6
27 октября 2023 г., 18:01
Найти, вцепиться намертво руками
Душою слиться на века
***
Три года, один месяц и два дня. Ровно столько длилась наша с ним разлука, и ровно столько времени я каждый день буквально выгрызал себе жизнь, вцепляясь в нее настолько крепко, как только мог в силу своих практически полностью иссякших сил. Три года, один месяц и два дня я искал в каждом новоприбывшем его лицо и каждый день читал списки павших, молясь все тому же богу, в которого верить не должен, чтобы не увидеть его имени. Его отсутствие в черных списках спасало, — день за днем я двигался дальше, подпитывался энергией от мыслей о том, что скоро — обязательно, совсем скоро — я с ним увижусь. Мне нужно было всего лишь выжить, всего лишь дождаться. И вот этот день настал. В родном районе, где провел большую часть своей жизни, практически ничего не изменилось. Все те же дома, все те же люди. То, что они — дома и люди — были полуразрушенными немного второстепенное. Главное, что все здесь, все живы и вернулись обратно в свои дома. Не все. В доме, напротив моего двое суток горел свет — и утром, и ночью. На заборе висела черная ленточка. Выводы делались сами. Сольюну было двадцать четыре, когда нас всех забрали на линию фронта. На два года младше Чонсона. Первый день возвращения домой проходит сумбурно. Я сначала очень долго сидел на ступеньках перед домом, потом — на кухне. А потом, когда мысли заполнили голову и унеслись не в том совершенно направлении, — решил сделать уборку. Удивительно, но наши с Чонсоном дома входили в маленький список тех, которые были полностью целы. Прошло больше шести часов прежде, чем я закончил — убрал тщательно пыль во всех комнатах, в том числе и в комнате Чонсона, и к концу дня мышцы ныли очень сильно, поэтому лечь спать показалось самым верным решением. Мыслей все еще было слишком много, большая их часть были неприятными. И, если честно, очень хотелось просто зарыться с головой в песок, чтобы никто не смог найти, спрятаться и, словно маленький ребенок, заткнуть уши руками и громко кричать. Так можно было бы избавиться от жестоких мыслей и перестать слышать несуществующие взрывы. Но спать под нескончаемым свистом пуль и грохотом бомб за три года успело стать если не привычкой, то довольно неплохим умением выживать. Поэтому заснуть не составило труда. Проснулся я от страха. Когда чья-то рука — смутно-знакомо горячая и мягкая — коснулась живота, глаза распахнулись сами по себе. Я резко вскочил с места и по привычке занес руки за спину, якобы чтобы ухватиться за оружие. Его там, очевидно, не было, и пришлось полагаться лишь на свои руки и приобретенную способность выживать во что бы то ни стало. — Чонвон, это я. — сквозь взрывающиеся снаряды и со свистом пробивающие горячую плоть пули, я все-таки смог расслышать его голос. Тогда он показался мне вестником моей же смерти. Но лишь на секунду. Уже в следующую я неверяще ринулся к коробочке со спичками, лежащей рядом на тумбе. Слабой искры хватило на то, чтобы я его узнал. За окном уже было темно, окна я зашторил сразу же, поэтому практически ничего разглядеть не удавалось. Глаза только начали привыкать к мраку, поэтому увидеть очертания родного лица без хотя бы небольшого огонечка не оказалось возможным. Спичка зажглась заученным движением. Я поднес ее к своему лицу, совсем рядом оказалось и его… Дыхание перехватило. Такое знакомое чувство, которое всегда поднимало голову, щекоча живот, когда я находился рядом с Чонсоном, вновь дало о себе знать. Фантомное, практически забытое, самое на свете лучшее. Он был все таким же красивым, как и три года назад, от него пахло спокойствием и безопасностью, несмотря на страх, в его глазах застывший. В его руках, в которые я бросился сразу, стоило только осознать его присутствие рядом, я смог вновь вдохнуть. Чонсон, мой Чонсон, спустя три года, миллионы секунд порознь, тысячи лиц, в которых неизменно искалось одно единственное, наконец рядом. Живой, невредимый, сдержавший свое обещание. - Ты пришел, — назло всем моим неправильным мыслям, назло гнилым везунчикам, назло каждой капле пролитой крови, назло черным ленточкам и зажженным лампочкам. Он пришел, нашел меня и улыбнулся своей самой красивой улыбкой. Которая одним уголком губ и немного кривоватая. — Ты тоже. Спустя три года, один месяц и два дня, спустя практически целую вечность, несмотря на ненависть везунчиков к таким, как мы, несмотря на огненные пули, стремившиеся задеть и подчинить себе, несмотря на все препятствия. И я увидел в тот момент по его глазам, что все эти противники нашей с ним любви победить ее не смогли. В его взгляде одном столько всего читалось, что успеть прочитать все сразу было практически невозможно. Но одно я понял сразу — ничего не прошло, ничего не пропало, лишь стало больше и крепче, и сильнее. И даже спустя три года и появившиеся на его лице морщинки, на поврежденную пулей мою руку, мы оба — все такие же совершенные в глазах друг друга, когда встречаемся губами впервые за, кажется, вечность. Когда срываем друг с друга ненавистные одежды темно-зеленого цвета. Когда касаемся тел друг друга, окрепших, но вместе с тем измученных и исхудавших. Чонсон шепчет мне все те же слова о любви, но они мне в тот день кажутся в тысячи раз сильнее. Он целует мои плечи, руку мою изуродованную, не ощущающую его поцелуев. Он кладет меня лопатками на успевший остынуть футон, целует в губы, в лоб, в щеки, в грудь, в душу. Он шепчет мне о том, как сильно скучал, как сильно мечтал меня увидеть хотя бы разочек, а я ему верю. Верю даже без всех этих слов и целую его точно так же. Прошу поторопиться, позволить мне почувствовать его вновь поскорее, чтобы убедиться, что не сон. Что не видится мне все это. Что правдивы все его прикосновения и горячий шепот на ухо. Я царапаю ему лопатки той ладонью, которой чувствовать еще могу, второй рукой обнимаю за шею, льну ближе, жму груди друг к другу и выгибаюсь глубокой дугой, когда он наполняет меня собой, лишая дара дышать, лишая всяких неправильных мыслей и сомнений насчет того, насколько все реально. Но все это кажется все еще слишком красивым сном, в котором я могу слышать наконец его томные вздохи и которые причиняли мне слишком много боли, являясь сквозь взрывы. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком правильно, чтобы быть. — Я так боялся тебя больше не увидеть, — мои глаза вновь затапливаются солеными океанами, когда представляю на секунду, как открываю глаза и оказываюсь вновь в окопе. Я хватаюсь за него крепче, целую глубже, двигаюсь навстречу и стараюсь стать еще ближе. А он в ответ дышит учащенно и двигается во мне тягуче, со знанием дела, так, чтобы вырвать из моей груди как можно больше вздохов, чтобы рассеять все сомнения и залить горькие реки слезами удовольствия. — Спасибо, что вернулся. Шрамы на моих плечах покрываются сладкими поцелуями, заменяются ими, перестают казаться слишком уродливыми и страшными. Каждая рана в моей груди затягивается, перестает кровоточить, когда губы встречаются с губами, когда бедра слишком правильно проезжаются по бедрам. Когда белесая жидкость пачкает груди обоих, сбивая с ритма дыхания и заставляя прикусывать ребра ладоней, чтобы никто не услышал, не заподозрил, не узнал. Пак Чонсон. Мой Чонсон, спустя чуть больше, чем три года, ложится рядом со мной и обнимает поперек живота так же, как делал это в последний день перед долгой разлукой. Мой Чонсон жмется своей горячей грудью к моей и ластится, устраивая лицо на уровне моей шеи и щекоча волосами лицо. Мой взрослый, слишком красивый, самый лучший, тот, встречи с которым я ждал бесконечно долго, вновь оказывается рядом и смотрит на меня с безграничной любовью. Я на него — точно также. Впервые за три года взрывов я не слышу.
