雌犬СУЧКА

             Прижав колени к животу, я гипнотизировал кофемашину. Пустота в душе, ощущение безысходности изматывали меня. Кай метался по кухне, разглагольствуя обо всём, что приходило ему в голову. Через приоткрытое окно доносился лай собаки. Тихий лай, почти что шёпот. С самого рождения я был собакой на цепи. Полагался на чью-то волю. Ждал разрыва цепи, но ничего не происходило, и у меня появилось предчувствие, что само собой уже и не произойдет.       Этой ночью мне приснился Тэмин. Во сне он всё время куда-то меня тянул. Не помню ни диалогов, ни какую он преследовал цель. В памяти лишь асфальтированная дорога и его быстрые ноги с запекшимися ссадинами. Не знаю, было ли это воздействие генерируемых мозгом патогенов или давнее забытое воспоминание... Интересно, что он сейчас делает? Наверное, дрыхнет где-нибудь в состоянии, близком к каталепсии. Он же беременный.       Давлю на кнопку. Шкварчащая жижа тонкой струёй тянется в чашку. В детстве, когда мысли покоя не давали, мне нравилось бегать на стадионе. Помню, я задумался: а смогу ли я убежать? Когда ты ребёнок, сколько не беги дальше стадиона не уйдёшь. Всматриваюсь в кофейную гладь. Хочу сбежать. Туда, где меня никто не знает. Туда, где я смогу начать всё заново.       — Паршивец, это ты «Тарзана» альфе в задницу вставлял? — Кадзуя влетел в кухню и теперь размахивал перед носом Кая фиолетовым дилдо, как будто в его руке не член, а весы правосудия.       — Да откуда же мне помнить? Может, новенький?       — Воняет же.       — А помыть?       — «Тарзан» весь такой шероховатый. Если дерьмо прилипнет, то не отмыть потом. Сколько можно повторять: надевайте гондоны, когда трахаете этих ублюдков.       — Сложно уследить в процессе.       — Как там наша икра? Засолилась?       — Готово.       Кадзуя закидывает назад длинную чёлку, кладёт на язык скользкую икринку и неодобрительно мотает головой:       — Немного пересолили. Промой ещё. Я знаю, как вкусно можно её приготовить. Нужен рис.       — Рис с икрой?       — По телевизору видел. Режешь листья периллы и нори, мелко-мелко, выкладываешь рис, а сверху посыпаешь икрой. Ну и васаби по вкусу.       — Здорово будет!       — Попробуем сегодня приготовить?       — Рисоварка сломана. В кастрюле сварим?       — Можно купить в том вьетнамском ресторанчике.       —А они продадут один рис-то?       — Вот этого не знаю. Или съездить купить рисоварку? Как без неё-то? Но ты отвори на всякий случай.       Кадзуя вложил в руку Кая огромный резиновый член и рванул из кухни. Я кинул взгляд на заляпанные жиром настенные часы. В «Ёнсан», наверное, заканчиваются часы распродаж.       — Так а с «Тарзаном» что делать? Выкинуть?       — Ещё чего! Замочи. Глядишь, отойдёт.       Кай, поморщившись, по всей видимости, только осознав, что держит в руке нечто совершенно отвратительное, откидывает дилдо в алюминиевый таз под раковиной. Этот звук напомнил мне сигнал гонга в перерыве боксерского спарринга.       — Интересно, им приятно? — растопырив пальцы, он смотрел то на свою руку, то на эту штуку в тазу.       — Кому? — я не сразу понял, о чём он говорит.       — Альфам, которые просят такое?       — Раз просят, значит, приятно, наверное.       — У тебя много таких клиентов?       — Нет. — От такого постного ответа Кай, казалось, расстроился. Может, я что-то не так сказал?       — У Джина много таких, — он поджал губы и задержал взгляд на моём лице. — Но хён может обходиться без игрушек. Сам знаешь.       — Представь, если альфа скажет кому-то, что не прочь принять задницей член? Кому в таком признаешься? Поэтому у таких, как мы, всегда найдётся работа.       — Верно, верно, — оживлённо подмахивал он головой.       — Кофе варите? Плесните и хёну тоже, — прогуливаясь по нам взглядом, Джин стоял, подпирая холодильник.       — С мол-локом? — у Кая заметно затряслись руки, и чашка в его руке запрыгала по столешнице.       — Когда пробуждение всё больше напоминает реанимацию, пора в отпуск. — Шмыгнув носом, Джин перевел взгляд с Кая на дилдо в тазу. Потупил глаза и задумался. Его брови сдвинулись к переносицы и стали выпуклыми, как большие мохнатые гусеницы. — Почему презики не надеваете? Мозги есть у вас?       — Да это, скорее всего, новенький, — запротестовал Кай. Я закачал головой, подтверждая тем самым, что это вероятнее всего.       Джин глумливо смотрел на меня, прищурив глаза, как бы говоря мне: я же говорил. Не свойственный надменный взгляд в мою сторону излучал живые искорки, но спустя мгновение они пропали, и лицо приняло обычное невозмутимое выражение.       — М-да, всё было хорошо, культурно, и вдруг какой-то филиппинец.       — Зачем раздувать из мухи слона? — отмахнулся Кай и тут же получил хлёсткий подзатыльник в наказание за свои слова. Звук вышел глухой, как если стукнуть перезрелый арбуз.       — В гроб захотел? Ты это, не провоцируй меня. Моя терпелка и так на пределе.       Кай завопил, как подстреленный:       — Хватит уже меня лупить!       — Ты чего так себя бережёшь-то? Разве не лучше, чтобы болела башка, а не сердце? А? Голова-булыжник. — Джин хотел запустить руку Каю в волосы, но тот увернулся от его рук. — Твои волосы похожи на собачью шерсть.       — И это твои извинения?       — Извинения? Дожили, придумать такое. Страшные вещи говоришь. Ты же в курсе, что ты меня бесишь с каждым разом всё сильнее? Да в чём дело? Не делай такое сумасшедшее лицо. Вот же. Сопляк, да что с тобой сегодня?       — Со мной-то?!       — Запал на меня, что ли? А, пацан?       — Чего?! — Кай округлил глаза и повернулся ко мне, ища поддержки. Лицо его вытянулось и стало похоже на галошу.       — Чимин-и, как думаешь, этот мелюзга запал на меня?       — Я не мелюзга!       — Правда? Сколько тебе?       — Двадцать три.       — Выглядишь старше. Выходит, ты прилично так младше меня. Младший братишка получается. Какое унижение. Надо подкачаться.       — Я… младший брат? — Кай обалдело таращился на Джина. Бесхитростный наивный дурачок.       — Конечно, недоносок. А как ещё? — Джин поднимает руку и чуть скребёт по щеке, проверяя, отросла ли щетина. — Слушай, молодо-зелено, метнись за сигаретами.       Распекая друг друга на все лады, они радуются, как дети. По-настоящему, от всего сердца люди ругают лишь тех, кого считают своими. Их голоса сливаются и начинают походить на шум телевизора, который включили просто для фона. Я прикуриваю сигарету и перевожу взгляд с коричневого пятна на стене за окно. Белый след от самолета пронзил синее небо. Интересно, куда он летит?

***

      Погода стояла прекрасная, точно детский рисунок. Солнце было настолько яркое, что на него было больно смотреть. Сороки, громко хлопая крыльями, перелетали с крыши пристройки на деревья. Я представил, что если закрыть глаза, хлопнуть в ладоши, открыть глаза, тогда всё совершенно изменится. Причина тому — ветер, который помимо разных ощущений на коже, как-то странно шаркал по ней, будто напильником. Такие ощущения бывали у меня и раньше.       Чен сидел на крыльце в той же позе, что и вчера. Только выражение его лица и цвет кожи приобрели более здоровый вид. Как у больного после гриппа, который пошёл на поправку. Ветер слегка трепал его волосы. Я присел рядом, и уголки его губ поползли вверх, а в глазах заплескалась щенячья тоска. Дикий контраст.       — Хочу извиниться за вчерашнее, — произнёс я. Чен сделал глубокую затяжку, подержал пару секунд, и дым выплыл из его рта наружу. Он повернулся ко мне и слегка наклонил голову, вглядываясь в мои глаза.       — Вообще-то, это я хотел извиниться. Прости за то, что вывалил всё это на тебя. Не надо было. — Я протянул ему руку для пожатия, и он обхватил мою ладонь в ответ. Напряжение вроде как спало.       — Хён, почему ты близок с Сухо?       — Мы ровесники, — ответил он, будто заранее сделанной заготовкой. На что я, видимо, слишком сильно скривился. Вопрос действительно не имел никакого смысла. Я задал его из чистого любопытства. — Вижу, мой ответ тебя не удовлетворил.       — Да не то чтобы… Мне кажется, ты хороший человек, а он нет, — наверно, слишком по-детски выношу я приговор и действительно начинаю чувствовать себя подростком.       Пусть Чен и уверяет, что верит в мою не преднамеренную попытку суицида, мне всё равно стыдно. Обычно, если человек выживает, его начинают воспринимать как малыша, которого надо брать за руку, переходя дорогу. Хуже всего, все думают, что ты либо хотел привлечь внимание, либо слишком тупой, чтобы сдохнуть с первого раза.       — Ты совсем ещё ребёнок. — Чен взлохмачивает мои волосы, после чего становится серьёзным и сдержанным и действительно говорит со мной, как с ребёнком. — Джунмён не плохой человек. Он просто человек, с которым случилось много плохого, — ещё и нарочно подчёркивает его имя. Наверное, чтобы я сполна почувствовал себя капризным засранцем. — На самом деле забавно, что именно между вами возникло недопонимание. Знаешь, я знаком с ним достаточно давно, и мне сразу показалось, у вас с ним много общего. Наверное, между вами срабатывает закон электростатики. Положительно заряженные частицы отталкиваются друг от друга, вот прям как вы.       Мне хотелось возразить. Сказать что-то из серии: он первый начал! Взбунтоваться, топнуть ногой, устроить скандал. Но, если задуматься, наша неприязнь и впрямь была мгновенной, страстной и взаимной. Это чувство просто возникло с самой первой нашей встречи. Пожалуй, с каждым такое хоть раз в жизни случалось, когда вы невзлюбили человека без всякой веской на то причины. Вся беда в том, что противоположная сторона испытывает те же чувства.       — Проводишь меня? — Мои новые Casio показывали начало третьего.       Взгляд Чена провалился в землю, нет, куда-то сквозь неё, к самому́ ядру. Он поднял голову и посмотрел на меня так, будто увидел во мне нечто необычное.       — Фильмы и книги не заканчиваются на середине.       — Извини? — я подумал, что ослышался.       — Люди любят говорить: кино, ну прям как в жизни. Но жизнь — это не кино. Здесь невозможно сделать ещё один дубль. — Застывшее глупое выражение моего лица побудило его издать смешок. — Ничего страшного, если иногда ты скорее несчастлив, а «долго и счастливо» всё никак не наступает. Если всё заканчивается не слишком радужно, это тоже нормально.       — Знаю.       — Да?       — Конечно. Героя войны не всегда ждёт парад, иногда ему отрывает голову.       Он опять улыбнулся, и от уголков его глаз разбежались тонкие морщинки.       — Мы все пришли в этот мир с приговором, который нельзя обжаловать. Все мы в итоге умрем. Тогда чего бояться? Не суть ли в том, чтобы любить, прощать, смеяться, плакать, создавать, осязать, не думать ни о чем другом. Потому что нас всех в итоге ждёт одно и тоже. На твоём пути всегда будут тени, но если посмотришь вверх, то увидишь свет. В жизни нет понятия это хороший или плохой конец. У твоей жизни вообще нет конца. Рождение и смерть тоже не начало и не конец. А ты — это вовсе не ты.       — Не я?       — Ты — лишь волна. Вот ты зарождаешься, стремишься ввысь, летишь над уровнем океана, а потом плюх, и тебя больше нет. Но ты есть.       — Так ведь я плюхнулся и растворился в океане. — Весь этот разговор казался мне полнейшей бессмыслицей. Я даже не особо старался понять, что он хотел сказать.       — Вот именно! — у Чена вспыхивают глаза. Он разворачивается ко мне и вглядывается в моё лицо, как в мерцающий на горизонте свет. В его расширенных глазах дрожат зрачки. — Волны нет, но она все равно остаётся частью океана. Через какое-то время ты снова станешь волной. Нет, не так! Нет вообще никакого «Я». Человек смотрим на мир исходя из собственного эга. Но ты не заканчиваешься этой оболочкой. Всё вокруг — одно. Единое, безграничное, бесконечное сознание.       — Ты имеешь в виду планету?       — Нет, — выдыхает он, и его голос становится разочарованным, — планета тоже волна.       — Хён, ты как муравей.       — Муравей? — он шутливо сводит брови и тянется за новой сигаретой.       — Да. Говорят, они экстрасенсы. Умеют предсказывать землетрясения и всё такое.       — Землетрясение сейчас в твоей комнате. — Джин сегодня был какой-то особенно взвинченный, то и дело возникал у меня за спиной, трепал мне нервы своими стенаниями и ворчанием. Его слова раздражали, как жвачка, прилипшая к волосам. — Они там всё на куски готовы разнести. Невозможно смотреть. Да уж, нужда всему научит. Даже немного стыдно за них.       — Это всего лишь вещи.       — Эй, Чимин-и, нельзя так! Всё начинается с мелочей. Сначала они заберут твои тряпки, потом у одного из них откажут почки, и он попросит твою, будто ты ему её должен. Таким ничего не стоит быстренько запрыгнуть тебе на шею, свесив при этом ножки. Я знаю таких, как они. Паразиты.       Начав с меня и Кая, Джин извергал недовольство уже на человечество в целом. Который из двух противников раздражал его сильнее, не разобрать. Скорее всего, он просто лупил наотмашь своими тирадами по всему, на что падал взгляд.       — Люди могут значить куда больше, чем вещи, — встал на мою сторону Чен. — Твоё будет твоим. Нет — наберись сил и перешагни.       — Зачем делать из меня злодея? Я тоже не чужд побаловаться благотворительностью. Я, конечно, не Чимин, который полжизни носом в Библии зависал. Только вот что: Дьявол проповедовал нравственность!       Джин наставлял, будто он проповедник в церкви. Чен хихикнул и пихнул меня в бок:       — Сказал он с нахальством пророка.       — Я могу многое сказать, только взглянув на человека. Между прочим, многие говорят, что у меня глаза шамана. Вот так то.       — Сокджин, у тебя доброе сердце, но очень злой язык.       — О, Всевышний, — Джин вытягивается во весь рост с благоговением верующего, — есть ли ещё кто-то такой же жадный и хороший, как я?       — Отличная актёрская игра, — смеётся Чен. Вот только мне больше не смешно.       Джин смотрит на меня в упор. На его губах косая ухмылка, подбородок с пробивающейся щетиной, широкие плечи, сигарета, зажатая между большим и указательным пальцем. Чужой — сигналит мне моё тело. Чужак — полный секретов.       — Это уже не просто посредственное телемыло, так ведь? От этого психологического хоррора мурашки ходят табуном и заигрывают друг с другом, вот такие ощущения. Мы погружаемся в жуткий мир, в котором находится наш главный герой, склонный к пограничным состояниям. Он боец, хоть и трус. От такого фарша психика может конкретно полететь.       Я подскакиваю и делаю шаг вниз на одну ступень. Джин кажется в полнейшей растерянности. Прошла какая-то секунда и всё как небывало. Словно промелькнул двадцать пятый кадр, и только мне удалось его заметить.       — Что такое, Чимин? — Чен хватает меня за запястье.       — Нет, ничего… показалось, там птица… упала с дерева.       Все устремляют глаза в ту сторону, куда я указал. Разумеется, ничего подобного не происходило. Просто первое, что я смог придумать. Не знаю, почему сказал это. Как объяснить окружающим эти мои несчастные болезненные наклонности? Джин отвёл зрачки в бок и дёрнул бровями. Выглядело это так, будто мне поставили диагноз. Честное слово, я был готов рухнуть на колени и разбить башку о тротуар.       — В общем, что я хочу сказать? Люди способны превращаться в козлов и за меньшее, чем просто желанием обладать чужой собственностью.       — Чимин сам в состоянии разобраться со своей жизнью.       — Забота о ближнем ведёт нас к Богу. — Ни один мускул не дрогнул на лице Джина, когда он смотрел мне прямо в глаза: — Чимин-и как открытая рана для обнюхивания. Таких люде и вата царапает. Он у нас, так скажем, из категории обостренно чувствительных.       — Ты за словом в карман не полезешь, да, Сокджин? Сразу чувствуется, твои слова лезут не из головы, а из кишок. Со всей той желчью, которая там у тебя накопилась.              Помню, когда я верил в Бога, нисколько не веря в его любовь. При этом неизбежности кары всё-таки опасался. Другими словами, я легко мог поверить в ад, но существование рая мне казалось невозможным. Я больше не слушал их разговор, лишь разминал между пальцев вонючий бычок. Джин прав, я сплошная кровоточащая рана. И речь, конечно, не о руке. Джин умело касался этих ран, терзающих меня изнутри, зализывал их упругим влажным языком.       В приюте проживал уродливый беспородный пёс по кличке Аги. Такое вот странное имя для огромного пса. Или это тогда, на контрасте с нами, он казался настолько большим? У Аги была вьющаяся, длинная, кремового цвета шерсть, свалявшаяся местами в грязные дреды. Когда их становилось слишком много, Братья срезали их большими ножницами. Однажды Аги заболел. У него из полового члена закапала кровь, и он стыдливо слизывал её, смотря на нас заплывшими глазами. Ветеринар выдал заключение: простатит. Простата из-за присутствия кистовых образований воспалилась и увеличилась, перекрывала путь оттока мочи из мочевого пузыря. Единственный выход из ситуации — кастрация. После операции Аги бегал по лужайке в пластиковом воротнике, который нам строго настрого запретили снимать на протяжении недели. Как бы собака не каталась по земле, как бы не манипулировала нами, снимать с неё это подобие трубы было запрещено. «Аги нельзя лизать шов!», — вдалбливал нам настоятель, когда мы, как утята, нестройной гурьбой преследовали его по пятам. «Но почему?» — не унимались мы, — «Разве это не самый что ни на есть естественный процесс для животного — зализывание ран? Так делают волки! Да-да, и приматы тоже». Настоятель поднимал руки к Господу, словно прося у того поддержки вразумить этих глупых детей. «Аги разлижет себе шов, рана откроется, того гляди ещё и загноится. Не приведи Господь, попадёт туда инфекция. Погубите животные, глупые вы дети». Аги поправился, рана его затянулась. Пёс разжирел и больше не выбегал за территорию, только ел и спал. Он начал походить на старика, хотя и не был старым. А вот специфический запах псины у него практически пропал, в то время как пожилые Братья с возрастом всё сильнее подванивали тухлым мясом. Я пришёл к выводу, что взросление — это уже есть форма медленного разложения, гниения заживо. Но одного я так и не понял: должно ли животное зализывать раны или это несёт за собой лишь вредоносный эффект?

***

      Кай и Рабин рылись в моей одежде, как свиньи, ищущие в земле трюфели. Кай заметно дулся и походил на избалованного ребенка под рождественской ёлкой, который никак не мог откопать среди обилия подарков нужный. Увидев нас с Джином в дверях, он чуть ли не накинулся на меня:       — Чимин, помнишь, у тебя была зелёная блузка? Такая с золотой вышивкой.       Я онемел. Потекли секунды. В комнате воцарилась неловкая атмосфера. Джин, казалось, то ли растерян, то ли чему-то сопротивляется. Было видно, как он о чём-то думает. Мои губы смыкались и размыкались, только вот звуки не выходили наружу. Пауза затягивалась, и Джин вспыхнул гневом, почти что праведным.       — Где твои манеры? Придурок ты тупой!       — Отвали. Не с тобой разговариваю.       — Надо бы тебе поскорее откопать какого-нибудь слизняка богатенького. Только так заживёшь на полную катушку.       — Без тебя разберусь. Не твоя забота.       — Кай, — встреваю я, — я поищу. Сам давно её не видел. Может, я её выкинул.       Дальше я продолжаю запинаться и безбожно врать. Хреновая актёрская импровизация, сплошной фристайл. Джин всё это время смотрел на меня, и под его взглядом я ощущал себя мелкой рыбой в стеклянном аквариуме, искалеченной более крупными сородичами. Вы когда нибудь видели таких рыб? Их тело — сплошные шрамы. Разумеется, Джин понимал, что я лгу, ведь у нас с ним уже почти одно лицо, один тайный язык. Хотя, может здесь я немного преувеличиваю.       — Ну как же так? — Кай неопределённо взмахнул головой. — Она такая красивая. Разве можно так относиться к красивым вещам? — продолжает раскручивать он тему. Его ничего не смущает. Видимо, голос у меня был недостаточно жалостливый и перепуганный. Видимо, не вполне убедительно. — Ты не мог её в запаре в чемодан закинуть?       Заорать бы, чтобы хоть на мгновение стало легче. Но я молчу. Умей я предсказывать будущее, ещё вчера швырнул бы эту проклятую блузку в таз, да утопил в соляной кислоте. Но я всё это время упёрто продолжал хранить её, как какой-то фетиш. Остаётся только ждать, когда Джин меня разоблачит. Мне всегда кажется, что когда он меня ругает, выплескивает весь скопившийся внутри гнев, он словно очищается, его недовольство начинает убывать, как волна, уходящая в песок, и на какое-то время ему становится легче. Разумеется, это лишь моё предположение, не уверен, что всё на самом деле так. Однако, без сомнения, у Джина уже выработанна прекрасная стратегия относительно меня — сумасшедшим надо поддакивать.       — Чем ему усралась эта блузка? Брендовая, что ли? Смотри как скулит.       — Чимин сказал: она не дорогая. Она мне тогда так понравилась. А Чимин, он сказал: она дешёвая. Да, Чимин?       — Да, — выдыхаю. Не ответ даже, а так, скопившийся в лёгких воздух.       — Ну вот я и подумал, что, может, она ему больше не нужна.       Я чуть ли не задыхаюсь от стыда. У меня создавалось чувство, что в комнату провёли трубу и теперь откачивают из неё воздух. Джин останавливает на мне взгляд, взывая к моему вниманию, к моей честности, к моей совести, и тут же со скрежетом отрывает его, резко и неуклюже, как будто скотч сдирает с кожи.       — Не твоё собачье дело, нужна она ему или нет. Хватит побираться. Нет, а ведь правильно люди говорят: сытые свиньи страшнее, чем голодные волки.       Только в этот момент мы вспомнили о Рабине. Мой черный поношенный свитер выпал у него из рук, и он, раскрасневшийся, быстро подхватил его с пола. Аккуратно сложил на кровати и вышел под предлогом нужды в туалет. Я заметил, как руки Джина обмякли, как в глазах мелькнуло сожаление, но он быстро придал своему лицу равнодушный вид, поднял сумку, в которую я сложил обувь, и вышел следом. Кай издал нечто вроде вздоха облегчения и мешком плюхнулся на кровать.       — А ещё говорят, что если всё время говорить человеку, что он свинья, то он действительно в конце концов захрюкает.       Я всегда считал Джина человеком, обладающим феноменальной честностью, но не чувством такта. Вот только если никак не связывать две эти вещи воедино, честность легко переходит в хамство, что Джин частенько и демонстрировал. Он всегда был человеком острым на язык, но сегодня своими колкими словами рубил, как саблей. Казалось, он затеял не оставить от всех и мокрого места, отчего становился невыносим. С другой стороны, стыдно признаваться, но я не хочу, чтобы Джина трогали. Так странно чувствовать себя зажатым между готовностью говорить открыто и желанием защитить его. Не знаю толком, как началась наша дружба. Просто дюйм за дюймом я впускал его в свою жизнь, а он пускал меня в свою. Уже непонятно, кто из нас был первым.       В голове всплыл образ Тэхёна. Я сравнил их и подумал, что вёл себя глупо, когда полагал, что мальчишка-чеболь может освободить меня от тьмы. Нельзя вытащить человека из ада, приветливо махая ему с солнечной стороны. Нужно спуститься к нему в ад и вытащить его за руку. Джин спустился и очень крепко ухватил меня. Мне следует этого не забывать. Ведь это значит, что он нашёл во мне нечто особенное. Значит, он хочет стать частью моей жизни, а не смотреть, как я выкидываю эту самую жизнь на помойку.       Когда Кай вышел, я обошел комнату. Она показалась мне тесной, но ещё теснее была моя голова. Воспоминания о Юнги давали под дых на каждом углу, куда не кинь взгляд: пятно на стене в ванной, прожженная сигаретами поверхность стола, подоконник с посеревшей занавеской, через которую просачивался тусклый жёлтый свет, как в каком-то старом фильме. Вокруг стало неестественно тихо, и у меня начало создаваться ощущение, что кроме него в этой комнате никогда и не было других альф. Все они, в отличии от него, казались такими бесформенными, такими безликими, не прорисованными, точно пачка грифельных карандашей для черчения, где ни один из карандашей не обладает цветом.       Зажимаю черный фильтр зубами и тяну из пачки. Открываю окно. Выкуриваю сигарету наполовину и втаптываю её в пепельницу, которая теперь больше походит на погребалую урну. Ветер вымел свежий пепел, и мне начало казаться, что в глубине моего сознания кто-то перевернул несколько карт. Мысль, что до этого лишь мелькала, теперь укоренялась и прокручивалась в голове. Одна и та же мысль раз за разом заканчивалась и повторялась сначала. Откидывая её вскоре, я всё равно всегда возвращался к ней. Я осознал, что посадил её в себя и ждал, пока она прорастёт. Мне было уже не важно, почва внутри меня песчаная или скалистая, и на ней ничего не расцветёт. Мне не хватало лишь одного. Толчка.       Иду в ванную. Щелкаю по выключателю. О порядке действий можно не задумываться, тело сделает всё само. Включаю воду. Звук работающего душа напоминал шипение не настроенного радиоприемника. Раздеваюсь и запрыгиваю под струю. Прислоняюсь лбом к плитке, чувствую, как вода, пропитывая волосы, стекает на спину. Поднимаю руку и пялюсь на ещё не до конца зарубцованные шрамы. Неужели я думал, что не найдя счастья в жизни, найду его в смерти? Нельзя позволить себе выбрать самый простой путь. Что если Чен прав и нет никакого конца? Мне остаётся лишь стиснуть зубы и жить дальше. Люди живут дальше, даже когда их жизнь дерьмо. Кто из нас время от времени не хочет умереть? В этом нет ничего особенного. Внезапно что-то нахлынуло на меня, а потом отхлынуло. Мне удалось отделить себя от боли, холода и страха. Я был голым, не в прямом, а переносном смысле, будто бы только что на свет появился.

Этот, который здесь — это не я

Это не моя боль

      Эти слова растут во мне, и это чувство тоже. Порочный круг ненависти к себе как будто понемногу начинает разрушаться. Этот-Я останется здесь, в этой комнате, а Новый-Я уйдёт. Поднимаю руку на уровень глаз: как хорошо иметь под рукой напоминание продолжать жить. И вся остальная дурь из головы уплывает в канализацию.

***

      Кажется, после того случая я не разговаривал три дня. Тэмин приходил каждый день, сидел возле моей кровати и всё время ревел. Потом в палату заходил настоятель, говорил что-то про «Промысел Божий», брал Тэмина за руку, и они уходили. Именно тогда я почувствовал, что между нами разверзлась пропасть, в которую я падаю до сих пор. Кровать моя была приставлена к окну, и я, запрокинув голову на подоконник, рассматривал облака. Меня учили, что Бог живёт на небесах. Будучи совсем ещё маленьким, я думал, что облака и есть небеса. Я часто лежал на траве и выискивал там признаки живого присутствия. Конечно, увидеть самого Бога была слишком большая удача, с меня было бы достаточно какого-нибудь рангом поменьше, например, ангела. Тогда я воображал их маленькими пухленькими детьми с кучерявыми светлыми волосами и белыми крылышками. По вечерам перед ночным обходом приходил психиатр. Один из наиболее непонятных вопросов, которые он мне задал, был: «Чимин, у тебя когда-нибудь возникало ощущение, что ты находишься вне себя? Как будто ты действительно можешь наблюдать за собой из другого места?». В то время я не понимал, о чём идёт речь, но теперь это уже стало мне знакомо. И это совсем не такое уж плохое ощущение.       — Что-то не так?       — Не так? — переспрашиваю.       «Сделай это прямо сейчас. Никто ничего не заметит»       — Ты с неё глаз не сводишь, — Сюмин кивает в сторону двери.       «Вставай и беги. За тобой никто не погонится»       — Просто…       «Ты же помнишь, что он сказал? В жизни нельзя сделать ещё один дубль»       — Он сказал «невозможно».       — Кто сказал? — смотрит попеременно то на дверь, то на меня, вертит головой туда-сюда.       — Нет, — глупая улыбка поползла по моему лицу, — нечего.       Сюмин как-то слишком мрачно посматривает на меня. Будто думает: а он часом не того? Я должен выглядеть нормальным, улыбаться и смеяться, чтобы окружающие не волновались. Но это лишь внешняя сторона, а нутро, гниющее нутро не способно испытывать радости. Слово «нормальный» утрачивает смысл, когда ты находишься в определенном состоянии сознания. Забавно наблюдать, как человек умирает изнутри. Особенно, если этот человек ты сам. Ходишь, как живой труп, без всяких эмоций и только иногда улыбаешься, чтобы люди не подумали, что с тобой всё плохо. Мне кажется, я начал понимать, что порождает в людях безумие. Безумие — это влачить жалкое существование, бродить в тупом оцепенении день за днём. Вечное движение из точки «А» в точку «А».       — … и тогда ты думаешь: а чего ради тереться друг о друга? Нахрена внутри меня вообще болтается эта штуковина? Чувствуешь себя даже более одиноким, чем если бы был один. А отвалившись от тебя, альфа показывает себя с ещё более неприглядной стороны. Что я тут делаю с этой шлюхой — вот что написано на его физиономии, — Сухо договорил это и потушил сигарету.       Вся эта постоянная непрекращающаяся болтовня вокруг не имела никакого смысла, а лишь откладывались в голове, как отпечатки пальцев. Чен бормочет: «Ах, вот как», — будто сквозь сон, кажется, просто из вежливости поддерживая разговор. Я попытался дать определение тону его голоса, как если бы разгадывал кроссворд. Усталость? Близко, но не то. Опустошение? Может быть, смирение?       — Кто-нибудь будет рамён? — поинтересовался Сюмин. — Что, нет?       Никто даже ухом не повёл в его сторону. Чен изо всех сил старался не зевать, что было видно по его слезящимися глазам, движению губ и сокращению шейных мускул. Сухо подхватил пельмень палочками и макнул его в соус для гёдзи. Перемалывая во рту тесно он продолжил:       — Люди, терпевшие в детстве дурное обращение, испытывают потом гигантские затруднения. Они ненавидят себя и бессознательно пытаются себя наказать. Но они могут облегчить свою участь при условии, что их будет наказывать человек, которого они любят, если в их положении вообще возможно любить. Согласен? Полагаю, детство у тебя было не слишком счастливое. Мой долбанутый папаша макал меня рожей в ведро с водой. Ты спрашиваешь, за что? Таким образом он старался защитить меня от несчастий или себя, не знаю точно. Так что за волосы — и в воду, каждый вечер.       — Дикость, — промямлил Сюмин, втянул щеки, и лапша из кастрюли, похожая на длинных червей, с хлюпающим звуком исчезла у него во рту. Ужасный звук, если подумать, и вид такой же. Если внимательно смотреть, то к горлу подступает тошнота.       — Что ты сказал?       — Я сказал, это дикость.       — Дикость, говоришь? — Сухо сделал большую затяжку, набрал побольше дыма и выдохнул всё в Сюмина. — Дети убивают других детей, режут своих родителей, а те топят своих детей. Отчего всё это, а? Откуда всё это дерьмо? Люди едят, трахаются и убивают друг друга. Человек — единственное существо, которое причиняет боль другим ради забавы и знает, что это боль, любит извращения и наслаждается видом чужой смерти. Да, животные убивают из-за чувства голода, но только человек убивает ради удовольствия. Человечество с радостью смотрит на смерть и смакует её зловонные дыхание каждую минуту. Весь этот мир — огромный полигон насилия, и он пропитан кровью, спермой и дерьмом.       — Хватит, — Чен поднялся и начал собирать со стола недопитые бутылки, — работать ещё.       Смех вырывался из Сухо толчками, будто он задыхался. И потом эта его улыбка, после которой думаешь — уже всё. Улыбка, которую я никогда прежде не видел, будто у него до сих пор, со дня его рождения, не было возможности улыбаться так широко и свободно. Я наблюдал за ним, доставая из кармана сигарету.       — По-твоему, у меня дел других нет?! — Голос Кадзуи прогремел в коридоре и, казалось, задребезжали даже стены.       — Мы вообще-то тоже заняты. Даже посрать времени нет. Ты меня ударил? Э! Это порча культурного наследия Республики Корея. А ты чего ржёшь, малявка? Что с твоей рожей? Ты что, носом землю рыл? Давай-ка, шкандыбай.       — Чего ты меня вечно гонишь, как пса шелудивого?! — Кай зазвенел, как сирена, что-то громыхнуло, по телеку зазвучала заставка из дорамы — всё разом, словно они все между собой сговорились.       — Так ты вечно вертишься вокруг меня, будто собачонка, которая срать хочет. Я тебе не хозяин. Сходи, подыши воздухом. Такая на редкость прекрасная погода. Ты же любишь гулять… прям как псина.       — Прекрати это, Ким Сокджин!       — Он обзывается целый день!       — Ну и что, что я обзываюсь? Так то я добрый.       — Сколько можно воду в омуте мутить? Сукин же ты сын. Немного помочь, когда тебя об этом просят — настолько невыполнимая для тебя миссия?       — В самом деле, вот пристал-то. Завязывай уже меня пилить. А то люди посмотрят и решат, что мы с тобой женаты, ей-богу.       Я взглянул на время. Волосы после душа у меня были немного влажные. Но фен давно покоился на дне багажника старой Audi. Джин не позволил мне таскать сумки из-за руки. Я укладывал вещи, он носил. Управились мы довольно быстро.       Прохожу в кухню. Сам понимаю, что хожу за Джином, как привязанный. Как цыплёнок, жмущийся к любому источнику тепла, думая, что это курица. Нам всем нужен кто-то, даже если мы стараемся это отвергать. Кай пронзительно смеялся, как недоразвитый ребёнок, рассматривающий комиксы. Невольно и у меня поползла по лицу улыбка, когда я встретился с его горящими глазами. Он в самом деле похож на ребенка. И только моя рубашка на нём за полмиллиона вон говорила о том, что он уже взрослый. Полмиллиона вон — именно столько чаевых оставил мне Юнги после нашей первой ночи. На эти деньги я купил пару пластинок, которые давно хотел, а остальное, как всегда, отложил.       — Мы по-твоему американцы? — Джин размахивал перед носом Кадзуи инструкцией по эксплуатации рисоварки. — Ты японец. Мы. Все здесь. Корейцы. Тогда почему кнопки на английском? Взгляни на рисоварку. Видишь? Пора признать, ты стареешь. Уже не видишь нихрена. Нет, всё это решительно мне не нравится. Если так пойдёт и дальше, мы будем вынуждены нанять для тебя соцработника.       — Башкой тронулся? Щенок! Что ты знаешь о том, как вести бизнес? Начальник должен экономить.       За моей спиной засновали парни. Крохотная кухня в одночасье заполнилась людьми. На таком близком расстоянии дикие звери уже оскалились бы.       — Когда работодатель начинает экономить на сотрудниках, это начало конца. Как же курить хочется. Есть сигарета? — Джин обратился к Рабину, и мы все переглянулись. Кадзуя хотел было продолжить разносить своего нахального подчинённого, но эта выходка оставила даже его.       — Я не курю, — ответил Рабин, выпучив на Джина глаза. Все молчали, будто ждали от него какого-то пояснения. — От сигарет кожа портится, — смущенно пожал он плечами.       Джин завис, а потом совершенно переменился в лице. Притянул филиппинца к себе, обвил его шею рукой и потрепал волосы:       — А у тебя, похоже, котелок варит что надо. Будь осторожен. Все мы пришли на эту работёнку далеко не из офисов. У этих парней инстинкты животных. Здесь, как в дикой природе, в первую очередь идёт охота на красивых и богатеньких клиентов. Надо прилично выглядеть.       Кай больше не хохотал. Лишь вымученно улыбался, растягивал губы, вот только улыбка не касалась его глаз. Мы и сами будто на мгновение потеряли способность соображать. Эта сцена выглядела как аномалия. Будто рядом с нами приземлилось НЛО. Повисшую неловкость быстро свёл к минимуму Сухо, отвесив шутку. Суета и подколы заполняли каждую щель на стене. Люди в комнате напоминали один большой организм. Кай же сидел на стуле, уткнувшись взглядом в свои колени, и походил на сливу, выпавшую из общей корзины. Неужели здесь замешаны чувства? Или простая человеческая досада от того, что у тебя что-то отнимают?       Коллективным умом нам удалось разобраться с рисоваркой. Джин нашёл мои глаза и кивнул к выходу. Я посмотрел за окно. Солнце тянулось к закату.       Кай заскулил. Мне хотелось его обнять, но я подумал, что если сделаю это, то он точно разревётся. Поэтому растягивал губы, как только мог. Пока наша процессия двигалась по коридору, Кадзуя причитал, что не позволит нам отправляться в дорогу на пустой желудок. Он всегда переживал, если мы ходили голодными, от этой мысли у меня только сильнее защипало глаза.       Грустно прощаться. Такое уж человек существо. Быстро осваивается и привыкает к месту, даже будь ему в нём погано. Зона комфорта у каждого своя. Не смейтесь, но кому-то комфортно в тёплой куче навоза. Да, припахивает не очень, зато привычно. А потом ты стоишь на берегу и боишься войти в новые воды. Изучаешь варианты: ледяная лазурная вода, быстрая река, изменчивое море. Все они выглядят очень привлекательно. Тебе не терпится начать плыть. Но ты знаешь, что вода будет холодной, путешествие трудным, а когда ты достигнешь другого берега, то станешь новым человеком. И ты боишься встретить нового себя. Боишься новых декораций, потому что они находится за пределами обжитой зоны. Мы упакованы в неё, как в полипропиленовый мешок. Мы — куски мяса, зажатые рамками привычного быта. Всего этого инстинктивно боится каждый человек.       — Это Бао! — выкрикнул Кай.       По телевизору шёл новостной выпуск и участием новорождённого медвежонка. Какое-то время мы все просто молча смотрели на экран.       — Завидую я этим китаёзам, — голосу Джина удалось раздавить тишину, и все перевели взгляды на него. — У них в стране одна проблема — панды не трахаются.       Кадзуя выругался, и мы дружно засмеялись, каждый в своей манере.       — Бао наш медведь! — запротестовал Кай.       Сюмин поправил очки, как всегда делает, прежде чем произнести то, в чём он разбирается:       — Все панды мира, даже в заграничных зоопарках, принадлежат КНР. Китай передают животных другим государствам в аренду. Это ещё называют «панда-дипломатией». Своего рода — инструмент страны для налаживания международных отношений.       — Знаете, что забавно? Вот вы, двое, вроде бы друзья. Ходите вечно вместе. Как так вышло, что один из вас умный, а другой ну совершенно тупой? Это слишком напоминает Мандзай-комедию.       — Зачем такое говорить? — зашипел Кадзуя, одернув Джина за рукав.       — А что я такого сказал? Разве я неправ?       — Не надо делать акцент на том, что Сюмин умный. Не слушай его, Сюмин. У тебя мозгов не намного больше, чем у Кая. Вы все здесь тупые, если хотите знать. У меня нехватка кадров, а ты им тут всякую ерунду внушаешь. Решат ещё, что они умники, пойдут в институты учиться. И что тогда прикажешь делать?       — Так тебе работников не хватает? Как зовут того мелкого сынишку, хозяина вьетнамской забегаловки? Динь, Чинь, как его там? Пацан подрос и уже за бесплатно на члены готов прыгать. А тут ты его семейке предложишь деньги. Папаша Динь-Диня мальчишку за руку к тебе приведёт. Только свистни, и они сюда пол Вьетнама нагонят. Придётся десятиярусные кровати строить, чтобы всех разместить. Станешь для них Богиней Даомау. За такую службу вьетнамские бляди тебе вместо этой стойки жертвенник возведут.       — Ты говоришь про то чудище? — подхватывает Сухо. — Как его только земля носит?       — Да нет же, тому лет пятнадцать. Который постарше.       — Аааа, да, постарше ничего такой. Но самый младший просто жуткий урод. Даже не верится, что у него тот же набор генов.       Все согласно закивали. Я тоже сделал еле заметный взмах. Мне было жаль того мальчика, но если оценивать здраво то, он действительно выглядел безобразно.       — Иисус–Мария–Иосиф, когда я впервые увидел его рожу, почувствовал, что теряю волю к жизни, — Кадзуя поглаживал себя по груди, пытаясь унять болезненные воспоминания.       — Кто вообще с таким ляжет? Разве что извращенец или зэк после двадцатилетней отсидки, да и то вряд ли.       Они ещё какое-то время трепались о вьетнамцах и проходили на ту самую семейку, которая перемывают кости соседям за ужином.       — Чимин-ааа, — Кай ухватил меня за плечо, — ты же не против, если я приду в гости?       — Пиявка, — шикнул на него Джин. — Он мертвого из-под земли достанет.       — Я буду донимать тебя до конца твоих дней. На тот свет отправлюсь, если потребуется, — уголки рта Кая изогнулись, что, видимо, означало озорную улыбку.       В воздухе что-то повисло, и я почувствовал странную энергию. Чен смотрел на меня, со стороны могло показаться, что у нас с ним был общий секрет. Для меня всё выглядело иначе. Чен знал то, чего не знаю я.       — Про свои похороны так фантазируй. Если он будет тонуть, его рот ни на секунду не заткнётся. Ладно, нам пора. Такие вещи делают меня удивительно сентиментальным. — Джин подтолкнул меня к выходу, и дёрнул подбородком в сторону кухню: — Валите. Время кормежки.       — Ах ты, — Кадзуя замахнулся на Джина и три раза отбил ему по спине, — щенок, сопляк, засранец!       — Рано или поздно он убьёт меня. Может, мне позвонить в полицию?.. или службу спасения?       — Вот сукин сын. В тот момент, когда надо остановится, его несёт, как рыбу в нерест.       Кадзуя прикоснулся ладонями к моей спине, как к младенцу, которого опускают в теплую воду. Мне никогда не нравился его запах, что-то в нём отдавало гнилостью, то ли илом, то ли болотной тиной. Но сейчас аромат ландышей казался мне чуть ли не самым благоухающим на свете. Когда я выплыл из его рук, он хотел мне что-то сказать, но отмахнулся рукой, как от непутевого сына, с которым уже ничего не поделаешь. Выглядело это трогательно, и я был готов разрыдаться прямо перед всеми. Слава богу, Кадзуя меня опередил. Сухо обнял его, и тот захрюкал ему в шею: «Распущенные вы сучки. Даже не пытайтесь меня умаслить». Постепенно все мы подтянулись по одному, как кроны деревьев, которые тянутся к солнцу. В этой куче людей я встретился взглядом с взъерошенным Каем и усмехнулся. С этой причёской Кай действительно чем-то походил на собаку.       — Сучки неблагодарные. Кто таких вообще полюбит? Получаете то, что заслужили... — всё это, и тому подобное неслось нам в след.       Я обернулся только тогда, когда спустился с крыльца и вспомнил слова бездомного пьяницы, испражняющегося на лестницу кошивон, в котором я когда-то жил. Слова, которые впоследствии оказались для меня пророческими. «Ты мог бы стать проституткой. Не дешёвой проституткой за несколько сотен вон, а той, из-за которой может вспыхнуть война. Дела у тебя пойдут по высшему разряду». Он не сказал «быть» а «мог бы стать». Год спустя я вошёл в это место с главного входа, как будто постучался в двери монастыря, словно этот совет явился для меня непреложной истиной. Попробуй выпрямить мятую алюминиевую банку, и тебе никогда не убрать заломы, сделав её снова ровной. Тоже самое касается сломанных людей. Со мной всё было шиворот навыворот с самого рождения. Мне всегда приходилось бежать изо всех сил, чтобы оставаться на месте. Но не сегодня. Я сошёл на станции, а этот поезд несётся дальше, но уже без меня.       Пока прогревался мотор, Джин курил сигарету и рассматривал капот, лишь периодически прикусывая внутреннюю сторону щеки. По всей видимости, что-то там было не так. Когда я подошёл к нему, мои предположения подтвердились. Не то, чтобы с машиной было что-то не так, с ней творился тотальный пиздец. Правая фара отсутствовала вовсе, на её месте красовалась огромная вмятина. Краска была содрана, казалось, тачку раскурочил медведь Гризли.       — Что это?       — Да так. Небольшая авария, — звучало непринуждённо, вроде «споткнулся и ударился о косяк».       — Хён, у тебя вообще есть права?       — Почему меня винишь? Да я бы мог работать личным водителем министра транспорта, если бы ему нормально платили.       — Гнать без тормозов не равно хорошее вождение. Ты невнимательный.       — Я само внимание. Внимательность — вот что помогало мне выжить все эти годы. Ну и то, что я красавчик, конечно же, тоже.       — Во что ты врезался?       — В кого, — дёрнул он бровями, — правильнее спросить, в кого я врезался.       — Ты что, сбил человека?!       — Думаешь, возможно просто сбить человека и пойти по своим делам? Да меня бы уже упрятали за решётку и пускали по кругу. Врезался в Lexus.       — Кому ты должен?       — Так ты за это переживаешь? В каком веке ты живешь? Кто ездит на такой тачке без страховки. Уладили полюбовно. — Джин скорчил брезгливую гримасу и отхаркнул в сторону. Обошел машину и нырнул в неё со стороны водительского сидения. Я сорвался с места, будто мной ружьё зарядили, и уже через секунду сидел возле него.       — Что это значит? — не унимался я.       — Всё ты понял.       — Сильно сомневаюсь, что секс может компенсировать такие расходы.       — Секс со мной может компенсировать что угодно. Что поделать, я не умею бороться со своей красотой. Все думают, быть красивым — это благословение, но в реальности это настоящее проклятье.       Джин сразу включил радио. Я посчитал, что таким образом он хочет завершить разговор, поэтому замолчал. Недавно я заострил внимание на одном противоречии в его характере. Джин создавал впечатление открытого человека, ничего не таящего, словно всё, что находится у него голове, тут же выползает из его рта. Большое заблуждение. На самом деле у Джина было много болезненных секретов, которые он прятал за маской паяца. Вот только стоило спросить его, так он сразу всё на тебя вываливал. И делал это так, будто это был и вовсе никакой не секрет. Может быть, я ошибался в своих суждениях, и откровенность была его добродетелью. В любом случае, Джин был из тех людей, кто по-своему стоит одной ногой в аду. В этом я был уверен точно.       — Ну что, с какого понедельника собираешься начать новую жизнь? — обратился он ко мне после продолжительного молчания. Пешеходы переходили улицу. Поворотник, как метроном, отсчитывал в салоне ритм.       — С послезавтра.       — Это действительно скоро. Но это же не означает, что ты собираешься просто валяться дома? Жопа — это то, что надо поднять, чтобы из неё вылезти. Или тебя это не волнует? Ты уже придумал, чем будешь заниматься? Ещё нет? Неопределенность всего этого должно быть сокрушительна. Я родился далеко не в самой паршивой семье, я говорил? Мы переехали в этот дом, когда мне было… сколько же мне было?.. девять, кажется? Точно не скажу. Отец потерял работу. Потерять работу, когда на твоей шее семья — смерти подобно. Что может быть страшнее? Так вот, этот страх — всего лишь плод воображения, но он не мог от этого отделаться, даже когда ел или сидел на унитазе. Доведенный до предела, он решил, что ему остаётся только один выход. Догадываешься, какой?       — Покончить с собой?       — Точно. А там уже ничего и не надо. Мать забыла кошелёк, вернулась, а он болтается на верёвке. У меня перед глазами до сих пор эта картина. Врачи увозят отца, а она отмывает дерьмо от досок. Вид у неё был абсолютно равнодушный. Как будто она чистит картофель или шинкует капусту. Думаю, её очень расстроил тот факт, что он выжил. — Джин переключил на другую станцию, и из динамиков зазвучала песня Чан Хёна о девушке, которая мокла под дождём. Он чуть замешкался, хотел было сменить волну, но его рука, чуть повисев в воздухе, вернулась на руль. Я вздохнул с облегчением, потому что мне нравилась эта песня. — Знаю, что тебе неприятно поднимать эту тему, но чем ты обдолбался, когда оттягивался со своим дружком-пиратом?       — Откуда ты знаешь?       — В больнице взяли кровь.       — Чё~рт, — зашипел я в ужасе, — я об этом и не подумал. У меня будут проблемы?       — Никаких проблем. Твой хён обо всём позаботился.       — Надеюсь, не тем же способом, что и с водителем Lexus?       — Да нееет. Хотя…       — Скажи, что это неправда. — Я не мог понять, где грань между правдой и шуткой, и постепенно мне становилось всё равно.       — Ты такой нервный. А знаешь, Чимин, ты самый странный человек из всех, кого я встречал. Так что это было? Кокаин?       — Трава.       Я попытался вырваться из разговора, как-то сменить тему, но Джин на это не поддался.       — Это с травы такой эффект? Нельзя ловить кайф с кем попало. Хочешь покурить травы — покури со мной. Могу и кокаин достать. Кислоту. Что скажешь? Экстази, героин, амфетамин, мефедрон, метадон — звучит как заклинание, верно? Ты меня слушаешь?       — Ты разбираешься.       — Я на этом собаку съел.       — Сколько собак ты съел?       — Только одну.       — Я верну деньги если…       — Лучше психолога себе оплати. Я серьёзно. Ведёшь себя как полный шизик. Никто тебе об этом не скажет. Кругом одни воспитанные. А я вот говорю.       — С чего вдруг?       — Мы же друзья. Послушай, со всем покончено. У тебя начинается новая жизнь. Не нравится мне это отчаяние на твоём лице. Расслабься и станет легче.       — Думаешь, я этого не знаю? Если я расслаблюсь, то развалюсь на части. Я умею жить только так. Однажды расслаблюсь и назад уже не вернусь. Мне холодно, темно и тревожно.       — Сказал бы, что холодно, — он потянулся к приборной панели и что-то там покрутил. — Так теплее?       Да не знаю я! Тепло ли, холодно, какая нахрен разница? По тротуарам и переходам без конца сновали люди. Было много выпивших, вечер субботы как никак. Они перебегали дорогу, что-то кричали, вместо них появлялись другие. Джин шипел и цокал языком, словно отгоняя их от проезжей части. «Так раздави же кого-нибудь», — прошептал я. Внутри тикала бомба, и я предчувствовал, что скоро рванёт. Скрежет тормозов, лоб на секунду чуть соприкасается с лобовым стеклом. Ремень безопасности натягивается, и мой затылок точно волейбольный мяч отскакивает от кресла.       — Вот же кусок дерьма! Ты в порядке? Блядь, аж сердце прихватило, стучит, как бешеное. Чёртовы ублюдки. Что с ними делать? Этот придурок просто выскочил на меня! Кто таким права выдаёт? Горела же зелёная стрелка. Ты свидетель. Она горела, а этот выблядок гнал, как на пожар! Вот подонки. Ты чего притих-то?.. Чимин?       — Всё нормально.       — Испугался?       — Да нет.       — Мы выжили. Поздравляю. Дня не проходит без всякого дерьма. Когда ты со мной тебе нечего бояться. Лично я не собираюсь подыхать в какой-то сраной автомобильной аварии. Да уж, и как в такой обстановке покупать нормальную тачку? Вокруг же одни недоразвитые. Этот козёл за рулём был омега? Мне показалось, это был омега. Когда омега поворачивает ключ зажигания, считай, чека уже выдернута. Я не сексист, но всё-таки.       — Ты тоже омега.       — Знаешь, порой мне так не кажется.       Джин был похож на куклу со встроенным динамиком: нажмёшь ей на живот, и она начинает говорить. Откуда он взял эту речь, которую столько добросовестно сейчас мне выкладывал, как попугай. Пока он поносил автомобилистов и местные городские власти, я рассматривал его профиль. С виду самый что ни на есть омега. С другой стороны, я бы мог представить его и в роли альфы. В постель к Джину забирались все подряд. Был у него некий природный магнетизм, врожденная способность притягивать к себе людей. Он, как бы возвышался над остальными, убедительно давал окружающим директиву, увлекая их за собой. Все с первого взгляда видели над его головой, что-то похожее на светящийся нимб и понимали, что перед ними необычный человек.       — Хён, что между вами с Каем?       — Стабильность. Он ведёт себя как умственно отсталый. Вечно под ногами крутится. Так раздражает. Почему спрашиваешь? Он что, жалуется на меня? Как посмел.       — Ты с ним заигрываешь?       — Заигрываю?       — Флиртуешь.       — Чимин, ты охренел?       — Просто со стороны, это так…       — Как?!       — Трогательно.       — Чимин, заткнись. Я за рулём.       — Тогда хватит отпускать шутки в его сторону. Сам же вечно твердишь, что старше. Разве не понимаешь, что увлекаешь его такой игрой?       — Ничего не могу поделать. Когда их отпускаешь, они сами летят в его сторону. Это гравитация.       Дом Джина находился в Наксан-гу. Перебравшись сюда из оживлённого квартала, я почувствовал себя на дне озера, являющегося домом уникальной экосистемы. Весь район состоял из длинных лестниц, узких переулков и домов в пару этажей, тесно прижатых друг к другу. Здания были переплетены между собой чёрной алюминиевой паутиной из кабелей и электрических линий. Это место можно было бы считать трущобами, но не такими, конечно, как в самых бедных районах. Встречались перестроенные дома, но почти во всех остальных в глаза бросались отреставрированные заплаты и надстройки, большинство домов из-за этого выглядело ещё более убого. Но несмотря на бедность, здесь было очень чисто. Прямо на улице сушилась одежда. Местные жители перекрикивались и махали друг другу с разных концов улицы. Возле домов компаниями сидели старики, попивая соджу и макколли. Я спросил у Джина: как же все эти пожилые люди взбираются по этим крутым и бесконечным лестницам? Он ответил, что на некоторых лестницах в пространстве между пролётами установлены лавочки, где можно передохнуть. Корея — это, в принципе, место, где идёшь всегда то вверх, то вниз, так что особенно не привыкать. Чем ближе к северу тем больше это становится заметно. Джин повернул в переулок, резко ведущий в гору. Я смотрел через окно Audi на разветвлённые чёрные линии и словно погружался в футляр, идеально подходящий мне по размеру. Успокаивался, как постепенно успокаиваются круги на поверхности стоячей воды. Вдруг я начал различать всё довольно чётко, как если бы до этого смотрел на картину, не замечая её основных мотивов. Может и вовсе нет никакой цепи? Наверное, я просто родился с разбитым сердцем. Я привык страдать. Хотя и не знаю за что.