5
25 октября 2023 г., 18:00
И уносясь душою по проложенному им пути
Мечтать о том, чтоб только лишь найти
***
До свадьбы остается чуть меньше месяца. Я стараюсь не говорить о ней с Чонсоном, а он — видимо это понимая — тоже не поднимает эту тему. И хоть в жизнях обоих из нас она играет немаловажную роль, мы где-то на подсознательном уровне друг с другом договариваемся ее не обсуждать. Не потому, что не хочется давать ее какого-то решения, а потому, что знаем прекрасно, что решения никакого и нет. Отказаться нельзя, для этого нужна веская причина, не влекущая за собой волну ненависти и позора для всей моей семьи, рассказать правду — равно самоубийству. Как и преследованию обоих наших с Чонсоном семей до конца их жизней. Маленькую Чеён подвергать опасности не хотелось. Поэтому мы не говорим об этом. Все так же проводим вместе ночи, чаще всего в доме Чонсона, ведь в моем становится довольно опасно. После внезапного утреннего прихода моей матери пару дней назад, — особенно. Обиды не остается. Лишь желание нагнать все те дни, что мы провели порознь. Оно подгоняет нас в скорости шагов по дороге с работы домой, в резких, словно бы остервенелых движениях, когда освобождаем тела друг друга от одежды, в глубоких поцелуях — страстных и голодных до любви друг друга. Чонсон не отпускает меня ни на секунду. Словно бы ребенок годовалый, следующий за своей мамой везде, куда бы та не пошла, так и он — не отпускает моей ладони, когда мы находимся дома, и слишком часто для своего осторожного нутра мои глаза ловит своими на работе. — Я люблю тебя, — шепчет он каждый раз, когда между нами иссякают темы для разговоров, когда повисает тишина уютная и не звенящая, когда в сон клонит от ощущения сердцебиения чужого под левой лопаткой. — Я люблю тебя, — шепчу я в ответ, когда его руки устраиваются на моем животе, грея оледенелую все еще кожу и вжимая меня в горячую грудь. Сливая наши тела обнаженные в одно единое, запутанное конечностями и обвязанное красной нитью. В такие моменты становится слишком тепло внутри и спокойно, словно бы не бушует непогода за окном, словно не мы, просыпаясь утром вспоминаем о неминуемой женитьбе моей, словно не мы тянем улыбки на лицо, когда переступаем порог домов друг друга. В такие моменты кажется, будто все по-прежнему, и не было никаких ссор, никаких помолвок, никакой Чон Сэвон, никакой пощечины, никакой просьбы уйти. Словно бы не затапливали соленые океаны нас обоих, пряча на своем дне и не выпуская из цепких лап. В такие моменты мне думается, что все хорошо будет с нами, и не сможет никакая свадьба нас разлучить. И через месяц не придется нам искать других способов для встреч, и делать вид, будто незнакомы, и сдерживать себя во время моментов любви самой искренней и открытой, чтобы жена моя никаких следов присутствия в моей жизни кого-то другого не нашла. В такие моменты я просто размякаю в его руках, просто наслаждаюсь теплом и заботой, окутывающей меня словно теплое одеяло и греющей мою ледяную кожу. В такие моменты я плавлюсь, забываюсь и люблю очень сильно. В один из таких моментов начинается катастрофа. Когда они приходят, излучающие аромат смерти и пропитанные не своей кровью, я оказываюсь сидящим в чонсоновых руках и подрагивающим от переполняющих ощущений — от слишком умелых пальцев, от обжигающих поцелуев по всему телу, от чувств своих к нему и от его ко мне, передающихся через каждый его вздох. Чонсон, как и я не слышит, как вестники смерти стучатся в дверь моего дома, не отвлекается, двигаться продолжает во мне, вырывать из моих уст стоны и целовать каждый сантиметр моего тела. Когда шаги доходят до дома его, мы оба уже оказываемся дрожащими от удовольствия, не знающими еще, что это окажется нашим последним актом любви перед расставанием. Последними объятиями, последними поцелуями, последними признаниями в любви. Чонсон одевается в спешке, приводит дыхание в порядок — тоже. Открыв дверь только после того, как я проскальзываю в заднюю, следуя по своему обыденному пути и оказываясь в своем доме уже через считанные секунды. Зловещий белый конверт мгновенно окрашивается в черный из-за размывающихся перед глазами застывших чернил. Это было двадцать пятого июня тысяча девятьсот пятидесятого года. Спустя неделю после нашей личной катастрофы случилась общенациональная. Братья убивали братьев, матери оплакивали сыновей, отцы шли за сыновьями, а два самых обычных человека, везучих чуть более, чем все остальные, одетые в костюмы и сидящие на дорогих стульях, тянули канат. Приказ от одного из тех самых везунчиков. — Я люблю тебя, — сквозь размытые чернила и вновь тянущие меня на свое дно океаны я разглядываю его руки, ловящие меня в самый необходимый момент. Прижимающие меня крепко к нему, поглаживающие хаотично по волосам, спине и мокрым щекам. Заражающие и мои своей лихорадкой. Подгоняющие тоже трогать, успокаивать и запоминать. Я плакал в тот день очень много, рыдал словно младенец, не желая Чонсона отпускать, не желая видеть пробивающиеся через небольшое окошко лучи солнца. Я цеплялся за плечи Чонсона, вжимаясь своей грудью в его и желая стать его частью. Желая слиться с ним в одно целое, лишь бы не расставаться никогда. Не настолько жестоким и опасным способом. Утром нас ждали более мрачные, чем когда-либо улицы, лица, безликие люди. Нас с Чонсоном должны были забрать на следующий день, но многих увезли уже тем утром. Мужчин стало значительно меньше, женщины их провожали со скорбью и ничем не подкрепленной верой. В то же время почтальоны в военных униформах развозили свежие газеты. Заголовки гласили о великом деле, о воссоединении семей, о воссоединении нации. В то время, как братья убивали братьев… В то время, как два самых обычных человека, сидели на полу квартиры одного из них, обнимаясь крепко и не желая отпускать. Не зная, когда смогут вновь друг друга увидеть. Не зная, встретятся ли вообще. Но все равно обещая: — Это не конец. И: — Я обязательно вернусь, и ты вернёшься. По-другому никак. Чонсон гладил меня по голове. Прижимал ее к своей груди, пряча мое мокрое от слез лицо. Он крепко сжимал ладонями мои плечи и прятался сам в моих волосах. Пытаясь не показывать мне своих слез, пытаясь не выдавать своих подрагивающих плеч. — Я найду тебя обязательно. Обязательно. Я знал и верил. Ему, богу, о котором знать мне даже было не дозволено, в капельку справедливости, по ошибке затерявшуюся в безграничном океане гнили. Я верил. В каждый исход, который приводил меня к нему. В каждую следующую жизнь, в которой он бы меня обязательно нашел. В каждое его слово. Я верил. И этой верой прожил целых три года.
