雌犬СУЧКА

             Внутри дом такой же обветшалый, как и снаружи. Впрочем, остальные дома немногим лучше. Одна большая комната с низким традиционным столом, старомодные коричневые шкафы того же цвета, дощатый пол, полное отсутствие мягкой мебели. Из гипсокартона выстроена стена, за ней ванная и крохотная спальня, скорее всего, детская. Джин сказал, их семье очень повезло, что у них есть ванная. У многих местных вообще её нет, и они моются во дворе или ходят в сауну. Городская канализация в районе не предусмотрена. Я и не представлял, что в Сеуле есть места, где люди продолжают жить в эпоху Чосон.       — Будешь ложиться спать, надень вторую пару трусов для самозащиты, — Джин бросил два пыльных футоны на середину комнаты. Я раскатал их по полу и принюхался. Любая тряпка, маринующаяся в старом шкафу, просто обязана источать зловоние. — Чёрт возьми, да ты красавчик. И как ты можешь быть настолько горяч? Как всегда, безупречен. Могу я сам в себя влюбиться?       Он говорил со своим отражением, постоянно запуская пальцы в свою шевелюру и обдавая меня запахом бритвенного лосьона. Говорят, слепые от рождения обречены всю жизнь видеть только пустоту. Наверное, это очень похоже на то, что сейчас вижу я. Пустота — слишком абстрактное понятие. Так же, как дружба, любовь и смерть. Их нельзя представить. Их невозможно понять. Джин был дырой в моей чёрной дыре. Моим отражением в зеркале. Потому, что у настоящих монстров нет своего отражения.       — Давай быстренько раскидаем твоё барахлишко и пойдём поедим. У меня уже кишки сводит. Отведу тебя к тётушке Юн. Эта женщина готовит лучший в Корее сулькук. Моя мать этой старушенции по гроб жизни обязана за этот суп, который позволял ей восстановить цепь аминовых кислот разрушенных наркотой. — Он немного запинается при упоминании матери, но быстро берёт себя в руки. А я помогаю ему увести разговор в сторону.       — Мне здесь нравится.       — В Наксан-гу?       — Да.       — Вот уж точно последняя дыра в этой сраной стране. — Он достает из пачки четвертую за час сигарету. Похоже рак лёгких его не волнует.       Вся наша жизнь — это уже медленное самоубийство. По сути, мы мертвы ещё до рождения. Этот процесс начинается тогда, когда самый шустрый сперматозоид добирается до яйцеклетки. В момент оплодотворения твоя смерть открывает глаза. Когда ты выбираешься наружу, она уже стоит рядом с акушером и помогает принимать роды, и больше не оставляет тебя ни на секунду. В какой-то степени жить страшнее, чем умирать. Никто не боится смерти. Все боятся, что жизнь ведёт к смерти.       Я задвигаю чемодан подальше и принимаюсь разбирать пакет. Совершаю нелепые действия и под его пристальным взглядом чувствуя себя как под лучом рентгеновского аппарата. Джин сидит неподвижно и, похоже, не собирается ни о чем меня спрашивать, хотя до сих пор систематически следил за моей реакцией, произнося какие-то слова, которые могли стать ключевыми. Он стал кем-то вроде моего психоаналитика и, в то же время, медиума. Всё, что он говорил, было подобно таинственному голосу, вещавшему из моего собственного чрева. Казалось, видел меня насквозь. Рядом с ним я ощущаю себя бабочкой, которую осторожно сняли с цветка и поднесли к глазам. Он смерил меня долгим взглядом, словно раздумывал, с какого места начать меня расчленять.       — Ты ведёшь себя как муж, имеющий роман на стороне.       — Что? — я спрашиваю не потому что плохо расслышал, просто пытаюсь растянуть время явно надвигающегося разговора.       — Ничем хорошим эта связь, понятное дело, закончиться не могла. Именно это мы чаще всего и встречаем в романтических фильмах и романах. Наивный и чистый омега попадает в руки альфы, который обладает определённой властью и положением. Не правда ли, классическая завязка?       Открою рот и первое сказанное мной слово превратится в крик. А мне этого не хочется, так же, как и разговаривать. Мне даже отмалчиваться не хочется. Боюсь, что как бы искусно я не старался прятать эмоции за маской бесцветного выражения лица, во взгляде проскользнут невысказанные упрёки. Боюсь сказать ему то, что всё время ищет выхода. Поэтому я ничего не отвечаю. Разве только взглядом, который как бы говорит: каким боком тебя это касается.       — Ты, должно быть, считаешь себя героем нуара. Такой герой зачастую имеет сложный характер и судьбу. В конфликте с обществом и моралью. Он никогда не самодостаточен, расколот, находится в поиске себя. Одиночка. Пессимист. Маргинал в отношении «белого мира». Не рыцарь в сияющих доспехах, но и не отрицательный персонаж. Критическим взглядом оценивает происходящее вокруг. Растерян, лишен моральной опоры, разочарован. Идёт не против общества, а против части себя, в которой отражается какая-то тень зла. Отсюда частый конфликт: интуиция против фактов, вина против недостатка улик. Борьба его похожа на борьбу с туманом и тенью, ведь зло столь вездесуще.       — Какого хрена ты меня анализируешь? Ты что, мозгоправ?       — Я куда лучше этих работников по общественному призрению. Взгляни на меня. Да я же настоящей доктор любви! И я нужен таким новичкам как ты. Так что, как ни посмотри, а я для тебя правильный человек.       — Да иди ты к чёрту!       — Обиделся? — Судя по тону, ему абсолютно насрать, обиделся я или нет. — Страдание он принимал за любовь, а безумие за желание. Поразительно, никогда ещё не встречал такого страдающего человека, как ты. Причем страдающего по-настоящему, без притворства, ни среди своих, ни среди чужих.       — Ну прости. Мне жаль.       — Нихрена тебе не жаль. Чувства это не то, что можно взять и вырвать, как морковку из земли. Я понимаю. — Он выдерживает полную драматизма паузу, чтобы в дальнейшем нанести удар: — Какого она цвета? — Я с трудом удержал на языке очередное «что?». — Блузка в твоем чемодане.       Выдержать его взгляд трудно, как остановить руками бульдозер. Чёрт бы его побрал. Садист. У меня нет сил отпираться, врать и что-то доказывать.       — Зачем ты это делаешь?       — Хочу тебе помочь, — проговорил он таким тоном, что я, по идее, должен рассыпаться перед ним в благодарностях. Чувствую себя как школьник-хулиган перед добрым и заботливым учителем, тот с мягким укором качает головой, упрашивает меня исправиться.       Я вдыхаю через рот, словно загнанная псина, и бросаю ему с вызовом:       — Зачем?       — Неужели ты думаешь, что я пытаюсь тебя унизить?       — Нет?       — Хочешь сказать, что я бесполезно осыпаю тебя любовью? У тебя такие маленькие руки. И ты в одиночку сражаешься с этим огромным миром. Слабое дитя, которое вынуждено быть сильнее всех. Когда я это понял, подумал, что хочу быть на твоей стороне.       — Блядь, да что ты несёшь?       — Когда человек не видит определённый цвет, как это называется?       — Дальтонизм, — я отвечаю, прежде чем задумываюсь, к чему он клонит.       — А ты спец по всем этим словечкам. Да, точно. Я только его не вижу. В смысле зелёный. Со всеми остальными цветами порядок. Он для меня вроде как серый. В детском саду я нарисовал зелёный асфальт. Мне говорили, если смешать синюю краску с жёлтой, то можно получить зелёный. Но я всё равно не представляю. У меня в голове всё равно либо синий, либо жёлтый. Сложно представить то, чего никогда не видел. Как можно понять то, о чём не имеешь представления.       — Но ты водишь машину, — мне кажется, я пытаюсь проглотить весь воздух в комнате. Спокойно, спокойно, спокойно — бурлит в голове. Но от спокойствия я далёк.       — Светофор-то я вижу. Говорю тебе, я не вижу цвет, а не весь предмет. Я же не слепой.       — Придурок! — вскакиваю я, и меня начинает колотить самая настоящая истерика. Он смотрит на меня так, словно я наступил ему на ногу, с удивлением и возмущением. — Придурок! Самый настоящий придурок!       — Так значит это и есть «синдром отмены»?       — Может, я занудствую, хён, но мы сегодня чуть не попали в аварию, помнишь?       — Действительно зануда, уж извини за прямоту. Выходит, ты всё-таки немного испугался. Тебе это тревожит?       — Что ты. Всё пучком. Если не считать, что я смотрел в глаза самой смерти. — Мне хочется его придушить. Сжать в руках, как игрушку-антистресс, у которой при нажатии вываливаются глаза. — Не мог бы ты встать с моей куртки? — почти кричу я на него. Джин поднимается с таким видом, будто его согнали с трона. — Тебе наплевать на всех, кроме себя. Эгоист долбанный.       — Если животное загнать в угол, оно нападает. — Он пинает к моим ногам пустую коробку из-под микроволновки: — Сложи сюда весь тот мусор, что напоминает тебе о богатеньком ублюдке, и мы двинемся дальше. Оставь эти вещи и начни работать над проблемой.       — Не буду! Ясно тебе? Пусть я выгляжу жалко. Но я не такой, как ты. Я страдаю. И падаю! И мне нужно во что-то вцепиться, чтобы остаться стоять на ногах! — Я вижу его взгляд. Разочарованный. Презрительный. Я для него сейчас — грязь, дефект.       — Пожалуй, это за гранью твоего понимания. Такое чувство, будто он тебе клеймо своё хозяйское поставил.       — Нарцисс! Расист и сексист, — рычу я и не могу остановиться. Как будто всё это время где-то внутри меня тайно копилась злость и вот теперь вырвалась наружу, сорвав запоры. Говорить об этом мучительно, но и замолчать я уже не могу. — Ты подобен петуху, уверенному, что солнце встает специально только для того, чтобы послушать его утренний крик. Ты влюблён в своё отражение в зеркале не потому, что оно красивое, а потому что это твоё отражение. Тебе совсем не жаль людей. Я показал, где болит, и ты бьёшь туда каждый раз со всей силы. Насколько же ты изголодался, что моё сердце стало пищей для твоего эго? Ты не покупаешь себе машину не потому что у тебя нет на неё денег. А потому что такому самовлюблённому, самодовольному придурку недостаточно просто приличной тачки. Тебе подавай Mercedes или какую нибудь ёбанную Ferrari. Твоё непомерное ненасытное тщеславие размером уже со Звезду смерти.       Река вышла из берегов, прорвала плотину, затопила пару деревень и иссякла. Мне показалось, или его глаза действительно на секунду стекленеют. Взгляд становится безжизненным, отрешённым, безразличным. Слова выпускают наружу чудовищ, живущих внутри, а эти твари не переносят открытых пространств. Никогда не замечал, каким тяжелым и плотным может быть его молчание — как свинец, как лёд, как нефть. На меня смотрела маска, отдаленно напоминающая лицо Джина. Казалось, я оглох от тишины. Когда я направился к двери, маска заговорила:       — Я не эгоист, просто умею жить для себя. Не высокомерен. Просто не считаю нужным угождать всем и не лезу за словом в карман. И я не обижаюсь. Всего лишь меняю своё мнение. Так что, говори откровенно, это лучше всего.       Я выбежал из его дома с ощущением: что-то разрушилось, рассыпалось на мелкие детали. Что же именно из моих мыслей превратилось в речь. Прокручивая разговор, как кубик-рубик, я пытался собрать на его сторонах то, что боялся сказать, и то, что совершенно точно сказал. Люди проходили мимо и косо поглядывая на меня. Один старик остановился и участливо поинтересовался, не нужен ли мне врач. «Еще как нужен», — подумал я.       Я кружил по району, как пёс, гоняющийся за собственным хвостом. Сначала ходил, считая шаги. Дойдя до пятидесяти, начинал счёт заново. Потом принялся считать до десяти, а затем в обратном порядке. Когда надоело, стал отсчитывать десять шагов левой ногой и десять правой. В общем, развлекал себя, как мог. Через какое-то время просто считать шаги надоело, и я переключился на вдохи и выдохи.       Сквозь электрические кабели на меня пялилась ночь, накрывая своей пустотой. Когда-нибудь её не остановит свет уличного фонаря, и она доберётся до меня. Часть этой ночи уже поселилась во мне и теперь ширится, растёт, питается моими сомнениями и чувством вины. И ещё тошнота. Меня тошнит от самого себя, от моей жизни. Пустой и бессмысленной.       Джин появляется, точно призрак. Я замираю, смотрю на него в упор, и он таранит между нами пространство. Наверное, друзьями мы больше не будем. От осознания этого противно саднит внутри, будто я проехался голым животом по асфальту.       — Ты что творишь?! — вопит он голосом заправского мастера пыток. Я отступаю назад, словно его руки, коснувшись моих плеч, ухитрились меня обжечь. — Заболеть хочешь? Разве можно так убегать? — Он перекидывает через мою голову шарф и туго обвивает шею. — Шатаешься тут один. Кругом маньяки-насильники. Посмотри на себя. Из-за тебя я выгляжу как бессердечный ублюдок.       — Никто не видит, — бубню я в кусок ткани. Сейчас мне нечего сказать ему, кроме бесконечного «прости». Было страшно посмотреть ему в глаза. Там я мог увидеть сочувствие, за которым прячется любопытство ребенка, разглядывающего калеку.       — Что ты там бормочешь? — высвобождает он мой рот. — Я. Был. Неправ. Три маленьких слова. Если произнесёшь их, ничего страшного не произойдёт. Господи, да не смотри ты так. Я такой чувствительный. Ненавижу причинять другим огорчения. Ладно, я знаю, в чём причина такого поведения. Ты голодный. Недостаток пищи окутывает мозг тоской.       — Мясо.       — Чего?       — Хочу мясо, — говорю я каким-то не своим голосом.       — Супер. Белок необходим. Прекрасно. И вот что, пожалуйста, больше не груби мне. Потому что тогда и мне придётся грубить тебе, а я это делаю лучше, чем ты.       Я прячу улыбку в шарф. И мы идём к закусочной госпожи Юн. Джин рассказывает, что именно благодаря этой женщине не умер с голода.       Будучи ещё совсем юной девушкой, госпожа Юн уехала в Пусан учиться, а вернулась уже не одна. С собой в животе она привезла маленького Юджуна. Джин прекрасно помнит тот день, когда Юджуна провожали в армию. Откуда парень так и не вернулся. Несчастный случай на учениях отнял у него жизнь, а у матери сына.       — Пришли, — обрывает он свой рассказ. Из-под навеса закусочной нам на встречу двинулся парень. На вид ему было около девятнадцати-двадцати. Синяк у глаза, лейкопластырь на переносице, спортивный синий костюм. Классический гопник.       — А что, позвольте узнать, делают две очаровательные омеги таким чудесным вечером? И куда это они идут без кавалеров одни-одинёшеньки? — его губы разошлись в стороны, обнажив ровные зубы.       — Сулькук, — выскакиваю я с ответом, потому что Джин внезапно онемел.       — Ааа, сулькук тётушки Юн. — У парня была широкая улыбка, как в рекламе зубной пасты. — Почему бы вам не пропустить с нами стаканчик-другой? — Он кивнул в сторону двух крайне неряшливо одетых альф. Они внимательно наблюдали за его приставаниями, и встретившись с ним взглядом, захохотали.       Этот смех насторожил меня. Я втянул побольше воздуха и хотел что-то ответить, но Джин внезапно разморозился, вынул сигарету изо рта и щелчком отправил её в сторону урны. Окурок описал оранжевую дугу и упал на асфальт, разбросав вокруг яркий снопик искр.       — Ты сын Чхве? Чхве Хёнук?       Парень выпучил глаза и растерянно оглянулся по сторонам:       — Мы знакомы?       — Мелкий засранец.       — А?       — Я сказал, ты мелкий засранец. Ты что, куришь? — Джин вырывает из рук парня сигарету и хлёстко заряжает ему по затылку. — Твой отец в курсе, а?       — Эй, дяденька! Полегче. Ты кто такой вообще?       — Дяденька? Нет, ты подумай. Ты это слышал? — обратился Джин уже ко мне. — Ким Сокджин. Тот самый хён, который вытирал тебе сопли, когда тебя отметелил соседский омега.       — Хён?       — Прозрел, наконец. Вы что, вмазанные? А, ребятки?       — Нет, нет, — залепетали они, — мы немного выпили соджу.       — Реально? Пили соджу? Вы не обнаглели, школота? С дороги, — Джин обхватил голову того самого Хёнука одной рукой и оттолкнул его в сторону. — Идите, учите уроки. А то потом будете, как ваши отцы, рвать задницы на заводе. Поколение бездельников. Жизнь псу под хвост. Обузы для окружающих.       — Выходной же, — забубнили они. — Этот мужик меня напугал.       — Малолетки сраные, — цокнул Джин. И в глазах главного задиры вспыхнуло уже знакомое мне восхищение. По всей видимости, эти мальчишки — старшеклассники.       Госпожой Юн оказалась низкой пожилой женщиной без возраста. Вернее, я не мог с точностью его определить. Кожа на её руках была дряблая и сморщенная. Но вот кожа лица оставалось довольно упругой и вся лоснилась от обильно выделяемого кожного сала. Она очень живо и добродушно встретила нас. Будто Джин — её сын, допоздна задержавшийся в школе, а я — новый одноклассник и потенциальный друг, который впервые заскочил к нему на ужин. Моё алиби строилось так: я близкий друг Джина и арендую у него дом, самый обычный парень, у которого трудности с деньгами.       Кроме нас здесь было довольно много посетителей. Компания шумных рабочих, только что отработавших смену. Молодые парочки, небольшие группки друзей и родственников. По крайней мере, один парнишка лет шестнадцати, страстно упрашивал другого, более взрослого парня не пить слишком много, а то дома им попадёт от отца.       — Все эти люди, — оглядывался я, пока Джин готовил нам самоёк, — кажутся такими добрыми. Даже те мальчишки. Они ни на кого не похожи.       — Люди везде одинаковые. Даже в чистейшем ручье грязное дно.       — Да. Спасибо, что напомнил.       Фирменный сулькук сегодня не в меню. Закончился ещё до обеда. А у госпожи просто не хватало рук приготовить свежий. Она здесь и повар, и официант, и вышибала. Джин говорит, никаких особых проблем нет. Туристы, как правило, ведут себя прилично, а местные слишком уважают госпожу Юн Ён-мин. Если потасовки и бывают, то решаются по-семейному. Я действительно обратил внимание на то, как все друг другу помогают. Посетители сами стараются забрать и отнести на мойку тарелки. Подшучивают над пересоленным копчан-чонголем, обвиняя не молодую женщину во влюбленности. Молодой парень лебезил перед ней, что если бы не его омега, сидящий напротив, он бы, не раздумывая, приударил за госпожой Юн.       — И вправду, люди живут, чтобы есть. Давай-ка напьемся сегодня. Ты всё правильно сказал, — Джин тряхнул головой, словно утвердился в какой-то мысли, — насчёт тачки. Да перестань ты дёргаться. Расслабься уже хоть немного. Ты слишком много анализируешь. У тебя так скоро мозги в бульон превратятся. Я имею в виду, в том, что ты сказал, есть смысл. Но стоит ли так всё упрощать. Есть куда более веская причина.       — Вот как?       — Ну конечно. Я в ней себя не вижу, — Джин сделал глоток и предельно серьёзно посмотрел на меня. Я не улавливал нить, и тогда он добавил: — В тачке. Вот ты когда-нибудь представлял себя стариком? Или, предположим, где ты будешь лет через десять?       — Бывало, — я поднёс ко рту бокал. Нельзя определить, пессимист человек или оптимист, по тому, как он судит о наполненности стакана. Наполовину пустой стакан или наполовину полный, зависит не от твоего взгляда на жизнь. Если в стакан что-то налито, он наполовину полным. Если из него отпить — наполовину пуст.       — А я не могу. Не могу увидеть. При рождении пуповина обвилась вокруг моей шеи. Наверное, моя судьба — умереть, толком и не родившись. Меня не должно было быть в этом мире. Но я есть. Случилась ошибка. Я — лишняя деталь. Для меня изначально не было предусмотрено: любимого человека, друзей или вонючего хомяка. Такие есть у всех детей, — уточнил он. — Ведь чтобы в твоей жизни кто-то появился, линии судеб должны пересечься. Моя линия ни с чьей пересечься не может. Потому что её нет. Моя линия оборвалась, а я остался. Я вроде как уже мертв. А все эти мои сатирические фразочки — всего лишь предсмертные конвульсии. Порой я чувствую, как мой хребет прогибается под тяжестью тех жизней, которые я не проживаю. Говорит это что-нибудь обо мне? Ничего. Только то, что у меня, как и у всех, есть свои заскоки.       Я силился найти какие-нибудь нужные слова, но всё впустую. Все аргументы, которые приходили в голову, годились лишь для пустой болтовни по телефону доверия. Одиночество — это болезнь. Врожденная. Вроде порока сердца или нарушения свёртываемости крови. Если родился больным, так больным и проживешь. Так что лучше с самого начала смириться. Иначе отчаяние высосет все силы. Я болен, поэтому распознаю таких же людей. У нас одинаковые симптомы. Что нас с ним всё-таки связывает? Можно ли это назвать дружбой или уж тем более любовью? Скорее, это что-то вроде единения приговоренных к смерти сокамерников. Он не видит будущего, я тоже. Поэтому мы с ним в одной команде. Остальные люди, с которыми мне приходится общаться, еще не вычеркнули из своего лексикона слово «завтра». Поэтому мы не можем понять друг друга, как ни стараемся. Между мной и Джином такого недопонимания нет. Он нужен мне. Я нужен ему. Нужда друг в друге заставляет проявлять в человеке чудеса невероятной терпимости. Даже любовь на это не всегда способна. Я чуть подождал, потом снова заговорил:       — Иногда я создаю сценарии в своей голове, которые никогда не произойдут. Но они делают меня таким счастливым, что я просто продолжаю выдумывать их.       Его это нисколько не удивило. Он лишь задержал на мне взгляд дольше обычного и продолжил жевать. По сравнению с его признанием моё — просто детский лепет. Он мне вроде как «я мечтаю приставить пистолет к башке и пустить себе пулю в висок». На что я ему «а я летаю во сне».       — Нас обманывают с детства, говоря, что фантазия — это всего лишь воображение, и приравнивают фантазию ко лжи. «Что ты фантазируешь? Скажи мне правду». В этом послании программа, где воображение приравнивается к обману. А что если фантазий не существует? Всё, что способен представить человек, уже существует в пространстве потенциалов. — Я лишь что-то промычал на это и отвлёкся на госпожу Юн, которая отчитывала пьяного старика. — Какая никакая надежда, верно?       — Да, наверное, — согласился я, но на самом деле просто прослушал часть разговора. Джин говорил со мной, размахивая бокалом, когда хотел подчеркнуть какую-то мысль. Он явно говорил уже некоторое время.       — Гораздо лучше, чем влюбился в парня на пару лет старше тебя. И когда ты, наивный дурак, придёшь к нему домой, он изнасилует тебя со своими дружками, записывая весь процесс на камеру. Один неверных шаг, совершённый однажды, и тебе приходится разгребать это дерьмо до конца своих дней. Неважно, как долго тебя пинают. Важно как сильно. Иногда достаточно одного серьезного нажима, чтобы человек изменился до неузнаваемости.       Его лицо абсолютно невозмутимо, словно он пересказывает сюжет скучного фильма. Я пытаюсь проглотить слюну, но она настолько вязкая, что с трудом пропихивается по пищеводу, ощущение будто глотаешь клей.       — Эт-то с тобой случилось?       — Нет… — он не договаривает и набивает рот, а я подозреваю, что речь о ком-то из ребят в борделе. — Случись такое со мной, я бы смотрел на крыши исключительно как на трамплины. Со мной всё иначе. Смотри, — кивает в сторону рабочих, — с таким заработком особо не пошикуешь. Потому что весь мир устроен так, что пока трудяги, у которых ничего нет, вкалывают, их начальники бабки лопатой гребут. Рвать жилы, зарабатывая деньги честным трудом, просто полный идиотизм. Это, блин, даже не смешно. Вот реально. Мне бы тупо не хватило сил на такой подвиг. Под угрозой смерти не смог бы так жить. Не подумай, я ничего такого не планирую. В смысле, самоубийство. Как ни крути, а помирать совершенно не хочется.       — Тогда не умирай.       — Слишком поздно. Любая идея, если слишком долго с ней жить, приобретает власть над человеком. Смерть это чувствует и идёт по следу. В какой-то момент она начинает управлять тобой, а не наоборот. Игры с ней всегда заканчиваются проигрышем.       От его слов у меня по спине побежали мурашки. Глядя на его чуть опущенные плечи, я понял, что не хочу его потерять. Уставший солдат вдруг увидел, что остался не один, что в соседнем окопе выжил и сражается брат по оружию. И теперь самое страшное — услышать, что его автомат замолчал.       — Понимаю, звучит по-идиотски, но я боюсь тебя потерять, хён. Кроме тебя у меня никого не осталось. Если с тобой что-нибудь случится, я окажусь по уши в дерьме.       — А сейчас ты не в дерьме?       — То дерьмо будет куда дерьмовее, чем это, понимаешь?       — Ну и? Теперь я должен заботиться о тебе до конца своих дней?       — Ты очень важный для меня человек. И, честно говоря, я не представляю свою жизнь без тебя. Поэтому можешь пообещать? Я думал, что знал, что такое друзья. Но потом встретил тебя и понял, что все, кто был «до» с тобой и сравниться не могли бы. Жаль, что пришлось ждать так долго.       — Чимин, это очень трогательно, — в его голосе появляется, я бы даже сказал, отцовская твёрдость, — только я ничего не могу обещать. Смерть — это грустно. Тьма. Всё чёрное, куда не смотри, ведь ты там один. Но это не важно пока ты жив, да? Всё ещё думаешь о прогулке по мосту?       — С этим покончено.       — Уверен? На сколько по шкале «до десяти»?       — Девять. Наверное.       — Никуда не годится. Один процент легко может дать перевес. Даже десятка — минимум. Необходимо одиннадцать, а лучше все двенадцать.       Куда мне одиннадцать. Я и так прибавил три-четыре лишних цифры. Джин направился к холодильнику за новой бутылкой соджу. Рабочий вытер губы дрожащей ладонью, провожая взглядом его задницу.       — Самая большая ошибка, которую может совершить человек — это сдаться. — Запотевшая бутылка соприкоснулась с деревом стола, издав достаточно громкий звук. Рабочий опять облизал губы. — Жизнь, Чимин-и, это путешествие. А путешествия без ухабов не бывает. Если споткнулся, то поднимайся и продолжай путь. Думаешь, мне не хочется сдаться? Я не такой толстокожий, как тебе кажется. Проткни меня чем-то острым и из меня потечёт кровь. Точно такая же как у тебя, или у него, — кивнул он в сторону шестнадцатилетниго парнишки, который тащил старшего брата на улицу.       Как объяснить Джину, что я просто привык быть проигравшим. Я даже думать о победе не умею. Как бы ни пытался выкарабкаться, всё продолжаю падать на дно. И это ужасно.

***

      Госпожа Юн выгнала всех посетителей ещё в десять часов. В её глазах Джин совершенно точно не попадал под категорию «все». Возможно, он напоминал ей погибшего сына. А может, она, как и остальные, находилась под воздействие его чар. Они вспоминали забавные моменты из прошлого, связанные с местными. Я продолжал пить соджу и пиво, но меня не особо развозило. Такое бывает. Иногда тебе размазывает с одной стопки, а иногда ты пьешь всю ночь и практически не пьянеешь. Джин тоже не выглядел пьяным. Скорее, немного возбуждённым и счастливым. Мы выбрались из закусочной около двенадцати. Один за другим выстроились в ряд старые низкие дома с крышами из выцветшей черепицы. Переулок изгибался, как спина старика. Вдалеке наиболее старые дома торчали то тут, то там, как гнилые зубы.       — Я вот о чём подумал, — заговорил он, отпинывая небольшой камень, — может, тебе написать книгу.       — Книгу?       — Роман. Твои записи в дневнике. Выглядит неплохо. Тонко чувствующие молодые люди подвержены приступам экстаза. Они прям таки мечтают о каких-то муках, испытаниях и тому подобное. Ну и как по мне, так вполне закономерно дело заканчивается приступом. Из прекрасных чувств делается плохая литература.       — Ты вроде не читал.       — Я соврал.       — Разумеется.       — Каждый писатель, каким бы бездарным он ни был, мечтает приблизить своего героя к Богу. Скажу больше, именно писатель, больше похож на божество. — До этого я шёл немного позади, но, сделав несколько уверенных шагов, поравнялся с ним плечами и заметил улыбку на его лице. Джин понял, что ему удалось меня заинтересовать. Он ступил ботинком на лестницу и зашагал наверх. — Мономиф, или путь героя. Это идея, что у каждого мифа или истории есть своя структура. Согласно ему, герои из мифа в миф проходят один и тот же путь с одними и теми же испытаниями. Всё начинается с того, что герой слышит зов — неприятие действительности, момент, когда он получаем знак, что текущее положение вещей может привести к трагедии. Наверное, ты думаешь, что следующим этапом будет принятие необходимости перемен?       — Разве нет?       — Нет. — То ли от возмущения, то ли от усталости он делает остановку. — Мы же в самом начале. Герой отказывается от него. Он списывает знаки на временные трудности или влияние окружающих. Для него зов — это просто момент, который нужно преодолеть. Человек ещё больше сомневается в том, стоит ли следовать зову, и вот здесь наступает следующий этап — встреча с наставником. Наставник как бы подталкивает нашего героя. Дает ему дельные советы. Он классный. Мудрый и циничный. Порой у него хорошее чувство юмора…       — Прямо как у тебя.       — Ты начинаешь въезжать. — Я улыбаюсь, пожимаю плечами, и мы продолжаем подниматься наверх. — С помощью наставника герой пересекает порог привычного мира и встречается с его обратной стороной. Он понимает, что жизнь, которую видел раньше, только с одного ракурса, имеет множество оттенков. В реальности на этом этапе герой делает первый шаг к большим переменам. А дальше — встреча с «драконами». Не буквально разумеется. Это метафора.       — Я понял.       — Хотя в фэнтези драконы могут быть и настоящими. Вообще, «драконы» это его сомнения, страхи, недостаток знаний и тому подобное. Если герою удаётся преодолеть все испытания, он набирается опыта и достигает точки «смерти». Самого тяжёлого испытания на своём пути.       — По-твоему, я сейчас нахожусь в этой точке?       — Ещё нет. Но обязательно окажешься. Ты сразился с «драконами». Впереди битва. Скоро точка станет линией.       — Бред! — прыскаю я. — Я не герой книги или какого-то комикса.       — Может и так. Но согласись, что пока всё складывается согласно сторителлингу.       — Окей. Допустим. И что потом? После битвы.       — Там ещё куча разных пунктов. Не очень-то интересных.       — В итоге всё закончится хэппи эндом. Так банально.       — Не обязательно. Если герой проиграет битву, то да. Тогда скорее всего, его ждёт счастливый финал.       — В фильмах герой всегда побеждает.       — Да, в конце. В самой финальной битве перед титрами. Но в середине герой должен проиграть. Первая битва проиграна, во второй победа и счастливый финал. А вот если герой победил в середине, то в конце ему кранты. Тогда финал стопроцентно не будет хорошим. Все ответы находятся в кульминационной части. Например, если второстепенный персонаж в самой середине фильма ни с того ни с сего начнёт строить планы на светлое будущее, значит, в финале ему хана, и тут без вариантов.       — Откуда ты всё это знаешь?       — Хотел стать писателем. Глупая мечта. Всего лишь мой детский стыд. Я ещё никому этого не рассказывал.       — Это твоя мечта, а не моя.       — В отличие от тебя, у меня нет истории, которую можно написать.       — Не думаю, что у меня получится.       — У тебя уже получается. Но не забудь самое важное.       — И что это?       — Скажу, если пообещаешь написать в паратексте: «Посвящается Ким Сокджину. Дорогой друг, спасибо тебе и бла-бла-бла».       — Без проблем.       — Можешь сказать это более искренне?       — Клянусь, — поднимаю я руку, призывая Бога в свидетели, выражая готовность принять его кару, если нарушу клятву.       — Что требуется для того, чтобы написать историю с интригой? Все скажут: включить в неё негодяя. Это неплохой совет, хотя и очевидный. В любом жанре необходима интрига. Читатели должны оставаться с автором до финала, а интрига — основной элемент, который будет заставлять их переворачивать страницы. Когда ты пробираешься сквозь эту шуршащую пачку черновиков, быстрая инъекция интриги — прекрасный способ подлить масла в огонь для твоей истории. Тебе и самому захочется продолжить писать, чтобы найти ответ.       Я оглядываюсь назад, и вижу как тьма тянется за мной тягучим чернильным пятном. Если останусь стоять на месте, она поглотит меня, и я стану её частью навсегда. Как же он сказал? «Если поднимешь глаза, то увидишь свет».       — Ты идёшь? — Джин ждёт меня там, на самом верху лестницы, под фонарём. И я поднимаюсь к нему. На самый верх.       Джин был прав, пусть я и сам не до конца понимал, в чём именно. Мне лишь казалось, что однажды, много-много лет спустя, слова сказанные им сегодня сыграют в моей жизни очень важную роль.

***

      Мы лежим в темноте на зловонных футонах. Днём стоит повесить их на забор. Такой старый дом, но вся техника новая. Наверное, Джин купил эти вещи, пока я валялся в больнице. Если его мать была наркоманкой, очевидно, выносила из дома всё, вплоть до ложки.       — Ты чувствуешь что-нибудь?       — Например? — поворачиваю голову. Привыкнув к темноте я хорошо вижу очертания его лица.       — Сексуальное напряжение.       — Вроде бы нет… А ты?       — Тоже нет. Это был чертовски хороший день, и я хочу, чтобы он поскорее закончился. Давай спать.       Впервые за много дней засыпается легко. Впервые за много дней я не мечтаю, чтобы утром наступила ядерная зима или на свободу вырвался вирус сибирской язвы. Сегодня я не предавался мечтаниям о глобальной катастрофе.       Я просыпаюсь и нащупываю рукой телефон. 9:15. Небо серое, будто его сверху накрыли крышкой. Ещё слишком рано, но я чувствую себя выспавшимся. Перевернувшись на спину, встречаюсь со спиной Джина. Он лежит на боку и его плечо чуть вздымается под тяжестью одеяла. Выпиваю немного воды и принимаю решение немного полежать. Придвигаю обогреватели чуть ближе и вновь забираюсь под одеяло. Прикрыв глаза, сразу проваливаюсь в темноту.       Этот сон я уже видел. Он приходил ко мне множество раз. В этом сне я на огромной скорости несусь по тоннелю, который не заканчивается. А я опаздываю на встречу с кем-то на другой стороне. И каждый раз, приближаясь к очередному повороту, я проезжаю мимо тела, но не останавливаюсь. Оно не мёртвое, оно… Безжизненное. А потом я понимаю, что эти тела — это мои двойники, которых я послал проехать тоннель вместо меня. Которые так и не доехали до конца. Они всегда разного возраста и лежат в разных конфигурациях. Я всегда просыпаюсь до того, как доезжаю.       13:05. Вскакиваю и откидываю одеяло. Пижама и волосы промокли от пота. Джин по-прежнему лежит на боку. Может ли человек за четыре часа сна ни разу не поменять позу? Блуждая по нему взглядом, я осознаю, что внутри начинает расти то единственное, что не даёт мне окончательно заледенеть, — ужас. Горячим, обжигающим комом он ворочается во мне. Трудно дышать. Чья-то ладонь сгребает мои внутренности и сжимает так, словно хочет выжить из них сок. Я тяну Джина за плечо, и его тело шлёпается на футон, как мешок риса.       Мои глаза вылезают наружу.       Мой рот распахнут в немом крике.       Мои мышцы свело судорогой.       Если это сон, то именно сейчас я должен проснуться от собственных воплей.       Но я не просыпаюсь.