкость не вылилась реками на мои щеки, марая их и выдавая меня с головой. Чтобы никто вдруг ничего не заподозрил. Я вновь ухожу домой первым. Вновь теряюсь среди толпы работников, когда замечаю пристальный взгляд его каштановых бездн и несколько попыток приблизиться ко мне после обеда. Я тенью проскальзываю на прохладную дождливую улицу и быстрым шагом несусь в сторону дома. Не оглядываюсь, заведомо зная, узнавая чонсоновы шаги за своей спиной. Но хочется. Повернуться, увидеть, что это не он, накричать и потребовать не идти походкой его. Не сбивать с ритма и без того сошедшее с ума сердце, не делать мне больно, поселяя в моей голове мысль о том, что это все выдумки. Выдумки чертового влюбленного в Чонсона до беспамятства всего моего естества. Выдумки — ведь он попросил меня уйти в тот день, не смотрел в мою сторону больше недели, не приближался, не приходил ко мне домой, не проходил близко к моим окнам, не называл своим и даже не показывал, что любит. Будто я в миг перестал существовать для него. Будто пощечина та, о которой я жалею по сей день, похожими на которую я одаривал себя в тот вечер, стала концом его бескрайней — по его словам — любви. Будто помолвка моя действительно была самым лучшим исходом для всех. Для него тоже. В моем доме уже больше недели холодно, но я практически этого не ощущаю. По сравнению с моей оледенелой кожей и промерзшими внутренностями даже холодный пол кажется мне слишком горячим. Я падаю на него сразу же, как переступаю порог дома. Соленая жидкость все же покидает мои глаза, затапливая, кажется, все вокруг. Оставляя свои следы повсюду, будто бы заменяя все, что меня окружает, и заполняя собой всего меня. Я теряюсь, перестаю что-либо слышать, видеть, чувствовать. Не замечаю тень фигуры, прошедшей слишком близко к окну моего дома. Не слышу шагов, приближающихся к задней двери — нашей общей. Не слышу голоса, зовущего меня по имени тихим шепотом. Опять слишком продуманно и осторожно. Чтобы никто не услышал, не увидел, не заподозрил. Я нахожусь, когда его руки заменяют соленую жидкость на моих щеках. Когда теплая кожа их касается моей холодной и греет ее, избавляя от ледяных капель. Когда одно его нахождение рядом осушает океан соленый, затянувший меня в свои глубины и спрятавший от всего мира и от него тоже. Когда его теплые губы касаются моих, позволяя вдохнуть впервые за, кажется, вечность. Вдох. Выдох. Чонсонов тихий шепот, обжигающий кожу, и большие ладони, поглаживающие по лопаткам, — действуют совершенно не так сегодня. И это меня пугает. Словно бы обнимает меня совсем не мой Чонсон, словно бы тепло его не знакомо мне совершенно, словно я оказался в цепких руках своей невесты, которую не люблю. Что это такое? Почему мне тяжело дышать? Будто бы и не осушал он океаны для меня, не вытаскивал из холодной воды и не грел в своих объятиях. Я теряюсь вновь. В страхе показаться слишком жалким, в своей любви к Чонсону и его огромных ладонях. Мой Чонсон. — Чонвон-и, это я, пожалуйста, — шепчет он мне, но я все равно не слышу, даже если ощущаю его горячее дыхание на своей коже, даже если знаю, что это он. Продолжаю отталкивать и отстраняться. Выпутываюсь из рук не своих и забиваюсь в угол. Смотрю подбитым зверьком на любимого человека, стоящего совсем-совсем близко, такого родного, но за эту неделю успевшего стать каким-то не моим. Я не понимаю… В чем же заключается причина? Что же это такое, что разъедает сейчас мою грудь изнутри, не позволяя подпустить его ближе? Я знаю, что люблю его все еще, я это чувствую сквозь страх и впивающиеся в легкие ребра, я знаю, что он все тот же, в нем не видно никаких изменений, он все тот же, что и неделю назад, и смотрит на меня тоже похоже. Но все равно подпустить не могу. — Чонвон… — Зачем ты пришел? — срывается с губ само по себе, бесконтрольно. Пускай он простит за это, я не хотел быть с ним грубым. Это не я — кто-то внутри меня темный и шепчущий гадости мною управляет. Мои чувства пытается затмить собою, не позволяет протянуть к нему руки и попросить обнять. Это он его оттолкнул — не я. Он убегал от него. Он Чонсона в тот день ударил. — Я… — его глаза, самые красивые на свете глаза, смотрящие разбито, умоляющие позволить подойти, полные слез и все той же бескрайной любви, они опускаются в пол и тянут. Тянут за собой и его, его колени, с глухим стуком опускающиеся на холодную поверхность. У меня перехватывает дыхание. — Я был неправ… — Что ты… — Мне так жаль, Чонвон. Прости, я… — Чонсон… — Я сказал то, что не должен был, мне так жаль, Чонвон-и. И снова соленая вода вокруг, окружает, тянет на дно свое и топит. Но теперь она не моя, и от этого страшнее в разы, за себя, за него — в первую очередь. Я не хочу, чтобы Чонсон потерялся тоже. — Хён, пожалуйста… — мне страшно, мне так страшно, но я все еще не могу пошевелиться. И его слезы топят нас обоих, капая одна за другой на холодный пол и превращая его в целый бушующий океан. Безжалостный, жуткий и зловещий. — Я не смогу… — от этого дрожь пробегает по телу и губы кривятся в беззвучном рыдании. Я понимаю его слова по-своему, но все еще не могу ничем помочь. Мне не позволяют протянуть ему руку и спасти из глубин соленых вод. — Не смогу без тебя. Мне плохо, Чонвон-и. Мне так плохо… Я впервые вижу его такого. Плачущего, содрогающегося всем телом, разбитого настолько, стоящего на коленях. — Пожалуйста, не… откажись, пожалуйста, от этой женитьбы. Я… — расстояние между мной и ним рассекается легко. Воды расступаются, пропуская меня. Руки, сжимающие все мои конечности, ослабляют хватку. Я сажусь рядом с ним. Плечи наши трясутся в унисон, ресницы роняют слезы одновременно. И от этого почему-то легко. — Умоляю тебя, Чонвон. — Хен, я не… — Я так сильно люблю тебя, ты знаешь? — я киваю, когда понимаю, что он это увидит, когда траектории наших взглядов пересекаются, когда ладонь его сжимает мою умоляюще, когда сердце мое замирает от переполняющих его чувств. От любви к нему. — Знаешь, ведь? Кивок. Губы его на моих. Слезы, смешивающиеся и капающие на пол вместе. Пальцы переплетенные и чувствачувствачувства. На двоих разделенные, но все еще слишком сильные. Читающиеся в осторожных поцелуях и глазах его разбитых и самых красивых все еще. Чонсон, я надеюсь, знает, как сильно я их люблю. Они прекрасны. — Мне было так плохо без тебя… Хуже, чем если бы умер. Не прогоняй меня больше, пожалуйста. Мне все равно, что мне сделают. Не важно, как сильно будут ненавидеть. Мне и твоей любви хватит. Как и он. Как и наша любовь.