雌犬СУЧКА

                   — Это похоже на приход, — Джин откашливается. Я держу его за руку. Прозвучит, наверное, тупо, но я никогда ещё не чувствовал себя настолько полезным.       — Старайся не разговаривать. Врач сказал, что при ангине главное — беречь горло.       — Ты можешь заразиться, — прокряхтел он. Я погладил его горячую щёку. Меня немного беспокоило, что жар так и не спал.       — Чтобы я позволил мучиться тебе в одиночестве?       — Со мной всё нормально, — упирается он, и мне хочется дать ему по башке. Чего я, впрочем, не делаю, потому что помирает тут всё-таки он, а не я, а значит, именно мне остаётся быть взрослым. Я в миллионный раз кладу ладонь ему на лоб. У него на лице, наверное, скоро будут видны отпечатки моих пальцев.       Ночью я постоянно просыпался. Мне снились сумбурные сны. Время от времени я открывал глаза и не понимал, где, чёрт возьми, нахожусь. Джин кашлял так отчаянно, что я боялся, как бы он не сломал себе рёбра. Можете считать меня плохим другом, но я просто не мог больше этого выносить. Взглянув в окно, я увидел электрический провод, делящий полную луну на две равные половинки, и тогда я подумал, что я — точно как эта луна. Моё вчера ничем не похоже на моё завтра. С завтрашнего дня я буду жить совсем не в том мире, в каком жил до сегодняшнего дня. И всё-таки… И всё-таки, — раздумывал я, вглядываясь в лунное серебро, которое сквозь окошко пролилось в темноту, — завтра и послезавтра я буду его любить. Что бы ни случилось — я буду любить Юнги. С самого начала я знал, что он для меня не такой, как другие. Чем больше я внушал себе, что надо уснуть, тем больше мне казалось, что кто-то шарит у меня в голове с фонариком. Казалось, я здесь, и в то же время меня здесь нет, меня нет в моём собственном теле, будто через меня руками можно стены потрогать. «Опять начинается», — прошептал я, с каждой минутой убеждаясь, что Этот-Я забился в угол потолка и оттуда поглядывает на меня.

***

      Воздух тёплый, небо прозрачное до бледности. Я вдыхаю весенний воздух и чувствую себя маленькой птицей, мчащейся сквозь паутину металлических проводов. Взмываю над домами в небо, двигаясь в сотни раз быстрее, чем если бы бежал по земле, лечу вверх, и моё крошечное птичье тельце дрожит от переполняющего его восторга. Земля оказывается далеко внизу, огни города мерцают, точно звёзды, автострады превращаются в артерии и вены, потоки автомобильных огней яростно пульсируют. Вскоре моё тело пронзает тучу, и я парю над морем облаков. В прозрачно-голубом сиянии тускло поблёскивают вершины облачных гор, и мне кажется, что я оказался на другой планете.       Жить в Наксан-гу — это всё равно что жить на краю света, — подумал я, и моё внимание привлекла грязная пластиковая коробка от DVD-диска возле покосившейся собачьей будки. Tokyo — английскими буквами было написано на диджипаке. Присев на корточки, я перевернул диск другой стороной. Год выпуска — две тысячи восьмой. Кажется, я смотрел этот фильм, но где и с кем, уже не припомню.       Для меня Токио — это наводнённый гангстерами район Сибуя, старшеклассники, продающие нижнее бельё, переполненные офисными служащими вагоны метро, старомодная архитектура эпохи экономического пузыря ярко представленная огромным серебряным шаром на здании Fuji TV. Вот что-то такое. На фоне всего этого перед моим мысленным взором предстал Юнги, окружённый людьми в деловых костюмах. Он из вежливости что-то говорит им и уводит под руку омегу, — на этом моменте я быстренько вырубил воображение.       Моим мечтам о Юнги не суждено сбыться. Я понимаю это так ясно, будто могу прочесть его мысли. И так же ясно я осознаю, что мы с ним никогда не сможем быть вместе. Надежда — самая живучая в мире тварь. Все сдохнут, а она подождёт, чтобы умереть последней. Ты думаешь: ладно, всё кончено, я это переживу, я готов к худшему, но в глубине души всё равно лелеешь маленькую надежду, и именно она всегда портит тебе жизнь. Я и не догадывался, какой изматывающей она может быть. Представлял её себе как спасительную соломинку, но на деле она точно паразит, который не успокоится, пока не высосет из тебя всю душу.       Джин, завернувшись в одеяло как гигантская гусеница, хихикал над дурацкой телевикториной и, похоже, не сразу услышал, как мы с Хёнуком вошли. Один из участников шоу должен был по движению губ понять, что ему говорят. Смазливый омега всё никак не мог угадать слово, вместо этого всё время выдавал какие-то другие нелепые варианты, от чего зрители и сам Джин закатывались со смеху. Время на ответ вышло, и эта команда проиграла. Джин от огорчения причмокнул губами.       — Что он опять тут забыл?       — Мёд принёс, — ответил я, сбрасывая кроссовки у порога. Рука затекла, ручки пакета впились в пальцы. Впервые я понял, какие продукты тяжёлые, когда начал жить самостоятельно. Денег было мало, и для экономии приходилось готовить самому.       — Да кто я, по-вашему, Винни-Пух? — Джин бросил на нашего соседа неодобрительный взгляд: — Ты, смотрю, из кожи вон лезешь.       — Случайно встретились, — Хёнук разомкнул обиженно сжатые губы и включил воду. По его движениям было понятно, как он расстроен.       — Так уж случайно. Ты уже корни здесь пустил. А ведь учиться надо, отцу помогать. Весь в делах. Небось, замучился. Глянь, как смотрит. Интересно, твой старик в курсе, что ты сюда пол его магазина перетаскал? Эй, зараза, чего такая смурная физиономия?       — Во, разорался. Скроюсь я с глаз твоих, только не вопи.       — Ага, поторопись.       — Мы с Чимин-хёном разговаривали с отцом. Он возьмёт хёна на подработку в магазин.       — Чимин, ты серьёзно собираешься гнуть спину в этом магазине за тысячу вон в час?       — Э, какая ещё тысяча! — запротестовал Хёнук. — Десять тысяч вон. В час. Это ведь средняя ставка за такую работу. Отец не может платить больше, — он пожимает плечами беспомощно, словно зная, что для меня такой заработок — не вариант.       — Реально будешь за эти жалкие гроши расставлять банки по срокам годности? — ещё сильнее напирает на меня Джин.       — Он же сказал тебе, что это обычная ставка. — Я начинаю злиться: фырчу и гремлю посудой. Хёнук мой настрой замечает, толкает меня плечом и, видимо, расценивает моё настроение как знак того, что мы с ним теперь друзья навсегда. А за друзей следует заступаться.       — Нет постыдной работы, — с гордостью говорит мой новый «лучший» друг. Казалось бы, совершенно обычная фраза, однако когда её произносит школьник, это звучит как: может, ты и старше, но тупее меня на целую ступень эволюции.       — Посмотри, какой крутой выискался. Чимин это знает. Верно, Чимин? — Джин рассмеялся над собственной шуткой, но, заметив, что я не поддержал, тут же сделал серьёзное лицо. — У меня есть деньги. Дам тебе, трудяге, на карманные расходы.       В игре в гляделки верх беру я. Потому что умение вовремя затыкать варежку стало моим суперскиллом.       — У Джин-хёна куча денег? — изумляется Хёнук. Судя по его физиономии, он впечатлён.       — Могу и тебе подсказать, как разжиться. Через неделю будешь пить воду из стеклянной бутылки.       — Даже не знаю. А там весело?       — Зарабатывать деньги — не развлечение, это тяжёлая работа.       — Если тяжёлый труд приносит деньги, покажи мне богатого осла.       — Рассуждаешь как малолетний гангстер. Приличные люди не захаживают посреди ночи в магазин. Эй, Чимин, пораскинь мозгами, это максимально хреновая идея.       — Мне нужно где-то работать, — мой тон становится резким. — Или прикажешь мне целыми днями валяться в постели? Тебе бы тоже не мешало встать и умыться.       — Я уже умылся, блин. Своими слезами.       — Вы, двое, что между вами? — вмешивается Хёнук. Мы с Джином медленно переглядываемся. — Не, ну просто со стороны у вас такие суперблизкие отношения. Вы прям как женатая пара, вон, живёте даже вместе, разве нет?       — Думай, что говоришь. Я не знаю отношений, кроме рыночных.       — Мы друзья, — я сказал это очень решительно, так чтобы и малейших сомнений не осталось.       — Верно-верно, — поддакивает мне Джин. — Может, немного больше, чем друзья. Но всё же меньше, чем любовники.       Не ожидая такого ответа, я рассмеялся. Смех получился громким и беззаботным. Джин уставился на меня в недоумении. С тех пор как мы встретились, я много раз замечал, что у нас с Джином схожий ход мыслей, но никогда не думал, что это совпадение окажется настолько глубоким.       — Даже не знаю, что сказать. По-моему, в этом есть что-то нездоровое.       — Я за него отвечаю. Мне важно знать, что с ним всё в порядке. Он — семья, — Джин хлопком сцепляет пальцы в замок: — Мы вместе до гроба! Стойте-ка, да как я с такими переживаниями вообще сплю?       — Что насчёт меня? — Хёнук ткнул себя пальцем в грудь. — Мы выросли вместе.       — Да не росли мы вместе, придурок! Ты лишь заноза в заднице.       — Тогда что насчёт Кая? — подначиваю я Джина. — Он тоже семья?       Джин чешет подбородок, немного раздумывает и пожимает плечами:       — Я и слова не сказал, что наша семья благополучная.       — Можно сегодня прийти к вам телек посмотреть?       — Ага, щас.       — Но это же я его принёс.       — И что? Из-за того, что ты такой щедрый прикажешь мне весь вечер терпеть твоё присутствие, что ли?       — Извини, Хёнук, у нас вечером семейный ужин, — говорю я, хихикнув на слове «семейный».       — Да-а, точно, — тянет Джин, после чего прищуривается и бросает на меня многозначительный взгляд, который как бы говорит «мы с тобой сообщники», в то время как я с трудом пытаюсь сдерживать рвущийся наружу смех. — Забыл, что там у нас на ужин?       — Свинина.       — Здорово! Люблю белок.       — Этот Кай, — Хёнук чуть замялся, — он симпатичный? — Я внимательно разглядывал его со стороны. Кажется, кое в ком проснулся собственник.       — Живой экспонат антропологического музея. Таких только в телепрограммах показывают, когда деньги на благотворительность надонатить хотят.       — Так что мне сказать отцу?       — Скажи, пусть ищет других дураков.       — Он расстроится. После Ёнбина мой старик за прилавком никого видеть не хочет. Но познакомившись с Чимин-хёном, сразу согласился.       — Так а куда этот, как его там, Ёнбум подевался? Накопил на автобус до Сеула?       — Не. Помер.       По реакции Джина понятно — к такому он был не готов. Хёнук склоняется над столешницей, и мы подтягиваемся к нему. Голос его стал тише:       — Я учился в средней, когда Ёнбин заканчивал старшую, так что мы не учились вместе. Жил он со своим дедом на окраине. Поговаривали, он торговал травкой. Местные его побаивались. Если Ёнбин заходил в магазин, народ сразу спешил к кассе. Отец меня здорово отчитал, когда я сплетничал о нём с одноклассником. Он вцепился мне в ухо и завопил: «Не смей говорить плохо об этом парне! У него тяжёлая жизнь. Ты бы и дня не продержался, окажись в его шкуре». Через неделю Ёнбин уже работал у нас в магазине. Сначала я сторонился его, но со временем понял, что люди на самом деле к нему несправедливы. Он был очень добрым, просто неразговорчивым. Всё время курил и смотрел куда-то вдаль. Думаю, он ненавидел это место, но не мог уехать из-за деда. Полтора года назад, летом, к нам в магазин пришла полиция. Офицер спросил, когда мы последний раз его видели. «Позавчера», — сказал отец. — «Парень отработал смену и ушёл на выходные». Полицейские посмотрели камеры и не заметили ничего необычного. С десяти до закрытия зашло семь покупателей. Все были местные. Магазин Ёнбин закрыл ровно в три часа. В общем, всё как обычно, ничего подозрительного. Его с приятелями нашли мёртвыми в парке Наксан. Копы ещё месяц здесь всё обнюхивали. Поползли слухи. Разное говорили: то, что Ёнбин состоял в группировке и его убили свои же, и то, что он умер от передоза. Конечно, ничего из этого не было правдой, мы с отцом это знали. Я слышал, как офицер спорил с инспектором. Они говорили об отравлении метанолом.       Хёнук распрямился и, кажется, ждал какой-то реакции. Джин на это лишь шмыгнул носом.       — История довольно захватывающая. Я думал, в этой убогой деревне не происходит ничего интересного. Слушай, пацан, а правильно ли я тебя понял, что здесь можно достать травку?       — Перестань, — я швырнул в Джина кухонное полотенце.       — Что? Мне в медицинских целях.       — Он же школьник.       — Если я правильно услышал, Ёнбубум тоже школьник. То есть был. Школьником. Ладно-ладно, я так, чисто интерес гоняю. — Джин потянулся и шумно зевнул. — Ох, я вдруг понял, что чертовски голоден. Хочу говяжий суп. Кимчи с редькой… свиные ушки…       — Кажется, Джин-хён любит поесть, — шепнул Хёнук, пихнув меня плечом.       — Всё, что человеку хочется, пацан, либо преступно, либо аморально, либо ведёт к ожирению.       — Мы уходим, — я подтолкнул Хёнука к выходу.       Джин сразу заскулил:       — Да в чём дело? Не хочешь готовить? Давай просто закажем доставку. Ну же, куда ты пойдёшь, оставив больного человека одного? И не жалко тебе меня? Такого бедного, несчастного, беспомощного. Чёрт, я чувствую грусть.       — Не грусти тут один, хён. Посмотри телек, — злорадно хихикнул Хёнук. Мне хотелось дать ему «пять», но я сдержался. Обязательно сделаю это, когда мы выйдем за дверь.       — Спасибо за заботу, я так впечатлён и тронут. Развлекаетесь, молодежь. Хорошо смотритесь вместе. Вам стоит начать встречаться. Чимин-и, если он тебе нравится, действуй! Конкуренция нулевая.       Таким образом, мне удалось узнать множество прекрасных людей, которых я ни за что не узнал бы иначе. Городские неженки вроде меня смотрятся здесь как вкрапление, а такие, как Хёнук, парни, привыкшие работать руками, хорошо гармонируют с местным пейзажем. По сравнению со мной, постоянно напряжённым, они выглядят спокойными и расслабленными. Каждому во что бы то ни стало надо найти себе место. Я же ощущал, что всё никак не привыкну даже к самому себе. Наблюдаю за собой как бы со стороны, будто нахожусь за пределами кадра. Один только я тут лишний, — думалось мне.       После обеда зарядил дождь. Небо затянули серые тучи, мелкие холодные капли прямыми струями проливались на землю. Снова повеяло зимой, будто приближавшаяся весна почему-то передумала наступать и свернула на полпути. Хотя вечер ещё не наступил, всё тонуло в сумраке, повсюду светились электрическими огнями окна жилых домов. Пока я смотрел на заоконный пейзаж, дождевые капли становились всё больше, и вскоре дождь перешёл в снег. Запах дождя, наполнявший воздух, превращался в запах снега. Он становился чище и пронзительнее. С серого небосвода падали бесчисленные белые точки. Я смотрел на них, и мне казалось, что небо вот-вот растворит меня в себе.

***

      Я сижу на полу и складываю выстиранное бельё, одним глазом наблюдая за прогнозом погоды. Ни одно из этих занятий нельзя назвать интересным. Стук в дверь раздаётся в четверть седьмого, я сразу бросил взгляд на старые часы, которые, к моему удивлению, ещё ходили. Если бы полиция спросила, в каком часу они пришли, я бы смог ответить точно.       Кай выдаёт дурацкую жизнерадостную усмешку и проталкивается мимо меня на порог:       — Привет, бацилла ходячая. Уже на ногах? — бросает он Джину, и будто у себя дома, начинает распахивать кухонные шкафчики: — У вас есть кофе? Я умираю.       Серьёзно? Он чуть не выломал дверь ради кофе?       — Изыди! — Джин пятится и переводит взгляд на меня, кажется, он в десяти секундах от предумышленного убийства. — Кто зажёг благовония и призвал сюда этого парня? Думал, ты мне подыграл, чтобы избавиться от того придурка.       — Какой тёплый приём. Ну же, Джин-хён, не нужно делать такое красивое лицо таким угрюмым.       — Извините, что не навестили раньше. Вы уже ели? — Чен здоровается со мной хлопком по плечу.       — Конечно, — язвит Джин. — Здесь больше нечего делать, кроме как есть и срать.       — Так что за придурок? — интересуется Кай, добравшись до кофемолки и, очевидно не зная, что с ней делать, отставляет её в сторону.       — Да так. Сторожевой пёс. — Джин измеряет меня взглядом, будто представляет, влезет ли моя туша в мусорный бак для пищевых отходов. — Вопрос: какого хрена вы тут забыли?       — А чё непонятно? Мы пришли навестить тебя. — Кай уже добрался до шкафов, в которые и я не заглядывал. Сжалившись над ним, я вложил ему в руку банку растворимого кофе.       — Мы и так каждый день видимся. Теперь ещё и на больничном ваши рожи смотреть прикажешь.       — Это же благословение каждый день видеть такое милое личико. Думаешь, кроме нас с тобой, ещё кто-то сможет общаться? И да, — торжествующе сообщает Кай, поднимая звенящий пакет, — мы принесли выпивку!       — О, спасибо тебе большое, благодетель, блядь.       — Джин, к тебе пришли гости, приведи себя в порядок и будь, пожалуйста, вежлив.       — Разве я уже не стараюсь изо всех сил? Куда ещё больше-то? Чимин, кажется, ты не заметил, что здесь народ шастает туда-сюда, как по Паттайскому борделю.       Мы вчетвером сидим в комнате, наполненной смесью ароматов: еды, алкоголя и сигарет. Наслаждаясь вечерним спокойствием, мы чокнулись пивом. Я чувствовал в голове необыкновенную ясность, хотя на голодный желудок алкоголь довольно быстро начал действовать. Появилось странное пьянящее ощущение — будто меня от окружающей среды отделяет какая-то тонкая плёнка.       — Кто смешивает рис с лапшой? — морщится Кай.       — Какая разница? Во рту и так всё перемешается. Корейцы должны есть много риса, чтобы быть сильными. Чимин-и, на вот, возьми ещё свининки. Ешь побольше.       — Почему со мной ты никогда таким добряком не бываешь?       — Очень трудно быть добрым к такому дураку, как ты.              — Обязательно быть таким говнюком? — Кай насупливается, но после того как на столе появляется чхапссаль, на его лице во всё искрится радостная улыбка: — Вот это да! Я готов наброситься на всю эту вкуснятину.       — Так что тебя держит? — Джин ближе подвигает к нему закуски.       — Да в общем-то ничего.       — У тебя аж за ушами трещит. Так наслаждаешься.       — Так и есть.       — Ешь до отвала. Вкусно тебе?       — Ещё как. Только немного странный вкус. Что это за мясо?       — Нуреонги.       Мы все переводим глаза на пластиковый контейнер. Испачканные кровью палочки Кая застыли над мясом. Вид у него и близко не такой спокойный, как голос:       — Ты накормил меня нуреонги?       — Ну надо же, каким ядом наполнены твои глаза. Всего лишь открыл для себя что-то новое, а уже так истеришь. Да в чём проблема? Ты же кореец. Наш дорогой Чимин на днях обвинил меня в дискриминации. Сейчас я вам поясню за все моменты. Среди нашего народа распространено мнение, что Корея не является расистской страной, поскольку случаи физического насилия по отношению к иностранцам относительно редки. Однако мы занимаем девятое место из семидесяти девяти стран мира по уровню расизма. Дело в том, что расизм в «корейском стиле» интернализирует западные расовые иерархии, где белые люди находятся наверху, а черные — внизу. В нашем случае «черные» — это все те, кто не корейцы. Я думаю, расизм в каком-то роде естественен. Это как бы связано с подсознательным желанием защищать свою территорию от чужаков. Неприятно наблюдать, как твоя нация постепенно смешивается с другими в биологическом и социальном смысле. Наши предки со времён железного века употребляли собачье мясо. Никому и в голову не приходило, что они делают что-то аморальное. И вот приезжает эта дохлая французская дамочка и заявляет, что мы, оказывается, нация дикарей. Раз мы едим собак, то мы варвары по её мнению. И что в итоге? Все соглашаются с этим заявлением. Но почему?! Почему заявление одной французской зоопсихички заставило усомниться в себе целый народ? Потому что она белая? Может быть, тогда, мы и заглядывали белым иностранцам в рот. Сейчас её бы облили дерьмом. За что мы должны поблагодарить корейскую поп-культуру. И всё же в защиту нашей великой нации я должен сказать: больше всего на свете мы, корейцы, ненавидим своих же корейцев, что уж говорить об иностранцах.       — Кажется, — Кай надавливает ладонью на рот, — меня сейчас стошнит.       — Джин, перестань издеваться над ним! — не выдерживаю я. — Кай, вот, выпей воды. Джин пошутил. Тётушка при мне готовила это юкхэ. И я совершенно точно знаю, что оно из говядины. Это по её фирменному рецепту. Наверное, что-то местное. Если не веришь, мы потом сходим к ней и сам убедишься.       — Правда? — он чуть ли не плачет.       — Я бы не стал врать. Будь это нуреонги, я бы предупредил перед тем, как кто-то начал есть.       — Блаженный счастливчик. Все-то его защищают. Я думал, твой желудок и гвозди переварит. Чем больше тебя узнаю, тем более жалким ты кажешься. — Джин недовольно причмокнул языком, опрокинул в себя полную стопку соджу и подкурил сигарету. К слову, он курил немного, наверное, причиной тому была боль в горле, которую он глушил выпивкой. — Расскажу вам одну историю. Как-то на летних каникулах меня отправили к деду на ферму. Дед у меня был настоящий крестьянский мужик. И взгляды на жизнь у него были весьма пуританские. Он никогда не поднимал руку на отца или на меня. Всё дело было в его глазах. Достаточно было одного его взгляда, и все были готовы обделаться. Так вот, у старика была большая белая собака. Все в деревне считали её доброй и умной, пока однажды она не укусила меня за ногу. У меня даже шрам остался. Я и сам до сих пор не понимаю, почему так вышло — я ведь любил этого дурацкого пса, пальцем его не тронул. В этот же самый вечер в нашем доме устроили застолье. Как мне сказали: чтобы зажила рана от укуса собаки, надо поесть «посинтхан» — это такая похлёбка. Уже небось догадались, кого подали на стол? Все смотрели на меня. Так что выбора особо не было. Немного жирновато на мой взгляд. Вот если поварить поменьше…       Его болтовня не прерывается даже на миг. Есть ощущение, что Джин может вести разговор сам с собой. Что он и делает прямо сейчас, видя, что мы не произносим ни единого чертового слова. Кусок свинины у меня в горле становится размером с теннисный мяч, отчего я начинаю хрипеть и получаю довольно сильный удар по спине. Джин при этом, казалось, даже не отвлёкся. Я поблагодарил его неразборчивым бубнежом.       Весь остаток вечера я был не особо разговорчив. Да и слушал, честно говоря, тоже вполуха. Симулировал интерес к болтовне вокруг, даже посмеивался над некоторыми шутками. Этот прощальный «банкет» начал нагонять на меня тоску. Вокруг царила оживлённая обстановка. И только место, где сидел я, окружало безмолвие. Я как будто сидел в вакууме, отдалённым от остальных невидимой стеной. Шум, стоящий вокруг, до меня не долетал. Может, причина в том, что все эти истории больше не вызывали особого интереса. Если честно, меня уже корчило от подобных разговоров. Я курил одну сигарету за другой и не подозревал, чем всё кончится.       Кай повертел пивную банку в своей руке, после чего нахмурился и совсем немного отхлебнул.       — Мин Юнги приходил.       На меня будто вылили ведро холодной воды. Скажу больше: изменилась сама атмосфера в комнате. Такое впечатление, будто в безмятежный послеполуденный сон ворвалась реальность. Эта реальность настолько ошеломляет, что я не знаю, как на неё реагировать. У Джина рефлекторно дернулась щека, он перевёл на меня беспокойный взгляд, который через мгновение стал совершенно бесстрастным. Чен лишь мельком взглянул в мою сторону. Я уставился в одну точку на мониторе телевизора, в котором еле различимо отражались наши четыре фигуры. Смотрел так пристально, что через пару секунд экран будто пошёл трещинами. Слова Кая ошеломили и страшно напугали меня, охватило ощущение, которое невозможно выразить словами — страх, но не только он. К нему примешалось ещё что-то необъяснимо приятное, вызывающее чувство триумфа. Надо это признать. Однако я не позволю фантазиям разыграться. Это недопустимо.       — Нахрена он приходил? — вопрос Джина вывел меня из паралича.       — Он был с Папулей. Не как клиент, — Кай любезно уточнил эту маленькую деталь и бросил на меня жалостливый взгляд: — Сначала я думал, что он пришёл к Чимину. Хотел разузнать у Кадзуи, но тот меня послал. Ебанутый псих. Ты видел его? — Кай обратился к Чену, и тот отрицательно закачал головой. Выглядело это убедительно. — Чимин-и, между тобой и господином Мином что-то произошло?       — Слышь, исчадие ада, просил же не лезть в чужие дела.       — Э-э, не надо так. Мне же надо полюбопытствовать. Если меня во всём ограничивать, как я смогу узнать о их сексуальной жизни?       — Бесполезно, — устало выдохнул Джин, после чего откупорил бутылку соджу и наполнил мою стопку. — Скорее ад замёрзнет. Морда так и просит кулака. Он говорил с тобой?       — Кто?       — Юный господин. Чеболь. Мин Юнги. Болтаешь ты много, а толку от этого мало.       — Ну говорил. Немного. Спросил, как я пью пиво.       — Пиво?       — Ну да.       — И как ты его пьёшь?       — Обыкновенно.       — Ничего не понял. Ты хоть жуёшь? — Джин приложил пальцы к вискам и медленно выпустил из себя воздух. — Кажется, у меня небольшие проблемы с контролем гнева.       — Как все, говорю! — Кай нарочито громко чавкал, словно давая понять, что оскорбления его нисколько не задевают. — Прямо из банки или наливаю в стакан. Смешиваю с соджу.       — Может, проглотишь уже наконец? Манеры у тебя ни к черту. — Когда Джин нервничает, он тут же начинает грубить.       — Нужно набить рот, чтобы почувствовать настоящий вкус мяса. Почему ты такой злой, хён?       — Злой — это как добрый, только без лжи и лицемерия. Это признак хорошего человека.       — Получается, меня обманывали всю мою жизнь? Я думал, у слова «хороший человек» совсем другое значение.       — Ишь, умник выискался. А ты, я гляжу, в последнее время борзеть стал. Даже самые простые вещи говоришь как вконец охуевший. — Джин подхватил палочками кусок мяса и затряс им у лица Кая. — Взрослые говорили, чтобы мы выросли хорошими людьми. Но не стоит быть хорошим, от этого одни страдания и жизнь тяжелее. Мир — жестокое место. Даже если жертвовать собой ради других, ты ничего не получишь взамен. Так что нельзя быть хорошим.       — Хорошего в Сокджине только его красота, — Чен констатировал факт, и Кай захихикал.       Какое-то время все молчали. Казалось, каждый ушёл в свои мысли, но все они так или иначе крутились вокруг одной темы.       — Не понимаю, вот нахрена все эти разговоры о пиве? — недовольно крякнул Джин, поставил локоть на стол, подпёр щеку ладонью и уставился на Кая. — Хватит жрать, смотри сюда.       — Да ты задрал! Хватит крыситься. Мне-то откуда знать? — кусок мяса, который следовало бы разделить на три части, Кай заглотил целиком. — Он сказал, что светлое пиво можно пить с лимоном.       — Он пьёт пиво с лимоном?       — Видимо, да.       Джин задумался и забарабанил пальцами по столу. Я уставился на его длинные перебирающие пальцы.       — У меня был клиент, который пил горячий американо с лимоном. Он был самым настоящим извращенцем. Но о вкусах не спорят. Кстати, о вкусном. Я видел, как Чимин припрятал в холодильнике свиные ушки.       Я хотел встать, но почувствовал, что спина затекла, в неё будто вставлена негнущаяся доска. В голове стало пусто, только пульс гулко бился в висках. Казалось, я весь превратился в огромный барабан. «Успокойся. Успокойся уже, пожалуйста, уймись». Я почувствовал чей-то взгляд.       Несколько секунд мы с Ченом смотрели друг другу в глаза. По его лицу пробежала тусклая улыбка:       — Ты в порядке?       Не особенно, нет.       — Всё отлично. — Однако я слышу свой хриплый голос. Удивительно, каким старым он может быть.       — Душа разрывается. Без слёз не взглянешь. Так и хочется протянуть руку помощи. Полагаю, даже у мучеников есть свои пределы. Такое кого угодно шокирует. Жуткое дело. Как же быть? Нас всегда так тянет к людям, на которых висит табличка «купаться запрещено», но мы всё равно ныряем…       Джин продолжает что-то причитать. Я хватаю банку с пивом, пью, громко глотая, надеясь, что акустическая демонстрация дурных манер сотрёт из моей головы пляшущие тени прошлого. Пью, не отрываясь, накачиваю желудок пивом, пока не начинается отрыжка. Эффект достигнут — тени исчезают, но не из-за звукового сопровождения, а из-за желания опорожнить мочевой пузырь. Пойти в туалет или потерпеть? Туалетные паузы я планировал использовать, когда появится необходимость прервать разговор. Я предполагал, что ночь предстоит долгая. Внутри не давала покоя тревога, жизнь с ощущением, что вот-вот случится что-то плохое. Просто чувство, причин для реального беспокойства не было — это как когда на тебя кто-то смотрит, а ты этого не видишь, но ощущаешь на себе чужой взгляд.       Кай издал звук, как будто бы шарик сдулся и повалился на спину:       — Теперь, когда поел, можно и пожить спокойно.       — Ах ты, несчастный. Устал что ли? — Проходя мимо, Джин пихнул его ногой: — Только животные валяются после еды.       — Эй! Ты бы понежнее со мной!       Джин нырнул в холодильник и вытащил новую упаковку пива.       — Кстати, Чен. Если не секрет, сколько стоила твоя свобода?       — Семьдесят миллионов.       — Семьдесят миллионов вон? Ты шутишь, нахрен! Ты лечение матери оплачивал или спонсировал «Рак фонд»? За семьдесят миллионов я воробья в поле до смерти загоняю. Ах да. Чуть не забыл, — в голосе Джина было столько воодушевления, словно ничего веселее и придумать нельзя, — Чимин нашёл работу.       — Ого! Правда, Чимин? — удивлённо уставился на меня Кай. Я кивнул и недовольно зыркнул на Джина, который, казалось, был до усрачки счастлив, поставив меня в такое положение.       — Не только работу. Он и ухажёром обзавелся, — с этими словами Джин хлопает меня по спине. — Пока я тут помирал, он во всех сферах свою жизнь налаживал.              Я издаю стон, а Кай одновременно со мной радостный писк, словно это самый романтичный момент в его жизни. Теперь глаза всех в этой комнате устремлены на меня. Ещё секунда и раздастся восторженный коллективный рёв. Поэтому мне срочно потребовалось вмешаться.       — Он говорит о мальчике, который таскает ему мёд. Дело в том, что Джин невосприимчив к любви, а то уже давно бы догадался, что Хёнук каждый божий день наведывается в его дом не из-за меня. Мальчишка нагло пользуется мной, чтобы быть поближе к нашему Джин-хёну.       — Полная херня! — Надлом в голосе Джина заметен только если знать его так же хорошо, как я. — Меня этот пацан работать к себе не звал.       Любой другой человек не заметил бы напряжения в его широких плечах, но я хорошо различаю его. Джин переживает не из-за того, что я подначиваю его влюблённым в него школьником, а из-за того, что Чен с обычно не присущим ему весельем забавляется с этой истории.       — Трудно любить кого-то с такой разницей в возрасте. Старикам кажется, что их тела начинают сыпаться, и они боятся не дотягивать до более юных партнёров. Со временем это изматывает. Сочувствую тебе, Сокджин.       На лице Кая подергиваются мышцы. Его челюсть сжата сильнее, чем обнимающая банку пива ладонь:       — У меня есть один знакомый в хост-баре. Могу поговорить с ним. Работа не сложная. Что объяснять, сами знаете, как это делается. Проституция запрещена. За пределами клуба никаких встреч. И платят неплохо.       — Что, сам не пойдёшь? А-а, точно. Там же нужно разговаривать. Восхищаюсь такими людьми, несмотря на свою болезнь, несмотря на слабоумие, они, во что бы то ни стало, продолжают быть частью общества.       — Твоя неадекватность — заболевание похуже. Лучше быть слабоумным, чем злым и неудовлетворённым жизнью извращенцем.       Вместо того чтобы удивиться, Джин рассмеялся во весь рот. Не закрывая его, он закинул в себя свиное ухо и, не переставая смеяться, принялся его пережёвывать. Запах витал возле моего носа.       — Стоит тебе рот открыть, как одна похабщина так и летит оттуда. Последнее слово всегда за тобой, верно? Я не обязан быть в адеквате для тех, кто сам в аду варится. Признаю, я никогда не мечтал о романтическом сексе. Как-то не до этого было, выживал как мог. Теперь у меня уже даже не встаёт, потому что каждый день в очко долбят. Ты вот кем себя считаешь загоняя альфам под хвост?       — Это разные вещи.       — Да что ты. А в чём разница? Твой член из резины, а мой из плоти, и это делает из меня извращенца?       — Вообще-то, да, ещё как делает. — В какой-то степени Кай прав, это разные вещи. С другой стороны, кому какая разница, кто там кому вставляет. Проститутке ли быть ханжой? — Чимин, — Кай резко переключается на меня, — ты должен бежать вприпрыжку в этот магазин. Намного лучше работать там, чем быть выгребной ямой и продавать своё тело всяким козлам. Живу как сволочь, блядь! Нахуя такая жизнь нужна?! — он ударил кулаком с такой силой, что пару тарелок подлетело вверх. Кажется, Кай готов разреветься прямо за столом, как пятилетний ребёнок.       — Господи, это так жалко. Ты что, плакать собрался? Давай-ка лучше выпьем. Иногда надо крепко выпить, чтобы кровь текла по венам, от этого мозг лучше работает. Когда жизнь подкидывает тебе лимоны, просто добавь джин с тоником. Я жалею людей, которые не пьют. Когда они просыпаются утром, они чувствуют себя так же хорошо, как и весь оставшийся день. Знаешь, как говорил мой дед? «Выживание в шторм научит тебя танцевать под дождём». Старик обожал выпить. Умный был мужик. Чёрт, я только сейчас понял, что пошёл в него…       — Когда вернёшься? — перебил Чен. — Кадзуя просил передать, чтобы ты тащил свою тощую задницу на работу.       — Вот же кусок мусора. Я вообще-то болен. Меня в гроб положат, а этот мерзавец позволит трахнуть меня какому-нибудь вонючему уроду.       — Больные люди не разгуливают по улице в одном халате. — Замечание Чена прозвучало уместно.       — Так я не потому болею. Меня заразили.       — Заразили? — Кай поднял голову и уставился на Джина.       — Это всё дети. Они тут повсюду. Ненавижу детей. Рассадник микробов, — Джин качает головой с таким видом, словно речь идёт о каком-то наркопритоне.       — Как можно ненавидеть детей? — Чен, кажется, этим заявлением не на шутку шокирован. — Дети милые и безобидные.       — Они не безобидные! Это всё равно что жить на Чернобыльской АЭС с ядерными отходами. Рано или поздно радиация и тебя зацепит.       — А я хочу детей, — взгляд Кая серьёзен, глаза блестят, — когда-нибудь.       Я посмотрел на Чена. Его улыбка была мягкой и печальной. Так улыбаются неизлечимо больным, которые продолжают верить в своё исцеление. Вся эта плаксивая атмосфера, однако, не сбивала Джину настрой.       — Ты что, издеваешься? Собрался он детей делать. Даже не думай. Хочешь оказать людям услугу — не оставляй после себя потомства. Это будет твой подвиг в интересах человеческой расы. Свои гнилые гены, уж будь добр, держи в себе до конца своих дней, а потом забери их с собой в рай, только здесь ни одной клеточки не оставляй. Я серьёзно.       — Ты и впрямь очень злой, хён, — вздохнул Кай и подлизнул из рюмки остатки соджу. — В школе для меня самым сложным было сочинение «Моё будущее». Сколько бы я ни думал об этом, ничего не приходило на ум. Все только и говорили о том, кем они хотят стать в будущем, а вот мне было интересно, буду ли я вообще жив к тому времени?       — Девяносто девять процентов твоих одноклассников — быдло и неудачники, мечтающие только об одном: вернувшись с работы, упереться своими тупыми рожами в телек. Размеренное, приземлённое, обыденное существование. Это же клетка. Жизнь, котороя будет тянуться вечно, опутанная сетью здравого смысла. Сидят по вечерам в маленьких квартирках, спариваются под прайм-таймовские сериальчики. Главная проблема таких — это что они будут жрать на ужин. Проживают так день за днём. Да разве ж это жизнь? В итоге они все закончат в петле, а я буду жить и здравствовать лет так до ста.       Чен то и дело косится на меня, но я стараюсь не встречаться с ним взглядом.       — А поехали летом на Чеджу! — с жаром выкрикивает Кай. — Только не так «да-да, мы поедем», а на самом деле. Я там никогда не был. Это же не что-то нереальное, типа Калифорнии. Просто купим билеты и поедем. Что скажете? Я могу сам всё организовать. Если проблема в деньгах, я одолжу. Хотя нет! Не надо ничего возвращать. Снимем дом. Джин-хён научит нас рыбачить. Будет круто!       Только вот Джин, похоже, ничего крутого в этом не видит:       — Эй, козлина, сначала надо у меня спросить.       — Ой, да ради бога, хорошо. Ты поедешь? Вот видишь — молчание — знак согласия.       — М-м-м, — промычал Джин. Для человека, который секунду назад назвал друга козлом, голос у него стал подозрительно довольный. — Добавь это на «доску желаний».       — Может, поставим музыку? — предложил Чен, и все сразу уставились на меня.       — Точняк, — Джин пихгул меня в бок. — Маэстро, поставь-ка нам что-нибудь.       Пыль уже начала обволакивать виниловый проигрыватель. Я открыл крышку и осторожно дунул на опорный диск. Лёгкое облачко пыли взметнулось в воздух. В коробке покоились пластинки — осколки моих воспоминаний. Я перебирал их одну за другой, и, наконец, мой взгляд упал на альбом 1981 года. Сонгольмэ — южнокорейская рок-группа, чьи песни ворвались в застоявшийся воздух начала восьмидесятых. «Случайная встреча», «Давай соберёмся!» — названия как будто из рекламного буклета про счастливую жизнь. Я опустил иглу на потрескивающий винил. Первая нота разорвала тишину.       Джин, словно одержимый духом рок-н-ролла, мгновенно врубился. Со страстью, граничащей с безумием, он пародировал главного вокалиста, изгибаясь и корчась в танце. В его руках появилась воображаемая гитара, и он яростно перебирал невидимые струны, извлекая из воздуха электрические аккорды. Кай принял на себя роль басиста и бэк-вокалиста. Чен, обычно тихий, расцвёл под влиянием музыки. Он хлопал в такт, его глаза сияли, в движениях чувствовалась некая первобытная сила, будто он ждал, когда мы все вместе начнём приносить жертвы какому-нибудь корейскому богу рока. В этот вечер, под звуки старой пластинки, мы все были словно единое целое, связанные невидимой нитью музыки. И в тот момент, под эти старомодные роковые запилы, всего на секунду я почувствовал себя счастливым.       На третьем треке, когда Сонгольмэ выливали в комнату свою юношескую ярость, я заметил, как Чен замер. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, взгляд его устремился в невидимую точку за пределами комнаты. Глаза остекленели, а зрачки пульсировали, как у кота, почуявшего в кладовой мышь.       Я обернулся, но увидел лишь наши размытые отражения в тёмном стекле окна. Комната, освещённая мягким светом, зеркально отражалась в непроглядной черноте ночи. Ничего, кроме силуэтов мебели и призрачных контуров наших лиц.       — Во дворе, — прошептал Чен, не отрывая взгляда. Голос его был тихим, почти неслышным, но в нём звучала неотвратимость. — Там кто-то есть.       Я снова повернулся к окну, всматриваясь в непроглядную черноту. На улице было слишком темно, а в доме горел свет, создавая эффект одностороннего зеркала. Разглядеть что-либо по ту сторону казалось невозможным. Я встал и приглушил звук на проигрывателе. Игла скользнула по винилу, и музыка затихла, оставив после себя лишь тихий треск. Джин и Кай недовольно зашумели.       — Чен говорит, во дворе кто-то есть, — сказал я, пытаясь сохранить спокойствие в голосе.       Джин выругался, но всё же подошёл к окну, чтобы проверить. Прильнув к стеклу, он вглядывался в темноту. Прошла долгая, мучительная минута. Затем он медленно отпрянул, и в его глазах, обычно наполненных насмешкой, я увидел что-то совершенно иное.       — Этот мудила что здесь забыл? — прошептал он. Слова были сказаны тихо, почти беззвучно, но врезались в уши сильнее крика.       Я подошёл и приложил ладони к стеклу. Вспышка паники, словно ледяная игла, пронзила мой позвоночник. На какое-то время я просто застыл на месте с трепыхащимся, как птица, сердцем во рту. Хорошо, что у меня нет сердечных заболеваний. В глазах Джина — вопрос. Клянусь, у меня их не меньше.       — Кто это? — Кай смотрел на меня с тревогой. Видимо, я побелел, как полотно.       — Тэхён, — произнёс я, пытаясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало.       — И кто такой этот Тэхён?       — Тот, кто взял в руки ножницы и покромсал мою надежду на клочки.       Вечер внезапно перестаёт быть весёлым.       Моя ладонь сама собой упирается в стену, а сердечный ритм начинает разгоняться. Неужели ему выплыла правда о том, что я проститутка? Такой, почему-то, была моя первая мысль. Эгоистично, да? Как будто то, что я трахался с его женихом, пустяковая вещь. А если это просочится в прессу — разразится настоящий шторм из дерьма. Но всё равно, это главный мой страх.       Тэхён как будто остановился во времени, точно кто-то нажал на кнопку «стоп». Тело в обрамлении чёрной пустоты, запрокинув голову, он не отрываясь смотрел на небо, а я с левой стороны смотрел на его профиль как на некий загадочный объект. Прядь его волос мягким изгибом свисала на белый лоб. Я будто вечность не видел это лицо так близко. Атласная чистая кожа, никакой косметики, прямо фрукт, выращенный на органике. Я изо всех сил старался вычеркнуть из памяти тот день. И всё же смутно догадывался, что когда-нибудь придётся вернуться к этому моменту. По крайней мере, в эту ночь избежать разговора точно не получится. И вот теперь, когда он стоял передо мной, события того дня стали стремительно прокручиваться в голове.       — Какая красивая ночь, — вяло бормочет он себе под нос. Раньше я был рад слышать этот голос, он звенел, смеялся. А сейчас он резал мне уши.              — Угу, — я встряхиваюсь, чувствуя, как внутри поднимается и сосредотачивается что-то холодное.       — В Сеуле такого не увидишь.       Он немного повернулся, и ветер потрепал его волосы. В пальто его спина казалась довольно широкой. Мне больше не видно ни выражения лица, ни эмоции, ничего. Когда нужно, Тэхён хорошо умеет держать их в узде. Раньше эта его способность восхищала меня, я разделял его чувства, даже уважал их, но сейчас эта улыбка казалась мне странной и пугающей.       И тут в мой разум вторгается ещё один голос — шёпот моего Другого-Я.       «Я бы ему не доверял»       Пожалуй. Если он обо всём знает, то как поступит? К какому решению придёт неведомая мне тёмная сторона его души? Мысль о том, что Тэхён раздавит меня, а потом, как ни в чём не бывало, заживёт с Юнги, невыносима.              Мы перекидываемся парой фраз о звёздах и световом загрязнении, ожидая момента, когда начнётся настоящий разговор. Каждый хорошо понимает, что чувствует другой.       — У тебя волосы отросли, — в моём голосе появляется дрожь. Не знаю, зачем делюсь с ним этим наблюдением. Думаю, он и сам об этом прекрасно знает.       — Давно не виделись, — его голос звучит приглушённо и невыразительно. Какие эмоции он испытывает? Раздражение? Досаду? Отвращение? Растерянность? Или всё сразу?       Я изображаю на лице спокойную улыбку. Мы будто играем в игру. Есть такая игра, когда люди бегают вокруг стульев в ожидании команды сесть, и каждый надеется, что успеет занять свободный стул. Однако в нашем случае победитель не получит ничего. Скорее, каждый из нас хотел бы усадить другого и остаться стоять, и это почему-то вызывает раздражение. Моё настроение передаётся ему. Сохранившееся до сих пор фальшивое спокойствие начинает давать трещину. И всё же мы улыбаемся друг другу, как друзья, хотя за улыбками прячется тревога.       — А ты буйный, оказывается, — говорит он, насмешливо качая головой.              — Тэхён, послушай, — теперь я смотрю себе под ноги, чтобы не встретиться с ним взглядом.       — Прости, — вклинивается он со своими извинениями, не давая мне закончить.       — Что? — я смотрю на него с застывшим выражением на лице, чувствуя холодок на коже.       — Прости, что накурил тебя. И за то, что показал богохульные картины. В общем, я не знаю, где я накосячил, на что ты обиделся, но, чтобы это ни было, я прошу у тебя прощение, — последнее он произносит с поклоном. Мне тут же становится ужасно стыдно.       — Ты всё не так понял, — эту фразу я практически промямлил.       — То есть ты не пустился в бега? — он смотрит на меня как на предателя. Хотя в выражении его лица заметно чувство вины.       Я попробовал придать своему голосу суровость, но ничего не получилось. Слова звучали скорее испуганно, чем сердито:       — Не поверишь, но у меня есть личная жизнь. Тебе, наверное, трудно такое представить, ведь в твоём мире всё всегда вертится вокруг тебя. — Эти слова действуют, как яд, обжигая мне горло. Я не хочу обижать Тэхёна, но у меня просто нет выбора. Я в ловушке.       — Человек так устроен. Если он что-то не может объяснить, в голове появляются всякие ненужные мысли. Вот за это ты мне нравишься. Слов со мной ты не подбираешь. Не подумай, это вроде как комплимент.       Смотрю на него и сам себе противен. Мне тошно от чувства вины. Если человек может быть бессердечным до конца — это логично. В этом есть смысл. Я же стараюсь держать всё в себе до последней минуты, а в конце перекладываю ответственность на других. Пытаюсь подвести черту, чтобы в итоге не оказаться свиньёй. И Тэхён мне этот шанс предоставил.       — Кто-то же должен занять стул.       — Стул?       — Да, так, вроде как метафора.       — Ты тут живёшь? — он вдруг заглядывает мне в глаза. Я вымученно улыбаюсь и киваю. По его лицу тоже пробегает улыбка.       — Это на время, — медленно ворочая языком, отвечаю я. — Поживу у друга.       — Я скучал. — Раньше мне было бы приятно услышать такие слова, но сейчас они почему-то пронзили мне сердце. Он сразу замечает мою реакцию, и в его глазах мелькает рассеяние.       Эмоции переполняют его, это ясно по голосу, но разобраться в них сложно. На уровне подсознания мы пытаемся понять, что друг у друга на душе. Словно протягивая щупальца, пытаясь высосать какие-то мысли. Что он чувствует сейчас? Не знаю. Осуждение? Обиду? Недоверие?       — Я потерял телефон. Не было времени восстановить симку. — Я почувствовал во рту горечь. — Немного замотался.       Правда. Существовала ли она когда-либо между нами? Какова её цена? Чаще всего правда приносит боль. В каком-нибудь крошечном факте может таиться разрушительная сила, способная разрушить чью-то жизнь. Когда речь заходит о таких вещах, как «правда», жестокость иногда выходит за рамки воображения.       — Вот как… — Может показаться, что Тэхён сбит с толку. Но его взгляд становится слишком пристальным. Он явно понимает, что я разыгрываю перед ним спектакль, видит моё бессердечие и неискренность. — Но ты ведь собирался мне написать?       Даже в таком положении я продолжаю притворяться невинным:       — Конечно. Мы же друзья.       — Да. Мы друзья, — повторил он, усмехаясь над моим притворным простодушием. Его глаза говорили: «Хватит. Больше тебе не нужно притворяться, что я тебе нравлюсь».       Я почувствовал, как краска залила мне лицо. Воздух между нами снова начинает сгущаться. Повисла тишина — не такая холодная и полная подозрительности, как раньше, а более плотная, наполненная чувствами вины.       — Сделаешь для меня кое-что?       — И что же? — мой голос хрипит, я изо всех сил стараюсь взять под контроль внутреннее смятение.       — Поужинай с моей семьёй.       — Это шутка? — я попытался рассмеяться, но получился довольно жалкий смешок.       Заявление Тэхёна стало для меня настоящим шоком, и где-то в душе начало укореняться сомнение. Нутро раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, меня как за волосы тянуло к Тэхёну, с другой — хотелось как можно скорее избавиться от него навсегда.       — У Муджина день рождения в четверг. Скромный семейный ужин. Он мне всё уши прожужжал, что хочет с тобой познакомиться. Это всего на пару часов. Поедим какую-нибудь модную кухню…       — Тэхён, я не могу, — моё горло сжимается до такой степени, что я едва могу говорить. В его глазах вспыхнула обида. Логически он понимает, но всё равно чувствует себя отвергнутым.       — Банкет в субботу. Я тебя туда не приглашаю. Как и на свадьбу. Наверное, я тупой, но до меня наконец дошло, что тебе не особо приятно общество богачей. Признаться, я и сам от них не в восторге. Клянусь, никаких личных вопросов. Как только тебе станет некомфортно, мы сразу уйдём. Мы же не в заложники тебя берём.       — Даже не знаю, ты как-то слишком настойчиво пытаешься затащить меня в свою семью.       — Это чистая правда. — Он смеётся, а взгляд его тёмных, полных уверенности глаз словно пронзает меня насквозь. Всё. Теперь я бешусь из-за собственной паранойи.       Я подозреваю его, ловлю себя на мысли, что вглядываюсь в выражение его лица, в свет, отражающийся в его глазах. Нервничаю, ищу доказательства. Да, я подозреваю, что ему всё известно. Поначалу меня одолевало лишь смутное беспокойство, которое постепенно перерастало в подозрение, но сейчас я почти убеждён в этом. Будто я сидел, а кто-то подошёл, грубо схватил меня за плечи и сильно тряхнул: «Да открой ты глаза».       Интуитивно я всегда чувствовал, что в центре всего, что со мной происходит, есть ядро — какой-то тревожащий факт. Мой ум отвергает это, не хочет понимать. Но вот где-то в глубине души начинает вытягивать шею какая-то туманная муть. Смогу ли я жить по-настоящему спокойно, если вот так оборву нашу дружбу? Нет, я просто боюсь брать на себя такую ответственность.       — Что насчёт твоего жениха? Он будет? — У меня чуть язык не отнялся. Я пугаюсь своего же вопроса. Однако после случившегося в музее будет ещё подозрительнее, если при упоминании Юнги я начну захлопывать рот.       — Он в Японии. Должен вернуться к субботе. Но зная Юнги, держу пари, тот сделает всё, чтобы быть в Сеуле не раньше воскресенья.       Еще один неожиданный удар застает меня врасплох. Стоило Тэхёну произнести его имя, и отголоски моего относительно спокойного настроения улетучились в одно мгновение. Какой же силой обладает имя. Ненависть, которую я всё время старался сдерживать, прорывает плотину и растекается по всему телу. Что-то извивается и копошится на дне моей души, поднимая грязные брызги. Будто в задней части позвоночника развивается абсцесс, там что-то тлеет, распространяя вонючий дым. Передо мной встает картина, как Тэхён встречает Юнги в прихожей, склонив голову в легком поклоне, и мне хочется закричать. Говорят, ревности без любви не бывает. Возможно, так оно и есть, но как же остро и неожиданно пронзает меня это чувство сейчас. Времени оно не выбирает и причиняет жестокую боль, которая, кажется, способна раздавить всё тело. Любовные треугольники, набившие оскомину банальные любовные истории, кочующие из одного телесериала в другой. Было время, когда я считал всё это полной ерундой, не имеющей ко мне отношения. Сейчас остается лишь посмеяться над своим невежеством.       Я медленно делаю глубокий вдох:       — Во сколько надо быть? — Проклятье! Я уступаю. Боюсь, что, если не сделаю этого, меня окончательно раздавит чувство вины.       — В семь. Отец неразговорчив и быстро свалит в кабинет. А Муджин будет грузить тебя историями своей молодости. Он был довольно страстный. Поверь, не пройдет и десяти минут, как он станет твоим суррогатным папашей. — Впервые с момента начала нашего разговора он рассмеялся. Это не был смех мультизлодея. В моём понимании так смеются друзья. Не успел я опомниться, как моё молчание было расценено как согласие. — Тогда я пришлю за тобой Чонгука.       — Не надо. Сам доберусь. Пришли адрес.       — Так у тебя же телефона нет, — удивлённо говорит Тэхён. Не зло, без отвращения, он просто констатирует факт. Мою грудь стискивают когти стыда и отчаяния. Я был не готов ко всему этому. Совсем не готов.       — Восстановлю симку. Завтра, — на последнем слове из меня вышел весь воздух. Одно слово, сродни тому, как если бы я пробежал марафон. Пытаюсь еще что-то добавить, но слышу, что начинаю мямлить, и затыкаюсь.       — Чимин, мы… — он не договаривает. А я словно провалился в зыбучий песок. Ничего не могу из себя выжать. Его невысказанные слова — это и мои слова тоже. Они вбили между нами клин, который невозможно убрать. Ни он, ни я так и не произнесли до конца начатую фразу.       Тэхён опускает плечи — значит, увидел панику у меня на лице. Я не раз испытывал неловкие минуты, но сейчас между нами повисло ужасное, поистине гробовое молчание. Такое невыносимое, что меня охватило отчаяние.       — Увидимся в четверг, — коротко бросает он. На его лице нет никаких следов обиды, возмущения или разочарования. Всё это куда-то исчезло, уступив место интеллигентной невозмутимости. Он распахнул передо мной душу, а я переломал ему рёбра.       Тэхён отвернулся и шагнул к воротам. Я инстинктивно протягул к нему руку, но она так и повисла в воздухе. Мы достигли момента, когда дни, проведённые вместе, превратились в осколки и разлетелись на наших глазах. Даже смотреть на них было больно, не то что подобрать и собрать вместе. Получается, у нас не было ничего общего, и не могло быть. То, что я считал общим, оказалось иллюзией. В этом мире нам приходится существовать с людьми, которые нам нравятся или не нравятся. Если тех, кто вам не нравится, можно просто забыть, то люди, которые нравятся, могут заставить нас грустить. Люди, которые заставляют меня грустить, всегда были людьми, которых я любил.       Первый раз с момента нашего знакомства я ненавидел его. Если бы он тогда не сболтнул про Юнги, мы бы остались друзьями. Понимаю, что во мне говорит эгоизм, но я не могу устоять перед желанием свалить всё на него. Это он виноват, не я. Он нарушил баланс, в котором мы существовали. Между нами всё изменилось. Оборвалось. То, что связывало нас. То, что мы создали. Всего одно произнесённое вслух имя, и всё исчезло с обескураживающей лёгкостью. Таково моё оправдание, и я держусь за него.       …мы больше не друзья. Тэхён тоже это понимал.       Когда буря эмоций: чувство вины, раскаяния и сомнения пронеслась надо мной и утихла, я зашёл внутрь. По всему дому было разлито какое-то странное напряжение.       — Будь мы в Америке, я бы мог подстрелить его.       — Хорошо, что мы в Корее, — вздохнул я и плюхнулся обратно за стол. Виниловый проигрыватель молчал. Тишина дома давила, как тоннель без выхода.       — Почему ты вообще общаешься с ним после всего, что произошло? — причмокнув, спросил Джин. — Ещё и позвал его сюда. Тебя же учили в детстве: чтобы зажило — не трогай. А ты всё трогаешь. Ты как лейкопластырь для всяких стрёмных людей.       — Я его не звал. Он сам меня нашёл, — ответил я. Слова звучали неубедительно, даже для меня самого.       — У этих людей вообще есть человечность? Увидел его морду и прямо придушить захотелось. Если он заявится сюда ещё раз… — с этими словами Джин чиркает большим пальцем себе по горлу.       — Тебе-то он что сделал?       — Я его ненавижу. Его безупречно идеальная жизнь. Меня тошнит от этого. Чёртовы социальные классы. Я бы их уничтожил.       — Где Кай? — Я вдруг заметил, что его нет в нашей компании.       — Ему нехорошо, — сказал Чен, указывая на дверь в туалет. — Думаю, будет лучше, если он переночует здесь.       — Сказал, что блеванёт, и сдержал слово, — хмыкнул Джин и принялся залпом глотать пиво из банки. Звук был громким, неестественным, словно он пытался заглушить что-то ещё.       Дверь в туалет распахнулась, и оттуда вывалился Кай. Лицо его было красным, глаза горели:       — Я кое-что понял! — закричал он. — Кажется, я ревную Джин-хёна!       — Разве это не называется первой любовью? — озвучил Чен, даже не обернувшись на него.       — Точно! Это оно! — вновь завопил Кай, тыча в него пальцем. — Ебать, ты шаришь! — В его голосе звучала пьяная радость, перемешанная с искренним удивлением.       Джин закатил глаза:       — Надо же, насколько у тебя фантазия разыгралась от бухла. Это не ревность, болван. Ты просто в стельку.       — Мне лучше знать, потому что ревную я, а не ты!       — Если подумать, между вами двумя есть химия, — пробормотал я, глядя на них. В комнате по-прежнему пахло пивом, сигаретами и чем-то ещё.       Мы с Ченом курили на улице, в ожидании такси. Ночной воздух был прохладным и влажным. Приложение в телефоне выдало новое сообщение о задержке водителя ещё на пять минут. Мы молчали, но я не чувствовал рядом с ним дискомфорта или напряжения. Тишина с Ченом была другой — тишиной леса, полной невысказанных слов и невидимых связей.       — Помнишь, ты сказал, что хочешь быть счастливым? — ни с того ни с сего заговорил он. Голос его был тихим, словно боялся потревожить хрупкий покой ночи. Я ничего не ответил, лишь кивнул. — Счастье подобно бабочке, — продолжил он, — чем больше ловишь его, тем больше оно от тебя ускользает. Но если ты перенесёшь своё внимание на другие вещи, она придёт и тихонько сядет тебе на плечо. Это может занять шесть месяцев, два года, пять лет или больше. Но одно можно скачать точно. Однажды всё обретёт смысл. Ты найдешь его, когда прекратишь поиски.       — Я понял, что в поисках счастья люди становятся несчастными.       — Боль, которую мы чувствуем сегодня, завтра проявит себя как сила. Иногда нам полезно пострадать. Мы не получаем то, что хотим, мы получаем то, что нам нужно. Иногда мы остаёмся в одиночестве, чтобы научиться жить с собой. Иногда нас предают, чтобы мы стали сильными. И тишина, чтобы мы наконец услышали себя. Луна никогда не меняет форму, но выглядит по-разному в зависимости от того, как на неё падает свет. Люди причиняют друг другу боль, потому что мы так устроены. Но чувствовать боль всё равно ведь лучше, чем вообще ничего не чувствовать, правда?       Джин, уже прилично надравшийся, вышел на крыльцо. Он выглядел изнурённым, глаза налились кровью, в них плескалась пьяная усталость и безысходность.       — Не считайте звёзды на небе, взгляните на ноги. Они уже по колено в дерьме. Когда осознаете реальность и примете всё как оно есть, будет вам счастье. Счастье — это «динь-динь».       — Что ещё за «динь-динь»? — переспросил я. Джин в ответ мне пьяно ухмыльнулся.       — Звук уведомления о зачислении денег.       Подъехало такси. Чен обнял меня. Его объятия были тёплыми и спокойными. Это как лежать на прогретой солнцем земле. Как в детстве обнимать любимую плюшевую игрушку или кутаться в тёплое одеяло холодной ночью.       — Увидимся, — сказал он и на прощание стиснул моё плечо.       — Хорошо добраться, — крикнул Джин ему в спину, запахнул халат и продолжил говорить, не вынимая изо рта сигарету. Она так и торчала, зажатая уголками его губ: — Из-за глобального потепления наша планета в полной жопе.       — Он тебе нравится? — спросил я, когда такси отъехало.       — Кто?       — Чен.       — Он всем нравится.       — Я имел в виду, ты в него влюблен.       — А знаешь, Чимин, ты первый «такой» человек, с которым я нашел общий язык. Никогда не любил молчунов. Не представляю, что у них там в голове творится.       — Иногда я тоже не знаю, что у тебя в голове.       — Я весь как на ладони. Со временем просто решил, что раз так, то буду жить в соответствии с тем портретом, каким люди меня рисуют. — Джин втянул холодный воздух и воткнул сигарету в подоконник. После того как он зашёл в дом, я постоял ещё немного.       Я не мог заснуть. Мою грудь будто придавило камнем. В голове мелькали образы, похожие на навязчивые галлюцинации. Я встал, вышел на улицу и бродил по двору. Выкурил три или четыре сигареты, может, больше, в какой-то момент я сбился со счёта. Пульс бился в висках, за ушами, по всему телу, доходя до кончиков пальцев. Ощущения не очень приятные: будто по всему телу вверх-вниз ползают насекомые. Голова болела, перед глазами плыло, на спине выступил холодный пот. Заснуть получилось только на рассвете, когда небо из чёрного стало голубым, а длинные лучи солнца дотягивались до земли откуда-то издалека.       Меня разбудил шум воды в мойке, стук банок и звон тарелок. Вода смывала следы прошлого вечера. Плеск воды не прекращался. Я чувствовал себя совершенно разбитым, меня немного пошатывало из стороны в сторону. В груди жгло, будто туда засунули иглу. Всякий раз, когда Джин смотрел на меня, по позвоночнику прокатывалась колющая дрожь. Как животные чувствуют приближение землетрясения или черви приближение дождя, так у меня в теле появился зуд.       Я знаю, Джин злится из-за того, что случилось вчера. Мне трудно долго выдерживать его взгляд, поэтому я каждый раз отвожу глаза. Теряюсь, словно был замешан в преступлении. Комната становится слишком тесной для нас двоих. Наша размолвка невыносима, и нужно как можно скорее положить ей конец. Но я понятия не имею, какие слова могут стереть образовавшееся между нами напряжение.       Столкнувшись с Каем в проёме ванной, тот практически сбивает меня с ног:       — Чёрт, извини!       — Ничего, — мой голос скрежещет, как железо, наполовину застревая в горле. Глядя на меня, широкая улыбка Кая начинает постепенно угасать.       — Что там с завтраком? Мне обещали, что меня покормят.       — Ну серьёзно. Мне даже уже не смешно.       — Завтрак — это главный приём пищи. Еда, съеденная утром, лучше усваивается, снижается уровень холестерина, что помогает избежать сердечно-сосудистых заболеваний. Если не позавтракать, то за обедом съешь больше. Плюс организм, испугавшись голодовки, начнёт накапливать питательные вещества «про запас», отсюда и лишний вес.       — Ушам не верю. Кто ты такой? Что ты сделал с тем тупым толстяком?       — Ой, отвали! Кстати, чем закончилась вечеринка?       — Ты вырубился и пускал слюни по всему столу.       — Не пускал я слюни.       — Ах да, ещё ты пердел.       — Прекращай уже, придурок!       Я по-прежнему избегаю смотреть на Джина. Он же напротив, глаз с меня не сводит. Джин смотрит на меня, я на него — нет. Утро проходит в атмосфере перетёртого с обидами напряжения.       Очевидно он больше не планировал задерживаться в своём доме. Пока он обувался, я наконец нашёл в себе смелость заговорить с ним.       — Может ли главный герой совершать аморальные поступки?       Глаза Джина подлетели на меня.       — Да, если ты, как писатель, заставишь читателя влюбиться в него.       — Не уверен, что это стоит таких усилий.       — Если не рассказывать истории, они гаснут. Некоторые нужно рассказывать сразу. Твоя история не столько о любви, сколько о том, как она способна не сломать человека в купе с лихими поворотами жизни. Только взгляни, ты будто живёшь в артхаусе. Что ты чувствуешь?       — Чувствую себя полным дерьмом.       — И впрямь морщишься, будто на говно наступил. Сам подумай, клиенты даже в долги влезали, лишь бы тебя не упустить, будто грязные животные, жаждущие наслаждения. В итоге они сами же превращаются в рабов, цепляющихся за таких, как мы — тех, кого считают мусором. Ты, наверное, даже не задумываешься, какое влияние имеешь на людей. Сидишь втихушку, ноешь, варишься в собственном котле.       — Хён, каково это — быть таким идеальным? Я говорю это не для того, чтобы сделать тебе комплимент. Я спрашиваю, потому что действительно интересно.       — У меня от тебя уже голова раскалывается.       — Извини.       — Приведи мне хотя бы один пример, где бы ты не справлялся. Посмотри на себя. Сколько уже дерьма было пройдено, сколько проблем было преодолено, сколько людей тебя предало, а ты держишься. Ты не сдался. И вот эта ситуация, она тоже тебя не сможет сломить. Тебя ничто не сможет сломить. Чтобы ни случилось, какая бы чума ни буйствовала в мире, рассветы и закаты наступали всегда. — Джин шумно выдохнул, казалось в тщетной надежде пролить хоть немного света во мрак моей беспросветной тоски. — Этого хватит, чтобы быть упомянутым в твоих произведениях?       — Более чем.       — Обнадеживающе, — он улыбнулся и вышел за дверь. В какой-то степени я испытал облегчение. Напряжение между нами казалось невыносимым. Джин был для меня чересчур циничным, мудрым и всезнающим. Конечно, теперь в доме тишина, как в гробу. Я остался со своими пессимистичными мыслями наедине. Ничего не измотало меня так, как собственные мысли. И я не знаю, что хуже.       Когда одиночество превращается во врага — это страшно. А в моём деле оно — союзник. Если кто-то прочитает мою рукопись, что он подумает? К какому жанру отнесёт: комедии или трагедии? То, что для одного является комедией, в глазах другого может выглядеть драмой. А вот для действующих лиц всё было фарсом от начала и до конца во всех отношениях. Но кажется, только так моя никчемная сломанная жизнь сможет обрести хоть какой-то смысл. Покопавшись в ящикам я нашёл три ручки. В двух из них от старости пересохли чернила, так что они оставляли на бумаге только вдавленные шрамы, как белые полоски на коже от ножа. Начиная с последней записи, я дописал в блокнот всё, что случилось со мной до сегодняшнего дня.

***

      Тещина в стене, едва заметная трещина за полками, реальна не только внешне, но и внутренне. Я так долго на неё смотрел, что мог провести её ломанную линию с закрытыми глазами. Она засела в моей голове и пошла дальше — в сердце. Я и сам бескровная трещина. Внезапно я понял, что от меня осталось — руины, куда ни кинь взгляд, руины и опустошение. Куски моего тела разбросаны повсюду, с тех пор как Тэхён спустил механизм. Моя жизнь разрушена. Возможно, единственный вариант — всё выбросить.       Даже с закрытыми глазами я могу сказать, что утро уже на подходе. Оно всегда приносит свободу от чего-то, подводит черту под тем, что кажется неразрешённым. Я валяюсь на футоне, прилипший спиной к полу. Острая боль в затылке, похоже, никуда не хочет уходить. Хорошо бы наступил Конец света. Тогда можно было бы вот так, ничего не делая, лежать, пока не сгниешь. Все последние дни я искал убежище в Наксан-гу. Присущая здесь среда была моим спасением. «Спасён», — так подумал я, оказавшись здесь. Это место стало для меня зоной безопасности. Однако внутренне я так и осталось в том самом музее. Я всё ещё лежу там, примерзший к лавке, неспособный ни слышать, ни двигаться, охваченный ужасом. Жених — это слово не выходит из головы, оно будто написано в мозгу раскалёнными буквами. Прошлое — дверь, которую невозможно закрыть. Ты можешь делать вид, что её не существует, но однажды она распахнется за твоей спиной и затянет тебя обратно.

***

      Глупо отрицать, у меня скопилась целая куча внутренних проблем, поэтому я отправился на пробежку, чтобы игнорировать их все. Люди бегают, чтобы побыть наедине с собой, это не массовое зрелище. Во время бега организм теряет много жидкости, так что на слезы ничего не остаётся. Когда бежишь, не думаешь, что у тебя за спиной. Единственное, что имеет значение — это то, что перед тобой. Обычно это финишная линия. Сейчас я измотан и не вижу ничего впереди. Мне всё надоело. Я даже отвращение к себе не могу испытывать. В такие моменты и возникает искушение умереть. Разве не удобно было бы убежать отсюда и перейти на «ту» сторону? Насколько всё было бы просто. Вот такие мысли.       Пробежки вымывали из моей души всю грязь, я ощущал, как она выходит вместе с потом, я будто вбивал в асфальт все свои печали. Жаль, что мышцы — не более чем куски резины. Разум — вот наше всё. Я такой, какой есть, сформировался только благодаря мозгу. Вот тут-то и начинаются все проблемы. Не знаю, что их вызывает. Уровень сахара в крови, химия, может, нервы, кто знает. Но оно всегда приходит. Как чудовище из старого кино. И как бы быстро я ни бежал, оно всегда бежит со мной. Вровень.       Я останавливаюсь. Застываю возле тускло мигающего уличного фонаря и всматриваюсь в дорожное зеркало. Лицо, возникшее передо мной, выглядит искривлённым, как будто отражается в металлическом оборудовании зубоврачебного кабинета. Это чувство было похоже на то, как если бы я начал бороться сам с собой, ощущал, как Второе-Я неотвратимо вылезает из меня.       «Говори, я слушаю очень внимательно», — этот тип смотрел на меня в упор с издевательской улыбкой. Он был сильнее, гораздо сильнее меня. «Да-да, я слушаю тебя, жалкий придурок», — повторил он, расхохотавшись мне в лицо. Смех его становился всё громче.       — Мы так кончим шизофрениками, — сказал я ему.       «Ну, у тебя-то давно чердак свистит. Можешь убираться куда хочешь, козёл хренов», — бросил он и стал осыпать меня новыми ругательствами: «Ты-то точно кончишь шизофреником. Недоносок. Я уж как-нибудь выкручусь».       Я запаниковал, сорвался с места и побежал прочь. По моему лицу и спине струился ледяной пот. Как только я вошёл в дом, у меня закружилась голова, должно быть, процентные соотношения давления и влажности в помещении были другими. Я медленно пробирался по стеночке, будто только что сошёл с карусели в луна-парке. По коже побежали мурашки, я сразу бросился к туалету, зажимая рот ладонью. Меня начало тошнить, ещё до того, как я успел подбежать к унитазу. Бурлящая желчь в желудке поднялась по пищеводу и уже текла меж пальцев. Меня стошнило, однако легче не стало. Желудок, горло, виски, затылок — всё во мне пробрало дрожью, которую я не мог унять. Сомнений не оставалось. Мне становится хуже.

***

      У каждой истории есть начало и конец. У каждой истории есть своя канва, синопсис, содержание, ключевые моменты, прологи и эпилоги. И нет такой книги, в которой при каждом новом прочтении не открывались бы вещи, на которые раньше не обращал внимания. Реальность всегда побеждает. Хладнокровно разрушает иллюзии, доказывая, что если ты рожден без крыльев, то у тебя они никогда не вырастут. И даже если получится, всегда найдется тот, кто их обрубит. Идя в дом к Тэхёну, я совсем не ожидал, что предстану перед вратами ада. Мне показалось, что адское пламя охватило весь мир. Отчаянным усилием я сдержался, чтобы не заорать, чтобы не обезуметь. Шок. Который вскоре превратился в страх. Который потом превратится в ужас. Который затем перерастёт в панику.

Господь велел Моисею: «Вели Аарону взять посох, поднять руку свою и ударить по водам Нила в знак бедствия, насылаемого на воды египтян: на реки их и оросительные каналы, пруды и все водоёмы, — вода в них превратится в кровь, даже в деревянных и в каменных сосудах. И будет кровь по всей земле египетской.

Исход глава 7 стих 19