雌犬СУЧКА

             Гигантский лайнер снижается и заходит на посадку в аэропорт Ханэда. Гаснет табло «Не курить». Весь полёт я боролся с тошнотой. Не помогали ни леденцы, ни минеральная вода. Чтобы голова не раскололась на части, я прикрыл лицо ладонями.       Стюарт-омега, миниатюрный японец со смуглой матовой кожей, обратился ко мне по-английски:       — Вам плохо?       — Голова немного закружилась.       Люди потянулись к выходу. Стюарт принёс таблетки и воду. Я почувствовал сладковатый запах, который источали его подмышки.       — Спасибо, — я протянул ему стакан, и наши пальцы соприкоснулись.       — Могу я ещё чем-то помочь? — на его лице, столь откровенно выдававшем радость, тут же возникает выражение, какое бывает у ребёнка, уличенного в шалости. Смущенное лицо, которое в одно мгновение продемонстрировало столь деликатную метаморфозу. Сразу же после этого — удачно выбранный момент для потупленного взгляда. И, наконец, улыбка, говорящая о невозможности подавить прилив радости.       Весь этот спектакль вызвал у меня ещё большую тошноту. Мне захотелось его предупредить, что надежда — та ещё стерва. Когда ни на что не надеешься — это прекрасно. Единственный способ не разочаровываться.       — Нет, — шиплю я, с брезгливым отвращением наблюдая, как его фантазия и плотские желания в залитом кровью юном сердце рассыпаются, точно песочное печенье.

***

      Красная точка солнца опустилась над горизонтом Токио. Ветер рвал моё пальто, замораживал слизь в носу, высасывал дыхание. Закат сверкал, превращая здания в разноцветные столбы. Городские улицы светились в горячих лучах. Я в очередной раз взглянул на время. Мой водитель, японец с обветренным лицом, кинул на меня виноватый взгляд через зеркало.       — Пробки, — сказал он по-японски.       — Не слишком рано? — я опять покрутил часы.       — Подростки, — как-то странно хрюкнул он, и его ноздри пузырятся соплями. Сколько же влаги под его иссохшейся, почти бумажной кожей ушло на выделение этих пузырей. Если через десять минут мы не доберёмся до отеля, мне придётся отвалить ему немалую сумму за химчистку салона. — Сегодня концерт корейской айдол группы. Люди с ума посходили. Четыре ночных смены. Вот во сколько мне обошелся билет для сына. Можете себе представить? У моего мужа сахарный диабет, а я пашу по шестнадцать часов, чтобы мой сын визжал под дрыганье каких-то размалеванных мальчишек. Думаете, он печётся о своих бедных родителях? Нет, ему плевать. Сукин сын. Неблагодарный щенок.       Я уже ничего не слышу, кроме раздражающего тиканья счётчика. Открываю дверь и выблёвываю на дорожный асфальт минеральную воду смешанную с желудочным соком.       — У меня будут проблемы.       — Да-да, конечно, — достаю кошелёк и протягиваю ему две купюры по десять тысяч йен, — этого хватит?       Остаток пути мы едем в тишине. На лобовое стекло падает дождь. Одна капля, потом вторая расплывались по стеклу. Другие капли последовали их примеру. Но включать дворники ещё рано. Мы, скорее всего, успеем добраться до отеля, не включая их.       Бек забронировал номер-люкс в Mandarin Oriental. В отличие от Conrad, этот отель дальше от Гинзы. Хотя сервис здесь лучше, отличный спа и кухня.       — Вы будете один? — смазливый администратор-альфа выжидающе смотрел на меня.       — Мой секретарь приедет завтра. — У меня опять раскалывалась голова, пока он продолжал распинаться передо мной, услужливо подлизывая зад.       Мы договариваемся насчёт ужина в номер на семь часов. Суп из акульих плавников, стейк из мраморной говядины «Вагю», сашими, фрукты и бутылку пятидесятилетнего Yamazaki. Я уже готов был отойти от стойки, как от него последовали намёки. Очень завуалированные, но я понял, что мне предлагают проститутку. По его манере говорить, по той утонченности, которая слышалась в его голосе, я почувствовал, что отель Mandarin и проститутки являлись для него двумя совершенно разными мирами, находящимися на расстоянии многих световых лет друг от друга. Когда я прервал его монолог резким отказом, он просиял с благодарностью.       

***

      От меня исходил кислый запах. Поэтому я решил принять горячую ванну. Вода должна быть горячей настолько, что в неё больно поставить ногу. Затем я постепенно погружаюсь в неё, пока вода не дойдёт до самого горла. Я помню потолки в каждой комнате, где мне доводилось принимать ванну. Я помню цвет и отделку потолков, трещины и пятна, помню источник света. Я помню и сами ванны: мраморные стилизованные под античность, современные круглые и смахивающие на гробы конструкции. И я помню форму и размеры всех кранов, узоры плитки, шторки и баночки одноразовых шампуней.       Лёжа в горячей ванне на двадцать пятом этаже пятизвёздочного отеля Токио, примерно через час я почувствовал себя очистившимся. Мне не близка религия. Я не верю в крещение или во что-то другое в этом роде, но в горячей ванне я всегда ощущаю нечто схожее с тем, что испытывают верующие, опускаясь в священную воду.       В пять минут восьмого мне, наконец, доставили ужин. Я демонстративно посмотрел на часы. Мальчишка раскланялся в извинениях. В его глазах было столько страха, будто его линчуют, если я подниму белую трубку и наберу номер менеджера. Пять минут ожидания — немного в бистро на заправке, в раменной или семейном итальянском ресторанчике. Но в одном из самых дорогих отелей Токио пять минут — это вечность.       Я был недоволен, но не настолько, чтобы портить кому-то жизнь. Поэтому молча вытолкал прыщавого юнца за дверь. Расправившись с супом, перешёл к основному блюду. Разрезал стейк на две ровные части строго посередине и поднёс к глазам. Придавил немного ножом, тщательно рассмотрел со всех сторон и только после этого отрезал небольшой кусок. Вкус был превосходный. Почти то же самое я проделал и с сашими. Да, еда была чудесной, а вот виски подкачал. Слишком тёплый. Клянусь, я уже был готов перевернуть вверх дном этот чёртов отель, но одно слово, отобразившееся на дисплее моего телефона, заставило меня остановиться. Она всегда ждёт пять гудков. Я пропускаю два. Четыре — если хочу за что-то её наказать.       — Я не могла тебе дозвониться. Ты же помнишь о дне рождении свёкра? — Она говорит «свёкра». В настоящем времени. Не «будущего свёкра» и уж тем более не Муджина.       — Постараюсь успеть.       — И речи быть не может. Ты должен быть в Сеуле. Ты купил подарок?       — Куплю что-нибудь здесь.       — Только никакого жемчуга.       — Что не так с жемчугом?       — С ним всё в порядке, если даришь его семидесятилетнему старику. Белое золото. И никаких бриллиантов. Это пошло. — Она злится. Её голос потрескивает, как сухие ветки. Паузы между словами растягиваются. Она глубоко вдыхает и выдыхает воздух, в то время как моё горло сжимается, будто под давлением ладони.       — Тогда я поручу это Беку.       — У него вкус получше. Ты остановился в Conrad?       — В Mandarin.       — Почему Mandarin?       — Оставил выбор отеля за своим секретарём с отменным вкусом.       — Он компетентный. Значит на то есть своя причина.       — Само собой.       Она высказала своё мнение насчёт токийских отелей и переключилась на отца. Наши телефонные разговоры включает в себя три темы: семья, бизнес, окружение. Чаще в этом порядке, но иногда порядок нарушается в зависимости от того, что тревожит её больше. Самую злободневную тему она всегда оставляет на конец разговора.       — Это становится неприлично.       — О чём ты?       — О свадьбе, милый. Люди. Люди уже говорят.       — Ах, люди, — я не могу скрыть сарказм и отвращение. Делаю глоток тёплого виски и обжигаю себе горло.       Она всегда очень серьёзно относилась к общественному одобрению, с непоколебимым снобизмом цепляясь за него, как крысы за обломки тонущего корабля. В этом вопросе она являлась настоящей «христианкой», потому что женой и матерью всегда была фальшивой, точно кресло Папы Римского в кабинете диктатора.       — Меня опять мучает бессонница. Тебе совсем не жаль меня?       — Ну конечно мне жаль. Что ты предлагаешь? Бросить работу и первым же рейсом вылететь в Сеул? Потому что десяток человек, задействованных в приготовлении свадьбы, не может без меня решить, какие салфетки элегантнее? «Слоновая кость» или «яичная скорлупа». Неужели действительно есть какая-то разница?       — Я не требую от тебя этого. Но ты можешь проявить хоть какое-то участие. Хотя бы притвориться.       — А по-твоему, я не притворяюсь? Всю жизнь я только этим и занимаюсь. «Люди» — помнишь? Вдруг кто-то из них догадается, что со мной что-то не так?       У каждой семьи есть свои секреты. У нашей этот секрет — Я. Ошибочная деталь в жизни моей семьи. Мои родители — статусные супруги. А я — статусный сын. Они никогда не видели во мне никого другого, и никогда не увидят. Это хреново.       — Я встретила доктора Чо в гольф-клубе. Он сказал, что ты не был у него полгода. Навести его. Не создавай проблем.       Чёртов психоаналитик выяснил обо мне всё, кроме правды. Просто я не хотел, чтобы меня привели в порядок. В чём бы не заключались мои проблемы, я уже не хотел, чтобы они разрешались. Я не хотел исцеления. Не хотел, чтобы мои мелкие тайны вытащили наружу и нашли для них подходящее объяснение мифологическими архетипами и детскими травмами. Некоторые люди напоминают паразитов — внедряются в организм жертвы и слившись с ним симбиотически, сосут его изнутри. Таковой была моя мать.       Мама, чего ты ожидала от меня больше всего? Для чего ты меня родила? Ради наследования своего состояния? Да его с радостью унаследовал бы любой. Ты хотела вырастить из меня Македонского? Рокфеллера? Чингисхана азиатского бизнеса? Кто из них в моём облике тебя бы действительно порадовал? Кого из них ты бы полюбила? Что я должен был сделать, чтобы заслужить твоё восхищение? Твою тёплую руку на моей руке за чашкой чая, заботливо приготовленной для меня. Я многого прошу? Я ненавижу тебя всю жизнь. Ещё дольше я тебя боюсь. Если бы я мог жить на другой планете, в сотнях световых лет от тебя то, был бы счастлив, потому что уже ничего не ждал от тебя. А так я всё время жду. Как ребёнок из какой-нибудь грустной сказки. Вот придёт добрый и мудрый волшебник, он расколдует мою заколдованную маму, и появишься ты — настоящая, тёплая, живая, любящая меня ни за что, а просто так.       Но я больше не ребёнок. Я взрослый мужчина. Так какого чёрта я всё ещё боюсь, что меня кто-то отругает или будет недоволен тем, что я делаю? Я всё ещё стараюсь для кого-то. Как в детстве. Получаешь неожиданную пятерку — и жизнь сразу налаживается. Ты уверен, что любим, и чувствуешь себя хорошим, и очевидно, что сможешь всё. Так и живешь в безмятежности и упоении жизнью до очередного прокола. Одна маленькая неудача, двойка, родительский окрик — и всё проваливается. Становишься жалким, маленьким и ничтожным. Такого тебя никто не любит. Такого можно не бросить только из жалости или из ожидания, что это никудышное создание может исправиться и реабилитировать себя. Именно в этот самый момент все силы уходят, и появляется только одно желание: спать и не просыпаться. Ощущение собственного ничтожества — невыносимо, оно разъедает остатки самоуважения, стирает крупицы смысла, грозит мне великим Отвержением, и тогда хочется самому отвергнуть всех на свете, вообще весь этот мир. Отказаться от него, выбросить в форточку и задернуть шторы. Остаться в тишине, услышать стук собственного сердца и понять, что жив. Жив без них всех. Но отречься от всего невозможно, потому что мир призывает меня к себе: нужно изображать из себя сына, наследника, жениха. И тогда мне ничего не остается: я начинаю ненавидеть мир, от которого не могу закрыться. Мне остается только выплюнуть его через свою ненависть. Это хоть как-то помогает жить. Возможно, потому, что появляется иллюзия: разрушив этот чудовищный мир силой своего отвращения, я смогу потом отстроить новый, по своим правилам и законам. Справедливый и праведный мир, которым буду управлять я. В детстве мне казалось, что можно построить этот правильный мир. В нём все блага и почести достаются тем, кто умен, благороден и мужественен. И тогда достаточно просто быть собой, таким, каким тебя создала природа, и всё у тебя будет. В таком мире подлых и злых людей всегда настигает возмездие. Да, наивно, конечно, но так хотелось, чтобы всё было как в сказках. Герои вознаграждены, а злодеи наказаны. Вместо этого по чьей-то нелепой ошибке я попал в этот кошмарный сон, в котором нельзя проснуться. Здесь богат и признан тот, кто удачно себя продал, кто подороже заложил свои таланты, душу и друзей. Тот, для кого предать так же легко и естественно, как выпить чашку кофе поутру. В этом сне продается все: власть, церковь, любовь. И если ты другой, то у тебя один путь — стать одиноким маргиналом с гордо поднятой головой и нереализованными планами. Потому что в этом реальном мире человеку с совестью нет места.       Я чертовски от всего этого устал. Но больше всего от ощущения своей собственной ничтожности. Мне часто кажется, что смерть желаннее, чем эта медленно разъедающая всё моё существо коррозия несостоятельности и бессилия. Смерть — это акт, это поступок. В смерти есть потеря жизни, человека, существования. Это прекращение чего-то. А ничтожество — это когда ничего не было, а должно было быть. Это вакуум, пустота, всегда свистящая в тебе, всегда холодящая спину. И что бы ты ни сделал, чего бы ни добился — всё проваливается в эту чёрную дыру. Всё время есть иллюзия того, что вот-вот дыра наполнится. Не чередой мелких побед и никому не нужных малых достижений, а чем-то великим. Только грандиозная победа может заткнуть эту дыру навсегда. Вот поэтому я отказываюсь от малых побед: какой смысл, если они не приносят избавления, если не наполняют во мне ничего? Я жду большой победы как спасения, как награды за мои мучения. Но самое ужасное не в этом. А в том, что мне не дают просто ждать. Наоборот, все ждут чего-то от меня. Все вокруг напряженно сверлят мою спину ожиданием: «Когда же ты нас поразишь? Ну докажи нам, что гениален. Не сиди на месте. Двигайся вперед. Ты не имеешь права закисать и мрачнеть. Тебе непременно надо что-то сделать». И вот это по-настоящему невыносимо. Потому что я начинаю их слушаться и пытаюсь что-то делать, пыжусь, давлюсь, изображаю, отчего становлюсь сам себе яростно ненавистен, и презрение к самому себе окончательно прибивает меня к земле. Что-то мешает сказать им: «Прекратите на меня так смотреть!» Что-то. Наверное, стыд и омерзительное ощущение их правоты.

***

      Тишина угнетала. Тишина и безмолвие. Это не было безмолвие окружающего. Это было моё собственное безмолвие. Мне было известно, что автомобили внизу производят шум, люди в них и люди за окнами соседних зданий производят шум. Но я ничего не слышу. Город у меня за окном плоский, как плакат — поблёскивающий и глянцевый. Я чувствовал всю абсурдность происходящего. Словно из одной клетки я просто приехал в точно такую же, только с другими декорациями. Я старался откинуть эти ничтожные мысли и взять себя в руки. Мне захотелось выпить пива. Спустившись в лобби-бар, я нашёл там бармена, пару иностранных бизнесменов и парня-проститутку. Никого не встретить было просто невозможно. Пока ты существуешь, перед тобой весь мир. Невидимая нить соединяет тебя с ними с момента рождения, чтобы разорвать её одной лишь смерти недостаточно. Но когда он только возник, я ещё этого не знал. Пока я пил своё пиво, этот мальчишка внимательно изучал меня.       Мы живем в мире брендовой дифференциации населения. Портфель от Montblanc скажет о тебе больше, чем ты смог бы рассказать о себе на двухчасовой исповеди. Запонки от Cartier лучше всяких слов показывают, чего ты добился в жизни. Белое вино, салат из артишоков, французские трюфели, деревенский сыр, клубничный джем и фрукты, бег трусцой, спортивная ходьба, бассейн, художественные выставки, клубы, студии, американские единицы измерения, породы собак, лёгкие наркотики, секс, овощные соки, итальянская мода и мебель, пуловеры, теннисные корты, депиляции, наращивание волос, немецкие автомобили, пентхаусы — я вижу в них только искусство потребления. Поэтому пью пиво «Корона» в рубашке от Stefano Ricci из египетского хлопка за две тысячи баксов.       — Угостите меня, — что-то среднее между вопросом и утверждением. Я подозвал бармена. — Вы говорите по-японски? — он облизал губы и чуть обнажил кривые белые зубы.       — У меня нет ни сил, ни настроения. Развлекаться.       — С проституткой? Люблю называть вещи своими именами. Как думаете, почему я подошёл к вам?       — Думаю, твой английский не очень хорош.       — Откуда мне знать, что вы говорите по-японски?       — Я говорил с барменом. И здесь достаточно тихо.       — Хорошо, — звук его смеха был почти по-дурацки звонким. Такой смех обычно разносился эхом по банкетным залам. Бармен натирал стакан и смотрел на нас столь довольно, точно кот, вылизывающий сметану. — Но дело не только в этом.       — Ещё я богат.       — Здесь все богаты.       — Тогда я в растерянности.       — Может быть, я скажу. После третьего коктейля.       — Так у тебя есть свои правила? — я бросил на него более внимательный взгляд. Он задумчиво покачал головой. Это движение должно было быть ответом на мой вопрос.       — Вообще-то я не очень люблю выслушивать любовные истории. Но сегодня я сделаю исключение.       Любовные истории. Он так и сказал «любовные истории». Мои самые худшие опасения усилились. Внутри себя я слышал два голоса. Два голоса с одинаковой интенсивностью: «Оставаться долго с этим человеком слишком опасно», — говорил один. «Подожди, сейчас он начнёт говорить что-то интересное», — бубнил второй. Ты собираешься переспать с ним? Нет, — ответил я сам себе. Именно поэтому я не стал держать дистанцию. И заказал у бармена двойной виски и новый коктейль для моего нового приятеля. После третьего коктейля он стал разговорчив и поведал мне историю про человека в которого был влюблён. Кажется, какая-то японская знаменитость. Это был настоящий спектакль, сценический монолог. Я же в этот момент отчётливо увидел нас с ним, сплетенных в объятиях. В этом не было ничего сексуального. Мы были одеты. Всё это выглядело так, будто мы пытались зацепиться друг за друга, спасти друг друга.       — О чём вы думаете? По-вашему, люди, которые продают своё тело, не способны любить?       — Не думаю, что это как-то связано. — У меня немного першило в горле от долгого молчания. — Я знаю множество людей, которые не продают себя, но они не умеют любить. И я видел достаточно нищих, которые по-настоящему богаты.       — Мама-сан говорит, что любовь — это когда вы трахаетесь трезвые.       Впервые за долгое время я так громко и искренне рассмеялся, поймав на себе заинтересованные взгляды посетителей и довольную улыбку бармена.       — Забавно, — теперь мой смех был ни радостным, ни грустным, а скорее каким-то оправдательным оттенком.       — Забавный, но вы всё равно не будите со мной спать, — кивнул он сам себе. Поэтому я ничего не стал ему отвечать. — Вы в браке?       — Ещё нет.       — Жених.       — Выходит, что так.       — Но вы его не любите. — Вот так просто он это произнёс. И с моего лица слетело всё залихватское веселье. Я снова почувствовал напряжение в теле. — В кого же тогда вы влюблены? В своего секретаря? Инструктора по йоге?       — Не обижайся, но это не твоё собачье дело.       — Что вы. Я не обиделся. У вас грустная любовь. Мы похожи. — Он замолчал, и я почувствовал, как между нами образовалась неловкость. Такая, которая неприятно возится под кожей, что хочется пойти и принять душ. — На любовь надо вешать предупреждающий стикер: Осторожно, может убить.       — Ты профессионал.       — Да. В области человеческого беспредела. Что насчёт тебя? Разбираешься в проститутках?       — Если уж я в чём-то и разбираюсь, так это в проститутках. — Я потянулся в задний карман за кошельком. — Славно поболтали. Я должен заплатить тебе за разговор?       — Нет. Но я не откажусь от чаевых. — Я вижу, как напрягается его горло, пропуская жидкость внутрь. Он допил остатки коктейля и заказал новый. — Порой люди пьют, потому что им грустно, хоть они и не алкоголики.       Глядя на то, как он пил, я вспомнил одну вещь. На борту «Конкорда» напитки более высокого качества, чем на рейсах других авиакомпаний. Мало того, обычные вина подаются в бокалах на высокой ножке, тогда как в «Конкорде» его разливают в обычные стаканы. Этот парень теперь показался мне более красивым, несмотря на свои странности. Но в любом случае, я остался не из-за этого. Я был очарован той атмосферой, которую он распространял вокруг себя. Это была какая-то особенная аура или манера поведения. В ритме его речей было некое очарование. Он изъяснялся очень просто, будто его фразы строились в соответствии с некой таблицей. Все это казалось странным, словно сцена в каком-то фильме или тяжелый сон. Может быть, этот парень был малость того. Иногда всё что нужно — один плохой день, чтобы выпустить разумного человека к сумасшествию. Внутри у меня что-то неприятно колыхнулось. Тревожное предчувствие. Слишком уж случайной была встреча.

***

      Да что же это я делаю, — думал я. Зачем мне всё это надо? Но, тем не менее, я отправился показывать ему номер. Продажные омеги обходятся дорого, но ты платишь им, чтобы сэкономить самого себя. Ты слишком изнежен, чтобы влюбиться со всеми вытекающими отсюда последствиями. Учащенное сердцебиение, бурные эмоции, разочарование, трагические вопли и сопли. Теперь для тебя самое романтичное приключение — это визит к шлюхам. Ты идёшь к ним не из цинизма, о нет, ты идёшь к ним из страха перед любовью. Они занимаются с тобой сексом, ровно ничего не чувствуя, доставляют наслаждение, не причиняя душевную боль.       Он совсем не надушен, и я ощущаю только его собственный запах.       — Ты не спросишь моё имя?       — Нет.       — Тебе не интересно? — жалкая улыбка поползла у него по губам, вроде моей.       — Нет.       — Почему?       — Вы не называете настоящих имён. Год назад в этом же самом лобби ко мне подошла проститутка. Она представилась Венера. Знаком с ней? Какое её настоящее имя?       — Плутоний.       — Ты сильный. Тебя это всё заводит?       — Иногда.       — Враньё. Ты говоришь, что тебя это заводит. А сам думаешь, что это заведёт меня.       — Тебя не заводит, что я становлюсь мокрым, когда перед кем-то раздеваясь? Я могу пописать на тебя. Или ты на меня… если хочешь.       — Вам такое разрешено?       — Нет, я все правила нарушаю.       — Ты нахальный.       — Перестать быть нахальным?       — В общем-то, мне всё равно.       — А как твоё имя?       Я обошёл барную стойку и протянул ему бокал:       — Юпитер.       Улыбка на его лице была как шрам. Глотнув виски, он опустил голову обратно на ковёр:       — Сыграем в игру. Я расскажу тебе один факт о себе. Взамен ты расскажешь мне то, что никто не знает. Не волнуйся. Шлюхи, как адвокаты и священники, берут тайну своего клиента.       Всё же забавный малый. Я ложусь рядом с ним на ковёр «Мальдивский песок». Мы не соприкасаемся. Лежим неподвижно, как оловянные солдатики, и смотрим в потолок.       — Я жажду запретной любви. Роковой страсти, которую нельзя выставлять напоказ. Ещё больше меня влечёт любовь безответная или переставшая быть таковой. Когда одно сердце бьётся, а другое — уже нет. — Он повернул голову, говоря тем самым, что наступила моя очередь.       Покаяние — наименее популярное таинство. У меня было много теорий относительно причин: гордость, стеснительность, утрата духовной свободы. С чего я должен был начать: «Простите меня, святой отец, ибо я согрешил»? Я никогда не умел говорить, что мне больно. Я не выношу просить о помощи. Я занимаюсь собственным исцелением. Но когда мне по настоящему кто-то нужен. Вот тогда действительно всё плохо.       Я начал с начала. С того самого момента, как почувствовал на языке покалывание белой таблетке и учащающийся ритм сердца. Сердце. Как часто мы слышим: «У меня болит сердце. Мне разбили сердце». Никто не задумывается, что на самом деле сердце — всего-навсего мышца. Кулак залитый кровью. Отравленная, она хлынула мне в мозг, яйца и член, в каждую клетку. Я ощутил себя великим, даже можно сказать — гением. Из неудачника я перевоплотился в Бога. Всё что нужно жалкому человеку — это доза метадона, способ кайфануть по-настоящему.       Неудачник — это очень горькое слово. Его практически невозможно произнести. О нём даже трудно помыслить. Как это невыносимо звучит: я неудачник. У меня есть деньги, статус, которому позавидовали бы многие, личный секретарь, машина с водителем. У меня всё это есть. От меня зависят многомиллионные контракты, мне подчиняется много людей, меня уважают сильные мира сего. Я умнее большинства окружающих меня, я интересен и умею нравиться людям. К тому же у меня будет почти всё, что я захочу. Но я не могу удержать любимого человека. Я не совершил ничего грандиозного или хотя бы мало-мальски великого, ничего не создал, ничего не изобрел. Я неудачник? Как я устал всё время задавать себе этот дурацкий вопрос.       Я чувствовал, как погружался на дно темного бассейна. Я рассказал ему всё. В самых гнусных и мельчайших подробностях. С такой страстной одержимостью я не выговаривался ни одному психоаналитику. Есть некое извращённое удовольствие рассказать о себе правду, которую долго и тщательно скрываешь.       — Мне кажется, ты уже устал. — Я посчитал, что достаточно высказался. Мне нечего было добавить. История выдалась заурядной, банальной и до смерти грустной.       Он поднялся и подошёл к окну. Медленно я начал ощущать всю тяжесть своего тела, будто внутри что-то накатывало, сжималось и твердело. Он обернулся и я посмотрел ему в глаза. Меня не было в этом взгляде настолько, что не знаю, как я не исчез. Мне совершенно не нравилось состояние, в которое я проваливался. Мне захотелось разреветься, как маленькому ребёнку, запертому в тёмном и холодном помещении.       Слёзы градом потекли по щекам, мой смех больше напоминал рыдания. Но на самом деле я смеялся. Захлёбывался, трясся как паралитик. Хохотал. Рыдал. Я слетел с катушек. Тронулся. Меня отправят выращивать репу и рассказывать идиотские истории из детства. А я совершенно не помню до какого возраста писался. Вот незадача.       Я так устал от этой немыслимой тяжести, которая всегда со мной. И мне хочется покинуть всех, чтобы перестать её чувствовать. Мне иногда кажется, что я виноват уже в том, что живу. В том, что когда-то родился и с тех самых пор приношу одни огорчения, за которые никак не могу расплатиться, что бы ни сделал, что бы ни сотворил. И как только мне покажется, что вот-вот заслужу праведной своей жизнью Великое Прощение, как вдруг снова оказываюсь виноват.       Вина — это то, что невозможно перестать чувствовать. Это то, к чему нельзя привыкнуть. К одиночеству, дискомфорту и даже боли можно приспособиться, приноровиться, перестать замечать. Но разъедающее чувство вины не может стать привычным. Весь организм всегда будет жаждать изгнать его, вырвать из груди, направить на кого-то другого: обвинить или оправдаться. Иначе невозможно. Слишком непереносимо.       «Я виноват» — разъедает во мне всё, что я когда-то считал хорошим, лишает целостности и объявляет меня не ценным.       «Ты виновен» — делает меня плохим и жалким, не оставляя шанса исправиться. Навсегда лишает возможности оставаться кристально чистым и безупречным.       — Это был катарсис, — произнёс он сухим и безразличным тоном. — Поздравляю.       В глазах потемнело. На этот раз я падал не в бассейн. Меня окутывало липкое вязкое болото, поглощавшее всё вокруг, кроме тихо голоса проститутки:       — Моё имя Каигара.       Дно болота зашевелилось, утягивая меня всё глубже. Я быстро погружался. Глаза, рот и нос — заполнила грязная вода. Я задыхаюсь, задыхаюсь, не могу дышать. Мне не за что ухватиться. Смерть. Я умру.                               Каигара                                                 Каигара                   Каигара       Выброс адреналина был настолько мощный, что у меня вылетели предохранители. В итоге я просто отключился.

      Я открыл глаза и первое, что увидел — потолок своего номера. Пустыми глазами безумца я озирался по сторонам. Известно, что всякого рода лишения вызывают галлюцинации и ложные ощущения. Так, например, лишение сна приводит мозг к психозу. Мозг человека может какое-то время обходиться без сна, но потом он всё равно вырубается, бодрствует во сне. В такое моменты по коже бегают мурашки, мохнатые лапки бабочек, тысячи сороконожек. Слышатся потусторонние звуки и голоса. Перед глазами мелькают блики и призрачные миражи. Адреналин зашкаливает. Тело не спит, но мозг окутывают кошмарные видения.       Каждый вечер я спускался в лобби. Но мне не удалось ничего выяснить о парне с именем Каигара. Как и о бармене, который обслуживал нас в тот вечер. Оказалось в ту ночь была его последняя смена. «У него окрашенные в блонд волосы и немного кривые зубы. Чёрт. Я забыл, как это по-японски. Клыки! У него немного выпирали клыки». Японские проститутки смотрели на меня как на чокнутого, психа, полного придурка, и я был полностью с ними согласен. Возможно, мне всё приснилось. Я напился и видел слишком реалистичный сон. Или тронулся и теперь совершенно точно поеду выращивать репу.

***

      Белая стена перед глазами. За моей спиной ещё одна стена. Справа, слева, надо мной и подо мной — стены. Я на двадцать пятом этаже в номере отеля Mandarin в Токио. И стоит мне выйти наружу, мою жизнь снова начнут насиловать. С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше он стремится вверх, к свету, тем глубже впиваются его корни в землю, вниз, в мрак и глубину, ко злу. Загляните в мою душу. Вы найдёте там кладбище — маленькое, жадное, так много поглотившее. Но хоть бы раз насытиться любовью. Спасибо, хватит, больше не надо. Раз. Хотя бы один раз. Всё достигло дна и твёрдо там закрепилось. Больше никто не сможет меня спасти. Да для меня в принципе не существует концепции спасения.