雌犬СУЧКА

      Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, ведён был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих.

Книга пророка Исаии, Глава 53, стих 7

      Острый взгляд проткнул мне зрачки и упёрся в затылок. Тело замирает, как будто в меня попал дротик с транквилизатором. Пламя Ада не греет, я замерзаю в нём. Ледяной холод поднимается от живота, сковывает легкие, замораживает сердце. Мне удаётся вобрать в себя кубический сантиметр воздуха. На выдохе внутренности замерзают окончательно, покрываясь тонкой коркой льда.       Мои губы немеют.       Мои глаза превращаются в хрустальные шарики.       Моя воля парализована.       Разум же мечется по всем закоулкам моей головы. Мысль ещё не сформировалась. Однако понимание того, что произошло, уже сидит внутри. Кусочки стекла складываются в мозаичный рисунок. Расплывчатое изображение вдруг становится чётким и ясным. Нужное слово, которое никак не мог вспомнить, хотя его тень скользила по краю сознания, внезапно всплывает в памяти. Все варианты — бледные копии того, что происходит в моей голове в данную секунду, в течении которой мне приходит откровение. Осознание — вот слово, которое первым приходит на ум, когда я хочу дать ему определение. Осознание, понимание, порыв, сатори — все эти понятия становятся актуальными из-за одной-единственной мысли которая приходит мне в голову. Она проста и остра, как лезвие меча.       — Чимин, — проникает в окружавший меня, как щит, кошмарный туман. От ужаса я чуть не забыл собственное имя. Я смотрю на него в упор, как будто хочу остановить взглядом, но он таранит пространство между нами. Моя паника разрастается в полную силу. Страх бежит ознобом, от промежности до самого сердца. Стенки горла смыкаются окончательно. «Нет, нет, нет, нет» — повторяю про себя. Я бы заорал, если б знал, что это поможет. — Намджун, дорогой, не держи мальчика на пороге.       Я делаю вдох, но в воздухе будто больше нет кислорода, вдохнуть удалось только страх. Кажется, я разучился дышать. Не знаю, получится ли у меня ещё когда-нибудь извлекать кислород из воздуха на вдохе и выделять углекислый газ на выдохе.       Мой голос звучит хрипло и неуверенно:       — Здравствуйте. Пак Чимин. Рад знакомству, — встреча согласных и гласных звуков, произнеся их, я так и стоял в наклон.       Муджин выдаёт радушную улыбку, а вот его муж напротив. Такое ощущение, что у господина Кима из середины лица сейчас вылезут острые ядовитые жвала, которыми он с аппетитом меня перемалывать. По крайней мере, его взгляд обещал именно это. Он пугал меня и вызывал отвращение. Как ядовитый паук, с мохнатыми лапками и острыми коготками, которые сочатся зелёноватым ядом. Я же боялся человека. Как ни старался себе внушить, что сделать он мне ничего не может — липкий, потливый ужас всё больше сковывал меня.       — Ах, это мне? Ну зачем, не нужно было. Они так прекрасны. Минчэ, ну же, дорогуша, поставь цветы в воду. Тэхён, сынок, спускайся, твой друг пришёл! Дай-ка рассмотрю тебя. Ого, ты и вправду красавчик. Идём, я познакомлю тебя со всеми.       Я шагнул в самое сердце паутины и начал понимать, что чувствует бабочка, ощущая вибрацию нитей, которая говорит ей о приближающемся палаче. Глядя на них, я видел будущее, в котором меня ждёт медленная гибель.       — Прошу внимания! Друг нашего Тэ — Пак Чимин. — Вот и всё. Капкан захлопнулся. — Я папа Тэхёна — Муджин. Зови меня так, хорошо, милый? Это мой муж — Ким Намджун. Только посмотрите на него. Боже, дорогой, что с твоим лицом? Так очарован красотой нашего гостя? А это господин и госпожа Мин, родители Юнги. Ты ведь уже знаком с Юнги? — Голос Муджина как нить. Его смех будоражит, проходит по венам электрическим током.       Плавающие взгляды сошлись на мне. Я будто очутился в центре яркого луча прожектора. Все ждали моего ответа. Я не знал, что ответить, но ведь что-то ответить было необходимо. Мною овладело странное чувство вины, как будто мне вот-вот должны были объявить смертный приговор.       Точка.       Вибрирующая точка.       В итоге всё действительно свелось к финальному моменту, который я должен принять как заслуженное наказание. Я не заслужил получить прощение, не заслужил быть понятым. Для меня нет ни единого оправдания. Меня душил стыд, я его чувствовал, а вместе с ним и злость. Зачем Тэхён вынудил меня испытывать этот стыд? Мне нельзя было его подпускать. Если бы. Я бы. Нет ничего прискорбнее сослагательного наклонения. Возможности, которые оно обрисовывает. Если бы я тогда с ним не пошёл, я бы здесь не сидел. И я в очередной раз поклялся себе, что больше никогда ни к кому не привяжусь.       — Они ещё не знакомы, — рука Тэхёна ложится на моё плечо. Стены вокруг начинают шататься. Удивительно, как мне вообще удаётся стоять.       — Это ничего, познакомятся в субботу. Ты ведь придёшь? Я тебя приглашаю.       Из меня вырывается невольный смешок. Я чувствую, что сдаюсь, что меня обложили со всех сторон. Происходящее в какой-то степени выглядит курьёзно, словно пьеса, поставленная в ситуационном театре или в театре абсурда. Госпожа Мин впилась в меня взглядом, будто разглядывала перед собой редкое животное. И это плохо. Очень плохой знак.       — Мин Доён. Рада. Знакомству. — Она говорила одновременно медленно и отрывисто, сдержанно и раздражённо. Отрепетированная, уродливая улыбка.       Её муж, прекрасно соответствовал интерьеру резиденции, и в тоже время вносил некий диссонанс. Его лицо было красное и сальное от выпитого алкоголя. Он улыбался почти безумно и голодно, хлебал то ли виски, то ли ром, и мне казалось, что я вижу, как жидкость течёт у него по пищеводу. Я почувствовал горький вкус на языке.       — Пройдёмте в столовую. Донылю необходимо поесть. Сегодня у нас французская кухня. Повар настоящий француз. Попробовав его «Каре из ягнёнка», вы получите настоящее гастрономическое удовольствие. Это блаженство, — промурлыкал Муджин, не стирая улыбки, которая в отличие от остальных не была ни фальшивой, ни отрепетированной. Вообще, в его манере речи было некое очарование, слушая его долго, можно было забыть обо всём на свете. Выражение его лица, в отличие от госпожи Мин, не несло следов классовой борьбы.       Меня ведут. Я вышел из строя, как старая заводная игрушка, у которой заканчивается завод. Это глупо, но я действительно не могу пошевелиться. Меня буквально усаживают за стол. Ким Намджун продолжает смотреть на меня с молчаливым вызовом. Если смешать все краски, какие только можно, получится невообразимая коричневая мура — вот такие у него глаза.       Должно быть, в Сеуле существовало два мира, и я не попал ни в один из них. И всё же жизнь в этом мире казалась куда унылее, чем я думал. Их разговоры вставали у меня поперёк горла, а еда во рту становилась пеплом. До меня долетали лишь обрывки фраз, скользящие мимо моего сознания. Упоминались имена, которых я не знал, события, в которых не участвовал, и шутки, смысл которых я не понимал. Поэтому я просто разглядывал свои руки, бессмысленно лежащие на столе, чувствуя себя так, словно меня поместили в витрину мясной лавки. Всеми своими фибрами я чувствовал, что надо бежать. Опасность. Красный сигнал. Однако моя нервная система будто находится под действием наркотических веществ, я был не в состоянии и пальцем пошевелить. Вокруг меня что-то происходит, а я будто в мыльном пузыре, который едва дрожит от моего дыхания. Его стенки такие тонкие, что он лопнет от малейшего касания. Поэтому я делал всё, чтобы меня не трогали. Не то чтобы я точно знал, что меня ждет. Нет, это было скорее липкое, тягучее чувство, как застывшая кровь на мясном тесаке. Страх уже не был громким и истеричным, он просто тихонько пульсировал где-то глубоко внутри, как слабая, но настойчивая боль в зубе.       — Сынок, локти… Это вино с левого берега Бордонапримераз…       Что я вообще здесь делаю? Как дошло до того, что я сижу здесь с петлёй на шее? До меня доносились голоса, но я не смотрел никуда, хотя у меня даже не были закрыты глаза, я просто не смотрел, и всё. Мне казалось, что происходит нечто ужасное, оно присутствовало в самом воздухе, словно молекулы некого искусственного химического вещества, как запах ванили. Было ощущение, что это мой последний ужин. Что после него ничего не будет. Или будет что-то, чего я не хочу. Что-то, что сломает меня окончательно. Вскоре я начал слышать их мысли так отчетливо, словно они говорили их вслух. Крепко зажмурившись, я старался оглохнуть.       — Хочешь рассмешить Бога расскажи ему о своих планах.       Я почувствовал себя так, будто задремал дома на диване, а потом очнулся посреди оживленной улицы. Бывает, ты спишь и видишь яркий сон, очень настоящий, обычные житейские дела, и постепенно, по грамму, в сон вплетается странность. Она пугает, происходит нечто невозможное, но такое логичное, так гармонично вписывается в сюжет, что ты не сразу понимаешь ненормальность. Страшное и опасное нарастает, поэтому в какой-то момент ты осознаёшь: Так я же сплю! Я внутри своего сна! Только как бы ни старался, не можешь ни изменить ход событий, ни проснуться. И остаётся только пытаться выжить, потому что сон превратился в кошмар, такой затягивающий, что уже кажется реальностью. Джин прав, мне необходимо выспаться.       Муджин засмеялся. Смех его был с металлическим оттенком, словно целая куча монет рассыпалась по кафельному полу:       — Брось, Доныль, ты говоришь, как разуверившийся христианин.       — Честно говоря, не очень хорошо представляю себе христианство. Возможно, именно так они и считают.       Их смешки проносились над столом, отскакивали от бокалов и хрустальных люстр. Они напоминали мне хищных птиц, присевших на ветке, ожидающих удобного момента для атаки. Каждый взгляд, каждый жест казался мне угрозой. Среди всех людей я был тем, кого хотели видеть здесь меньше всего.       — Чимин-щи, — обратилась ко мне госпожа Мин, — где вы познакомились с нашим Тэ? Вы учились вместе? — Безупречная вежливость. Своей манерой она старалась не выдавать высокомерия и презрения.       — Мы познакомились в магазине, — выскочил с ответом Тэхён. Я взглядом поблагодарил его за это.       — Твой друг может сам ответить. Он же умеет говорить? — Всё это она произнесла с восковой затверделостью. В её манере речи было какое-то изящество, напряжённость, убежденность. Это напомнило мне старые японские фильмы таких режиссёров, как Мизогучи. Актёры, играющие в таких фильмах, всегда говорили тихим, но в тоже время чётким и сильным голосом. Конечно, тогда это было обусловлено низкой чувствительностью микрофонов, но при всём при том придавало их словам особую значимость, своего рода благородство. Она говорила точно так же. Не оставалось никакого сомнения, что перед нами была настоящая актриса. Мне пришла в голову мысль, что я не имею никакого опыта общения с людьми её круга.       Пока госпожа Мин неспешно жевала, я пытался рассказать историю нашего знакомства. Расписывать там особо было нечего, но поскольку речь моя буксовала, я запинался и подбирал слова, то на мои довольно краткие объяснения потребовалось в несколько раз больше времени, чем обычно. Я старался как можно подробнее описать события того дня. Вот только из моих уст эта история звучала как сухое перечисление фактов: дождь пошёл, ветер подул. Примерно так я и говорил: ни сюжета, ни контекста, только набор тезисов, которые даже связным рассказом назвать было трудно. Тем не менее, пока я мямлил, лицо Тэхёна становилось мягче, и к концу моей косноязычной исповеди превратилось в широкую улыбку. Он протянул мне руку, я в замешательстве протянул свою. Тэхён сжал её и несколько раз встряхнул.       — Если бы не ливень, Чимин сбежал бы от меня через минуту.       Ощутив тепло его руки мне удалось немного расслабиться. Однако чувство неизвестной угрозы оставалось. Маленькое жало в моей груди впивалось всё глубже. Даже самое маленькое жало, если оно достаточно глубоко, раздирает рану, ощущается как инородное тело. Мой путь предопределен. Его не проглядеть.       — Как это мило, дорогой, — умилялся Муджин. — Но уверен, что Чимин бы так не поступил.       — Тогда где вы учитесь, Чимин-щи? Вы ведь учитесь? — Госпожа Мин не унималась. Каждая её фраза падала, как булыжник в колодец. Бульк. Не оставляя после себя ничего. Никаких чувств, никаких ассоциаций, никаких мыслей. Может быть, потому, что никаких эмоций в её голосе я не слышал.       — Я не учусь, — говорю, и сам замечаю, какой невнятный у меня голос.       — Чимин учился в католической школе, — произнеся это у Муджин был такой блаженный вид, будто он смотрел на этот мир с облаков.       Тэхён беспокойно заерзал на стуле, чуть приоткрыл рот, но лишь виновато растянул губы. Беспокойство и стыд были прекрасно замаскированы за красивой невинной улыбкой. Вот значит как, так он растрепал папочке.       — Это семинария? — Эта чёртова женщина не собиралась сдаваться. И я заметил ещё одну странность. Она всем своим существом стремилась добиться того, чтобы никто ни на минуту не отводил от неё глаз. Никто не посмеет посмотреть мимо меня, я не позволю себя игнорировать — вот что выражал её взгляд. Это не было сиюминутным капризом, здесь и сейчас, передо мной. Она жила с этим постоянно.       — Нет, — моя неудачная попытка изобразить смех, — это сиротский приют — последнее слово я произнёс с каким-то зловещим нажимом.       Все сидят, как пришпилённые. Жуки на булавках в коллекции энтомолога. Больше всех напоминает жука госпожа Мин. Тэхён скоро станет частью её семьи. А когда член твоей семьи водит сомнительные знакомства — это пятно на твоей репутации. Недочёт в работе. Производственный брак.       Тэхён пихнул меня коленом и спрятал лицо за бокалом. Его улыбка говорила: Ого, чувак, не предполагал, что ты такое отмочишь.       — В нём есть дерзость, — сказал господин Мин сквозь натужный смех, подцепил что-то из тарелки и отправил в рот, после чего зачавкал над ухом своей жены, та взглянула на него с отвращением, издав при этом шипящий звук. Какой же она неприятный, крайне неприятный человек.       — Нет более прискорбного зрелища, чем непослушный ребёнок. Особенно непослушный омега. — Моё сердце тут же сжалось от резкого, холодного голоса. Я почувствовал на себе пронизывающий взгляд, который буквально жёг меня. Господин Ким наверное впервые открыл рот с момента, как я пересёк порог его дома.       Муджин стал серьёзным и отпил вина больше обычного. Я невольно наблюдал за ним, смотрел, как он разрезает блюда, как дергается его горло, считал глотки. Когда я употребляю алкоголь, я не помню ничего ни до опьянения, ни после. А когда трезвею, то забываю всё, что делал, когда был пьян. Это началось давно, ещё с тех пор, как я покинул приют и хост-клубы стали моим местом работы. От одной половины дня остаются только смутные воспоминания, от другой — почти ничего. Иногда эти воспоминания нереальны, похожи на бред или галлюцинации, и при этом то, что кажется бредом, потом оказывается правдой.       — Молодёжь сейчас не торопится получать образование. Пойти учиться никогда не поздно. Конечно, в наше время такое считалось неприемлемым. Но ведь и время было другое. Мы же старики сейчас просто не успеваем за скоростями. — В словах Муджина звучала такая сильная родительская любовь, что у меня защемило сердце. Должно быть, все собравшиеся почувствовали то же самое.       — Точно, пап, — поддакнул Тэхён, и ощущение тревоги лавиной пронеслось над столом.       — Ты посмотри, какой беззаботный. Вот нахал. Ведёт себя так, будто мы ему должны. Не собираешься продолжать учёбу? Будь по-твоему. Со следующей недели будешь работать в компании. Начнёшь с самых низов. Посмотри на сына господина Су. Он тоже любит развлекаться. Но работать ему это не мешает.       — Так разреши ему звать тебя отцом. Я не против.       — Я и сам бы хотел другого сына.       — Прекратите! Задумали испортить мне вечер? Хотя бы сегодня мы можем поужинать как нормальная семья?       Прозвучали какие-то вялые извинения. Неловкое молчание.       Господин Мин промокнул лоб носовым платком:       — Первенцу родители обычно во всем потворствуют, в результате он вырастает баловнем. Привыкает, что можно ни о чем не беспокоиться — обо всем позаботятся окружающие.       Я не знал, куда смотреть, и поэтому просто разглядывал стол. Все ковырялись в своих тарелках. Какое-то время не было слышно ничего, кроме лязганья столовых приборов. Юная девушка-прислуга, имя которой я не запомнил, что-то шепнула Муджину на ухо. И моё сердце падает аж до самого чёртового пола. Если десять минут назад вечер казался мне мрачным, то теперь дело близилось к суициду.       Кошмары забили крыльями. У меня подскакивает кровяное давление, тело обдаёт жаром, ужасом, — не сдави горло, я бы закричал. Всё вокруг начинает плыть, как будто кто-то всадил мне в зрачок иглу, я ничего не вижу. Перед глазами сверкают звёздочки, а уши закрыты морскими раковинами, в которых плещется белый шум. Я представил себя моллюском, у которого раздавили его раковину. Я узнаю его по шагам, по тому, как он дышит, на ощупь, вслепую, во тьме, в любом обличье, если он явился как другой человек, с другим лицом. Я узнаю даже, если сойду с ума.       Взгляд Юнги летит на меня. Он удивлён. Или, скорее, сбит с толку. Готов поспорить, прямо сейчас у него разворачивается настоящий кошмар наяву. Самый отвратительный кошмар, который он не мог и вообразить. Но он молчит. Садится за стол, опустив глаза, и молчит. Его родители смотрят на него, спрашивают что-то, но мне слышен только гул и видны их медленно движущиеся рты. Я испытываю боль, словно осьминог обвивает и сжимает моё сердце. У меня болит всё тело, я ничего не слышу, но мне стало легче. Такого рода облегчение приходит, когда то, чего долго боишься, происходит. Когда играешь в прятки и тебя находят. Когда близкий умирает после тяжёлой болезни. Когда героя фильма ужасов настигает и убивает тот, кто преследовал его.       Помню, знал мальчика, который испытывал облегчение, когда отец его бил. Ребёнок не был мазохистом, ему не доставляли удовольствия физические страдания. Всё дело было в психике. Когда отец колотил старшего брата, он не понимал почему отец не лупит заодно и его. Он проводил много времени, мучась этим вопросом. Поэтому, когда отец начал поднимать на него руку, мальчишка испытал чувство безопасности, ибо страх возникает, когда воображаешь, что вот сейчас произойдёт нечто ужасное, и когда это происходит, страх наконец уступает место реальности. Теперь я в полной мере могу понять это чувство. Когда страх, смешанный с воображением, становится реальностью, тебя уже ничто не может испугать. Сейчас я чувствую это всем своим телом, каждой клеточкой мозга, и весь охваченный сводившей меня с ума тревогой, ощущаю, как моё тело наполняется этой долго копившейся радостью. Ничего не поделать, от меня ничего не зависит, и это приносит облегчение. Я больше не хочу быть человеком, который выигрывает. Я хочу быть проигравшим. В одночасье я стал тем, кто говорит: рули теперь ты, Иисус. И всё это, на мой взгляд, — настоящий бум психотерапии.       Чон Хосок занял место по левую сторону от господина Мина. Откинувшись на спинку стула он выглядел победителем. Вот только как и в чём он победил, я не знал. Я старался жевать и глотать, хоть еда и падала в желудок камнем. Обстановка не навевала мечты о счастливой встрече после долгой разлуки.       — Какое милое застолье. Пальчики оближешь, — прочавкав это мой босс, один за другим вытер пальцы о салфетку. В его взгляде чувствовалась такая уверенность, такая смелость и торжество. Да, именно. Именно так и выглядит тот, у кого на руках все козыри.       — Тебе тоже пора задуматься о браке, — сказал Муджин, после чего кинул взгляд на меня. Чон Хосок на это так громко рассмеялся, что у него на глазах навернулись слёзы.       — Ну уж нет. Запереться в семейном плену, когда вокруг столько прелестей. — У него почти получилось скрыть ликование. Но только почти.       Господин Мин, который к тому времени был уже достаточно пьян, расплылся в улыбке, однако она довольно быстро сошла с его лица:       — Человек — животное, в сущности чрезвычайно многобрачное, его примитивным любовным инстинктам всегда будет где разгуляться. Надоест же, в самом деле, всё одно и тоже. Знаете, кто всегда будет поддерживать проституцию? Это так называемые порядочные люди. Почтенный отец семейства не прочь втайне предаться дебошу. Вот они-то всегда найдут способ нормировать платный возврат. Так что, пока существует брак, не умрёт и проституция. Я лично осуждаю лицемерие общества, которое с одной стороны критикует это занятие, но при этом создает и поддерживает условия для её существования. Полюбуйтесь на мою рожу. Думаете, я не вижу себя в отражении? Юнги повезло, что всем он пошёл в мать. Она уже не молода, но даже сейчас любой скажет, что перед ним настоящая красавица. Однако меня больше привлекло не это, не её красота или потрясная попка. Есть у Доён одна изюминка — она получает огромное наслаждение, делая других людей несчастными. Просто балдеет, когда видит, как я ползу прямиком в Ад. До встречи с ней я часто покупал шлюх. Я никогда не думал, что омега может испытывать уважение к такому типу. Я знаю, чего стою, и если есть что-нибудь, в чём я совершенно уверен, так это в том, что я по-настоящему сексуально озабочен. В юности я желал лишь одного — чтобы омега впилась в мой член и умоляла вздуть её как следует. Для меня на самом деле только это и имело значение. Сами омеги, как личности, ничего не значили; важным было лишь сколько их, готовых прыгнуть ко мне в постель. Помнится, у меня был рейс в Нью-Йорк из Токио, и моей соседкой была рослая блондинка. Она повернулась ко мне и фыркнула. Это было невежливо, но я тогда много путешествовал и давно привык к дурному поведению иностранцев. Не имеет значения. Блондинка покосилась и демонстративно втянула воздух. Словно хотела учуять нечто, безусловно её возвышающее надо мной. На какой-то миг, против воли, я представил, как она будет выглядеть, если я трону её. Я незаметно скользнул взглядом по фигуре. Грудь у неё, если и была, находилась в глубоком подполье, как войска Микадо на Филиппинах в сорок четвертом. Боинг замер. Соседка поднялась первой. Она сказала мне что-то на незнакомом языке, необычно растянутые гласные — то, определённо, не был английский. Её юбка задралась, когда она протиснулась мимо моих коленей. Я увидел белую полоску между чёрной юбкой и чёрным кружевным чулком. Словно снег. Тогда, во времена моей юности в Корее, так одевались разве что проститутки в кварталах. Я подумал: может, она одна из них? Не похоже, слишком напориста. Проститутки — те точно глина, ты делаешь из них что хочешь. Кому нужна проститутка, которая сама решает, как ей себя вести? В мире есть те, чья цена высока, и те, кто почти ничего не стоят. Но с годами я понял, что дешевле всего обходятся те, кому можно платить сразу. Всё мы так или иначе платим за секс — просто шлюхи честно называют нам цену. Никогда не понимал, почему проституция незаконна? Продавать — законно. Трахаться — законно. Так почему же трахаться за деньги не законно?       Лицо госпожи Мин перекосило. Она явно не могла решить, стоит ли ей приструнить разговорившегося мужа или просто махнуть рукой. Тот держался и говорил так, будто ему плевать на весь свет.       — Я не шлюха. — Бестелесный голос. Искусственно сдержанный. Эта дамочка мастерски владела навыком «держать лицо».       — Ну, конечно, дорогая. Шлюха бы поняла шутку. Так вот, в юности я довольно часто путешествовал и пользовался услугами проституток. Кажется, я это уже говорил. На мой вкус, филиппинцы более привлекательны, чем тайцы. Но это всё, конечно, дело вкуса. Секс-индустрия на Филиппинах началась в период американского господства. Проститутки обслуживали американских солдат, размещённых на военных базах, тогда активно процветала и детская проституция. В общем, что говорить — грязь всякая творилась, совершенно не христианская, — на этих словах господин Мин подмигнул мне.       Моё новое параноидальное «Я» целую минуту пыталось разгадать смысл этого жеста. Или такую реакцию у него вызывают все, кто внимательно слушает его болтовню? Это пугало и одновременно привлекало. Я не мог не признать, что испытывал некоторое наслаждение от его рассказа. Мне внезапно показалось, будто у меня в груди, под скорлупой кожи, больше ничего нет. Капли с запотевшего стакана падали в его тарелку и на одежду, по тёмно-фиолетовой рубашке расползались масляные пятна.       — С бурным развитием туризма секс-индустрия отозвалась новыми предложениями. Только задумайтесь: по оценкам, на Филиппинах в это дело вовлечено больше граждан, чем работает в промышленности. Вне зависимости от того, как относиться к этому явлению, Филиппины считаются одним из главных направлений сексуального туризма. Конечно, даже самые отвязные филиппинские курорты не сравнятся с сексуальной меккой — Паттайей. Оно и понятно, ведь страна прожила триста лет в монастыре и лишь пятьдесят в Голливуде. Однако не будем забывать, что Филиппины так или иначе — католическая страна, и официально проституция у них запрещена. Если в Таиланде налажена секс-индустрия с салонами и зазывалами, то на Филиппинах всё больше похоже на самодеятельность. Например, в баре к вам почти наверняка подойдут познакомиться с любыми планами на будущее — от мимолетной встречи до настоящей свадьбы. Сейчас, конечно, дело обстоит немного иначе. Проституция само собой никуда не исчезла, но те, кто занимается этим делом, если можно так выразиться, проститутки по призванию. В общем я хочу сказать, что на панель идут люди с низким уровнем интеллекта, без образования — такие сделались бы шлюхами в какой угодно стране.       В этот момент я почувствовал, как стул подо мной нагревается до температуры ядерного взрыва, и был готов рвануть на реактивной тяге прямо в просторы космоса. Больше я не мог этого выносить. Продолжение его монолога грозило свести меня с ума. Я начал ощущать, как невидимая петля всё туже затягивается. То, что я чувствовал, походило на неудержимое желание отлить, когда терпеть уже не было мочи. Я вошёл в опасную зону, слушая, как господин Мин рассуждает о проститутках. Чувствовал, что начинаю терять контроль над собой, панически ища предлога вырваться. Он даже будучи пьяным был очень точен в выборе слов. В его манере речи было нечто расплывчатое, при этом каждое произнесённое слово звучало ясно и твёрдо.       — Ты всегда был бессовестным. Сегодня же у тебя совсем нет стыда.       — Доён, ты красивая, но когнитивно простая женщина. А ведь ты занимаешься благотворительностью. Оставь, пожалуйста, это дело, если не способна даже почувствовать человеческое одиночество. Я говорю тебе то, что есть на самом деле: все мы — когда-то брошенные на пороге приюта младенцы. Мы не знаем, кто наши родители. Мы понятия не имеем, зачем здесь оказались, что нам делать и куда идти. Нас принесли к приюту спящими, завернутыми в старые одеяла, с сосками в беззубых ртах. Чувство одиночества, знакомое каждому из нас, — это всего лишь тоска по родственникам, о которых мы забыли. И которые забыли нас.       — Думаю, что торговля людьми — это самое подлое, что мог придумать человек.       Бокал в руке Чон Хосока замер. Плечи, выражение лица — всё это окаменело на несколько секунд. Он повернулся так резко, что, наверное, чуть не свернул себе шею:       — Вы так считаете, Муджин?       — Да, считаю. Все мы согласны, что проституция — одно из величайших бедствий человечества, а также согласны, что в этом зле виноваты не столько омеги, сколько альфы, как и сказал Доныль: спрос рождает предложение. Однако самые большие злодеи — это те, кто подготавливает почву для всего этого безобразия.       — Вы говорите о сутенерах? — Его слова точно мурашками ползли мне под кожу.       — О них, конечно. О ком же ещё?       — При всём уважении, но тут я с вами не соглашусь. Эти люди тоже жертвы.       — Жертвы? — Муджин смотрел на него не отрываясь, как на чудовище.       — Именно. Как рыбы на глубине океана слепы, а животные в пустыне приспособились терпеть жажду, то, какой ты человек, в значимой мере определяет окружающая обстановка. Мы с Донылем хорошо знаем мир, о котором не заходит речь в великосветских беседах. Мне не повезло родиться там, где Доныль был лишь сторонним наблюдателем. И всё же, его высокий эмоциональный интеллект и развитое критическое мышление дают ему ясное понимание — не осуждать этих людей. Я бы даже сказал, что он любит их куда больше приличного общества. Такие, как Доныль, могут однажды проснуться, выйти из своего шикарного дома и поехать не в стильный чистый офис, а стать бомжом. Грязный, смердящий испражнениями, он будет болтаться по улицам и побираться, докуривать в топтанные в асфальт бычки за прохожими — и в этом найти абсолютное счастье. Такие люди становятся: великими мыслителями, философами, учителями, писателями, художниками и даже святыми. Практически у каждого будут наблюдаться какие-то психические расстройства в разной форме, нередко они больны шизофренией. Я практически уверен, что Святая Дева была шизофреничкой, страдала галлюцинациями и впадала в бред. Или, может быть, она подверглась изнасилованию и страдала острой формой психоза. Однако я больше склоняюсь к первому варианту. Эта же болезнь могла передаться и её сыну, ведь это наследственное заболевание. В психиатрии существует понятие «введение в бред», когда пациент вписывает личность врача в свои искажённые восприятия. Или врач, прислушавшись к историям о инопланетных захватчиках, сам начинает в это верить, наплевав на диплом. Потом они вместе носятся по полям и считают круги. Самое забавное — что и врач на полном серьёзе начинает их видеть. Вскоре они внушают жителям деревни, что сюда время от времени наведываются инопланетяне. Часть жителей верит им, и это уже называется — массовый бред или, по-другому, психическая эпидемия, массовый психоз, при котором бредовые идеи передаются от одного человека к другому в группе или коллективе. Индуцированное расстройство возникает при тесных эмоциональных связях и часто связано с внушаемостью и подражанием, в то время как массовый психоз может происходить в более крупных группах. На этом построена любая вера, от небольшой секты до общепризнанной мировой религии. Только представьте — две тысячи лет религиозных войн, убийств, замедление прогресса и развития науки, деградация общества — и всё это из-за одной сумасшедшей, которая решила, что залетела от иудейского творца. Вам сложно в такое поверить. Но такие люди действительно существуют. Возможно, часть из них находится среди нас.       Каждое слово было похоже на взмах топора — оно резало, рубило. Создавалось ощущение, что кожа на моём лице вот-вот лопнет, словно меня били кулаками или кусали. Кровь в жилах уже не текла с прежней скоростью, сердце билось неровно, с перебоями, как кубинский барабан. Оно превратилось в мешок с кровью, которая ещё немного хлынет через рот. Я сделал несколько глотков вина, чтобы прийти в себя, язык мне не повиновался. Попытавшись вздохнуть, я неожиданно издал какое-то ворчание, как собака. Едва справившись с собой, я заметил, что на меня смотрят все, включая прислугу, поэтому не сразу понял, что Чон Хосок обратился ко мне.       — Так что вы об этом думаете? — повторил он вопрос. — Интересно послушать мнение человека, выросшего в католическом приюте.       Пульс рвал мне вены. Я почти отчётливо слышал, как тумблер внутри моей головы переключаются скорости. Сердце билось куда-то в затылок. Он пугал меня до смерти. Под его насмехающимся взглядом я уменьшился в размерах до трёх сантиметров. Я боялся каждого слова, которое он скажет. Пустота в животе, отвращение струящаяся по венам. Я был рыбой глядящей на крючок.       — Я ничего не думаю. — Не уверен, что мне удалось скрыть, какое воздействие оказали на меня его слова.       — Ложь. Вы думаете постоянно. Готов поклясться, ваши мысли не затихают ни на секунду. Они как муравьи копошатся в голове, даже когда вы спите. Может, вы просто боитесь озвучить их? Сейчас — самое подходящее время. Другого шанса может больше не представиться.       Его глаза полны гордыней, гневом, яростью, злобой, огнём, жестокостью. Что-то еще есть в этих глазах, чему не найти имени. Тьма сгущается. Всюду множество бесов, которые копошатся во тьме. Бесы тащат очередную душу в Ад, несут сквозь пламя и бросают перед огромным закованным в цепи зверем, чтобы душу судил тот, в ком нет ни капли милосердия. Содрогание и смертельный страх души, которая видит Дьявола в первый раз. Дьявол раскрывает пасть, выносит жестокий приговор. Все слышат приговор, и Ад оглашают злобные крики и проклятия в адрес приговорённой души. Как краток момент греха и как долог момент наказания. Когда ты совершал смертный грех, ты знал, как тебя накажут. Теперь ты оплакиваешь себя, но уже слишком поздно. Тебе нравилось в дурной компании, здесь ты найдешь её в избытке. Ты слишком ленился, чтобы ходить на воскресную службу. Теперь ты можешь бездельничать всласть. Здесь нет воскресной службы. Некуда ходить. Посмотри на громадное чудовище, закованное в цепи. Он огромный. Он может покрыть всю землю. Попробуй ослушаться его.       — По-моему, это отвратительно, — горло начало распирать, я прокашлялся, пытаясь вытолкнуть комок застрявшего там страха. Сделал глоток и вино в моём животе тут же превратилось в кислоту.       Подхлестнутый моим страхом, чудовище запустило туманные щупальца в тёплое мясо, упиваясь моей кровью и ужасом:       — Что же по вашему отвратительно?       Сукин сын. Как же он развлекался ситуацией. Всё время смеялся и смотрел свысока, с неприкрытым возбуждением наслаждаясь тем положением, в котором мы все здесь оказались. Моё лицо заполыхало, руки стали тяжёлые и неуклюжие — я чувствовал каждый глоток, каждый мускул на лице. Подавившись я закашлялся. Тэхён похлопал меня по спине.       — Продавать своё тело… — слова выдавливались из меня тягучей массой, как будто я проглотил медузу, что ещё больше не прибавляло им убедительности. Толчок в груди, ещё толчок, и сердце застучало быстрее. Я сгораю, будто на костре инквизиции, и единственным верным решением кажется бежать так далеко и быстро, как только можно. Внутри у меня катастрофы и разрушения. Я отчаянно жажду землетрясения, извержения вулкана, цунами, потопа. Боже, если бы только подо мной было море — я бы быстро устремился на дно.       Мой бывший босс взрывается диким хохотом, а потом только и повторяет сквозь смех: «Хорошо. Прекрасно. Это хорошо». Трясёт пальцем снова и снова. Меня прошиб холодный пот. Потом мелькнула мысль, что впервые в жизни я нахожусь рядом с настоящим сумасшедшим. Его влажные, мерцающие глаза блестели не от слёз. Он произносил эти фразы так долго, что я подумал, что тоже слетел с катушек. Может, всё это только в моей голове? Не знаю. Когда чудеса кажутся бредом, разум превращается в безумие.       Выносят главное блюдо, и съеденная мной еда прокручивается в желудке, как в барабане стиральной машины. Вот он — бледный и безжизненный, лежит распростёртый на огромном блюде. Невинная жертва, но не во имя спасения, а во имя чьего-то каприза. Как будто взяли самую чистую, непорочную суть и измазали чем-то гнилостным. Не символ искупления, а символ глумления. Пародия на жертвоприношение, фарс, где святость вывернута наизнанку, не божественная воля, а банальная людская жестокость. Я смотрю на ягнёнка в вишнёвом соусе и стараюсь не заблевать белоснежный китайский фарфор. Каждая клетка моего тела протестовала — хотя бы кусочку упасть на дно желудка. Грязная роскошная жизнь.       — Ну как вам? Правда вкусно?       — Мясо нежнейшее. Где ты нашёл повара? Я его знаю?       Есть приготовленную кем-то еду — значит верить в мир, которым живет ее повар. Мы готовы наслаждаться этим блюдом уже потому, что его приготовил уважаемый шеф. Но если какой-нибудь школьник притащит нам тоже самое в своем пластиковом ланч-боксе — мы, скорее всего, решим, что само сочетание баранины с вишней даже звучит отвратительно. Какую только странную дрянь мы не тянем в рот лишь потому, что умелый повар сумел обратит нас в свою фанатичную паству.       — Ты не голоден? Ничего не ешь, — так госпожа Мин великолепно поставленным светским голосом выразила беспокойство к своему сыну. Он в ответ не улыбнулся, не растерялся, а только молча посмотрел прямо на неё. Лицо у него белое как полотно, по другому не скажешь. Вид Юнги начал вызывать у меня такие страдания, что я даже почувствовал ненависть к нему.       Я взял нож и сделал в куске мяса надрез. Отогнув плоть вилкой, я наблюдал, как жидкость медленно затекает внутрь. Попытки что-то исправить оставили на моей руке шрамы. Рана на ладони не болит, вообще не беспокоит. Что болит, так это душа. Что-то там застряло. Не знаю, что именно. Всегда стоит в этом месте. Как бы глубоко ни дышал, легче не становится. Какие-то крики и завывания слились, образовав одно целое, застряли там, между рёбер. Души животных которых я ел скопились в этом месте. Кровь и плоть переварились и разнеслись по всем уголкам моего тела, непереваренное превратилось в отходы, и только эти души настойчиво цепляются за впадину между рёбрами. Вот бы громко закричать. Выскочить в темное окно. Может, тогда и этот ком выскользнет из меня? Может такое случиться? Никто не может мне помочь. Никто не может меня спасти. Никто не может дать мне возможность дышать.       — Дорогой, ты на диете? — Вязкая капля соуса медленно стекала у Муджина по нижней губе. Желчь из моего желудка поднялась вверх по пищеводу, я еле сдержался.       — Оставьте его в покое, — прочавкал Чон Хосок. — Человек ест то, что ему нравится.       Господин Мин затолкнул в рот здоровенный кусок. Животный жир и соус заблестели у него на губах:       — Ты же не ешь омег?       — Как знать.       — Ах вот как? Держу пари, ты, парень, своего не упустишь. Весь в заботах, небось.       — Это было настолько просто, что даже не похвастаешься ни перед кем.       — В отличие от своего отца Юнги заботится о своём теле. Муджин, ты же знаешь господина Квон? Он нашёл для своего мужа личного тренера. За полгода тот потерял уже десять килограммов.       Господин Мин хрюкнул, не открывая губ от бокала:       — В наши времена и в таком-то возрасте личный тренер напоминает эскортника.       — Никто не заставляет тебя вскарабкиваться на прислугу. Ты больше не желторотый мальчишка, спускающий родительские деньги на шлюх. Не мог бы ты вести себя соответственно?       — Не своди меня с ума, Доён. Пожалуйста, не своди меня с ума.       — Ты, кажется, уже и так вполне сумасшедший.       — О да.       Перемалывая челюстями мясо, Чон Хосок прошёлся по всем взглядом:       — Один мой приятель однажды подцепил какую-то дрянь от учителя музыки. Кто бы мог подумать. Его сын играет на арфе. Милый мальчуган. Это я к тому, что если неаккуратно подбирать всякое, и трахаться можно заболеть.       — Моего мужа такие вещи не сильно пугают.       — Всё, что я хотел, так это высказать своё мнение напрямик. Вот сиамские короли, например.       — Господи, да они-то тут причём?       — Послушай, пожалуйста. Сиамские монархи содержали больше омег в гаремах, чем арабские шейхи. Самым любвеобильным был Монгкут. Король Сиама — отец нации. А значит, все омеги страны — его потенциальные супруги. Но поскольку соединиться со всеми подданными, даже при большом желании, затруднительно, монарх довольствовался гаремом. Количество омег в гареме, по всей видимости, ограничивалось только желанием короля, его «сабайной» составляющей характера и материальными возможностями. У Монгкута было тридцать девять супруг и восемьдесят два ребёнка. В исторических документах говорится, что в общей сложности во всём гареме числилось девять тысяч омег. Благодаря этому он регулярно попадает в рейтинги а-ля «Самые крутые мачо в истории человеческой цивилизации». Когда кто-то рожал от короля ребёнка, то получал отдельную резиденцию для проживания со своей свитой. Разумеется, здесь плели интриги, особенно когда порядок престолонаследия был неопределённым. Было время, когда наследником престола мог стать только старший сын главной омеги. Но из-за разных закулисных сделок между придворными кланами этот порядок нарушался. Для знати в разных регионах страны было высокой честью отдать своё чадо в королевский гарем. Так устанавливались нужные связи, рождались союзы. Отдельно хочется упомянуть очень любопытное и важное, на мой взгляд, отличие тайских гаремов от гаремов других стран, а именно, что в тайских не было евнухов. Почему? Сразу ответить сложно. Возможно, причины здесь лежат не только в социально-исторической плоскости, но и в сфере этнопсихологии.       Кажется, главным достоинством господина Мина была способность вести разговор, совершенно не заботясь о том, поддерживает ли его собеседник. Он был небольшого роста, полный, рыхлый и, как он сам за собой заметил, довольно непривлекательный. Изначально мог создавать впечатление подкаблучника, образ мужа, покорно склонившего голову под гнётом жены, — вот его привычное обличье. Я понял, что заблуждался на его счёт. В глубине его пряталась сила, которая совсем не соответствовала первому впечатлению. Он не был просто пассивным исполнителем чужой воли — напротив, его покорность казалась тщательно продуманной стратегией, маской, за которой он умело скрывал свои планы. Его жена, стервозная и властная, наверняка недооценивала мужа. Такого двойного образа не встретишь часто. В нём есть противоречие, которое одновременно настораживает и притягивает.       — Позволь спросить, зачем нам всё это знать?       — Как вам ягнёнок? — На вопрос Муджина никто даже не обратил внимания.       — Нет, мне интересно, к чему вся эта речь? Пусть ответит.       — К тому, что нет ничего плохого в том, что альфа хочет произвести на свет наследника. Это своего рода естественное желание, такое же, как испражняться или набивать брюхо.       — Наш зять в состоянии подарить нам наследника.       — Уверяю тебя, Доныль, за это можно не беспокоиться. Пусть у Тэ и есть небольшая… особенность, но с детородной функцией всё в порядке. Он пошёл в меня.       Возможно, дело было в том, что я сирота. Но неиссякаемая родительская любовь Муджина к сыну просто обескураживала меня. Дети ужасно переживают, если их родители заболели, плачут или просто не в форме. И есть дети, которые вынуждены понять, что их родители больше не придут и никогда не возьмут их на руки. Я очень хорошо помню момент, как это было со мной. Вывод, к которому я пришёл, был таким: меня никто не любит, и, вероятно, я останусь одиноким навсегда. Я должен был принять эту мысль как отправную точку, чтобы выжить.       — У Тэхёна зад как у двенадцатилетнего мальчишки. Какие, к черту, внуки! У омеги должны быть широкие бёдра и мясистые ягодицы, как у тебя, моей жены или у этого парня, — господин Мин указал на меня. — Вот у него задница что надо. Высший класс.       Я чуть не подавился. Тэхён моментально залился смехом. Даже Муджин, который от возмущения выпучил глаза, пытался сдержать рвущийся наружу хохот. Сопротивляться этому бесполезно, и вот уже две омеги четы Ким покатываются со смеху. Господин Мин, кажется, был доволен собой. В таком почтенном возрасте этот низкий, непривлекательный человек совершенно не умел унывать.       — Нет, это переходит все границы! Ты пьян! Да перестанешь ты меня позорить?       — Наконец-то. Здоровая человеческая реакция. А то сидишь весь вечер с таким видом, будто у тебя запор.       — Ненормальный. В твои годы пора уже соображать, что творишь. Прекращай немедленно!       — Прекращать? Но что именно?       Госпожа Мин вся кипела, в то время как её муж оставался совершенно спокойным, что придавало их ссоре особого яду. Фактически она предлагала ему исцелить себя от себя же самого, что звучало уже и правда дерьмово.       — Оставь, пожалуйста, этот тон. Ты выглядишь смешно. Мне совсем не нравится то, что ты болтаешь. Я изо всех сил стараюсь сохранить терпение. Умей останавливаться. Ты должен знать, когда кончится твоё время. У каждого человека есть свой срок.       — Время у меня есть, если ты об этом. Думаю, я ещё в порядке. Обычно меня развозит только на второй бутылке. Чертов диабет и высокое давление. Разваливаюсь на глазах.       — С возрастом ты становишься настоящим мерзавцем. Что ты задумал, старый алкаш? Хочешь отыграться на мне?       — Я человек, который пьёт, когда пожелает и сколько пожелает. И хочу остаться таковым, вот и всё. Ты же не то что о других, ты о себе самой не имеешь объективной информации. Твоё сердце похоже на берег реки после наводнения. Вокруг расстилаются погубленные поля, покрытые грязью, повсюду гниёт рыба, валяются кишащие червями трупы птиц. Смрад и заражение наводняют округу, и никто не может там жить. Конечно, так было не всегда, но именно ты сделала этот цветущий рай прибежищем смерти. Сделать это легче всего, настолько просто, что каждый человек творит это, даже не отдавая себе отчёта. Поэтому твой сын и попал в психушку.       Похоже, господин Мин не врал. Лицо его жены сразу же застыло, будто покрылось инеем. Веки, щёки, губы — всё замерло, и только глаза метались из стороны в сторону. Реакция человека, который знает, что виновен. Она не произносила ни слова, будто ждала нового удара. Остальные же таращились на господина Мина во все глаза. И только он, как ни в чём не бывало, продолжал жевать с счастливой улыбкой на лице, работая челюстями так усердно, что от его одинокого хрумканья свербило в ушах.       — Были времена, когда я засыпала в слезах и думала о том, какой ты страшный человек. А теперь — подумать только, как я живу.       Бледность не покидала Юнги. Он не сводил глаз со своих рук, смотрел словно зачарованный. Прошла целая минута, пока он поднялся и вышел из-за стола. Скорее всего, это было знаком того, что она ничего не стоит. Ни для него, ни для кого. Эта женщина никому не приносит радости. Это единственное, в чём можно быть уверенным.       — Есть зажигалка? — обратился ко мне Муджин. Я отрицательно помотал головой.       Мне никогда не нравится зажигать сигареты клиентам или когда мне самому дают прикурить. Только я не соврал. Зажигалки действительно не было. Пока Джин болел, я старался курить только снаружи или, по крайней мере, под вытяжкой в туалете. Вместо пепельницы использовал жестяную банку, которую сегодня выбросил, подумав, что заодно и курить брошу. Но вот уже несколько часов я могу думать только о сигаретах. Я совсем забыл о чём мы говорили с Джином, когда мы прощались. Мне стоило его поблагодарить. Ещё одно доказательство моей неблагодарности.       — Вообще-то я давно бросил. Ужасная привычка, — задрожав ресницами, Муджин поднёс бокал к губам. В общем-то, я был с ним полностью согласен.       Одной рукой он расчехлил пачку и выудил сигарету, что красноречиво свидетельствовало о его многолетнем опыте. Она была тонкая и белая, с золотым ободком на фильтре. Он зажал сигарету между губ. Пожилой мужчина-прислуга подошёл, чтобы поднести огня. Муджин забрал у него зажигалку. Может, он тоже не терпит в этом деле чужих рук? Прикурив, он бросил её на стол, и по комнате пронёсся громкий, отчётливый стук.       Что-то щелкнуло, а потом затекло в уши. Мелодия сразу проникла в меня холодными, но мягкими нотами. В каждом звуке я ощущал глубокую грусть, будто плакала сама музыка. Она говорила о том, чего я не мог выразить словами. Я чувствовал, как мелодия обнимает мою душу, но не даёт тепла. В тот момент моя безысходность стала ещё яснее — я застрял в этой кроличьей норе, без выхода, без какой-либо надежды на перемену.       — Обидно, когда пропадает такой талант, — томно поднося сигарету к губам, произнёс Муджин. Еда на его тарелке была разложена в хаотичном порядке и присыпана пеплом.       — Это не он, а Рюити Сакамото. В десять лет я отвела Юнги на его концерт в Осаке. По возвращении в Корею он выпросил у меня пианино. Твердил, что мечтает стать композитором, о том, что будет играть так же, как тот гений. Кто не мечтал в детстве о подобной чепухе. Я наряжалась в мамины платья и думала, что стану корейской Мадонной, как Ом Чонхва.       — Что же получается, жена? В детстве ты затаила на человечество обиду и до сих пор таскаешь её в себе, точно булыжник за пазухой?        — Может быть, я и держу внутри её часть. Какой уж тут талант, если всё равно приходится скрывать свои чувства, боясь, что они разрушат то, что я с таким трудом строила. Когда он садился за пианино, было видно, что его душа там, в каждой ноте. А у меня внутри только пустота, потому что я уже давно не верю в свои мечты.       — А я, — с грустью смотрел Муджин в сторону и отвёл руку с сигаретой, словно хотел стряхнуть пепел, — всегда думал, что если бы у меня был талант, я бы не укрывал в себе все эти чувства. Мне кажется, именно ощущение утраты и боли делает музыку такой честной. Интересно, кому композитор посвятил эту музыку? Правду говорят, нет ничего сильнее любви. — Лицо его становится чересчур драматичным, словно мы теперь обсуждаем ситуацию на Ближнем Востоке. Вначале шутки, затем светская беседа, под конец разговор по существу. Муджин в общем продумал «меню».       — Вот уж глупости. Так говорят разве что дети. Ложь, ревность, зависть, гордыня и предательство всегда будут сильнее любви.       — Моя женушка — настоящий зануда, верно? Всегда твердит, что выпивка сделает из меня импотента, а импотента из меня сделала именно она, — каким-то образом господину Мину удалось произнести это с каменным выражением лица.       Муджин, подперев щеку рукой, будто боролся со сном, некоторое время смотрел в пустоту. Затем перевёл взгляд на стену и, казалось, задумался, но взгляд оставался всё таким же отсутствующим. Сигарета истлела, и он бросил окурок в бокал. Раздалось громкое шипение.       — Простите. Мне нужно… в туалет, — промямлил я, поднимаясь из-за стола. Тэхён тут же вскочил вслед за мной.       — Нет-нет, — Муджин вытянул руку через стол и велел сыну сесть на место. — Милочка, проводи гостя.       Девушка была примерно моего возраста. Миниатюрная, худенькая, хрупкая. Она шла впереди меня. На ней было чёрное платье с белым передником. Оборки на покатых плечах напоминали крылышки. Из аккуратно собранных на затылке волос выбивались несколько прядей. Я не мог отвести взгляд от её спины. Какие же большие у неё лопатки. Разве могут на такой маленькой спине разместиться такие лопатки? Минчэ. Я вдруг вспомнил её имя. Оно ей подходило.       — То, что сказал… То, что сказал господин Чон… Вы с ним согласны?       — Вас ввели в заблуждение. Я не священник.       — Но вы, — через чёрное платье она стискивала в ладони что-то у себя на груди. Любой другой человек, скорее всего, даже не обратил бы на этот жест внимания. Мне же часто приходилось наблюдать его на воскресных службах, в исповедальнях, на скамьях у амвона во время проповедей. Она подняла на меня глаза, будто перед ней Апостол Павел. — Я родилась в деревне. Когда я была маленькая, то сильно заболела. Воспаление лёгких. Семья у нас бедная, детей много. Мой отец сказал, что если я буду просить Бога, то он обязательно меня вылечит.       Осенью, когда мне исполнилось девять, температура ночью опускалась ниже нуля, так что утром трава и деревья все были покрыты инеем. К обеду всё таяло. Тому мальчику было восемь лет, всего на год младше меня. Когда за ним приехали новые родители, на улице начался сильный снегопад — тяжёлый, бесконечно белый, слепящий глаза и скрывающий фигуры. Сквозь снежную мглу я наблюдал через окно, как три силуэта движутся к машине. Все только и говорили: «Повезло ему. Эти люди — католики. Они о нём позаботятся. Добрые люди. Кажется, у них дома есть кошка». Но мне почему-то было жаль его, на душе было как-то неспокойно. Я никому этого не говорил, ведь тогда меня посчитали бы завистником. Летом этот мальчик умер. Нам, разумеется, не сказали. У меня был уретрит, поэтому я часто ночью вставал в туалет и просто подслушал разговор братьев. Он не умел плавать. Что очевидно, ведь в приютах детей не возят к морю. Вместо того, чтобы вызвать скорую, выбить воду из лёгких сына, его приёмная мать молилась. Читала молитвы над умирающим на её глазах ребёнком, ни на секунду не усомнившись в том, что её славный, добренький, милосердный Бог воскресит его.       Я стою перед тускло освещённым зеркалом, мою руки тщательнее, чем обычно, и смотрю на своё отражение. Под струёй холодной воды руки постепенно немеют. Ну и видок. Хотя я видел своё лицо в зеркале бесчисленное количество раз, сейчас я себя не узнаю. Осторожно касаюсь зеркала. Передо мной усталое и напряженное лицо. Какие же мы были идиоты. Не заметили ловушку, которую сами же возвели, и угодили прямо в неё.       В один шаг он преодолевает расстояние между нами и нависает сверху. На его фоне я такой маленький, что он может легко меня проглотить. Он больше, сильнее, злее. Я чувствую, как его сжатый кулак упирается мне в грудь. Казалось, он вцепился мне в сердце и сжал его так, что оно разорвалось. От боли у меня перехватило дыхание.       — Ты что себе позволяешь? Решил, что можешь так просто заявиться сюда? Общаться с моим сыном и приходишь в мой дом, как будто ты здесь свой? Думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле? Ну так слушай меня внимательно — ты ничтожество, помойная крыса, пиявка, паразитирующая на хороших людях. Ты гнида, которая подсаживается на чужое счастье, чтобы потом сожрать его изнутри. Ты — ничто передо мной. Вздумал играть с моим ребёнком, как будто он твоя игрушка? Я тебе говорю прямо: если увижу тебя рядом с ним ещё раз, я тебе устрою такую жизнь, что ты пожалеешь, что на свет родился. Это не пустые угрозы. Если ценишь свою шкуру, не суй свои грязные лапы туда, куда не следует. Или я лично позабочусь о том, чтобы ты понял, кто перед тобой стоит. Лучше держись в стороне, пока я не потерял терпение. Не делай ошибку, потому что с каждым твоим движением у тебя всё меньше шансов. Ты понял меня? И запомни — я всегда отстаиваю свои границы и не собираюсь останавливаться. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это исчезнуть и не появляться в этом доме больше никогда. Если ты снова явишься сюда или попытаешься что-то сделать за моей спиной — я разорву тебя на части этими руками. Вырву сердце из твоих маленьких рёбер и с наслаждением посмотрю, как оно пережёвывает воздух вместо крови.       Кулак разжался, и моя голова от толчка ударилась о стену. Я взглянул ему в глаза. Он хотел ещё что-то сказать, но замер на полуслове. Обстановка накалялась. Он умел напугать человека молчанием. Потом шагнул вперёд — я отпрянул в сторону.       — Отпрыски шлюх, алкоголиков и наркоманов, вы, ублюдки, уже рождаетесь пьяные, с разработанной дыркой. Не думай, что я это забуду. — И он ушёл, оставив свою добычу недоеденной, недостаточно растоптанной.       Прижав руку к груди, я проверил, на месте ли сердце? Оно бешено билось, будто я проглотил живую рыбу из аквариума, и теперь та трепыхалась у меня внутри. Наклонившись вперёд и взглянув в своё отражение в зеркале, я увидел, что мои глаза, нос и рот зияли, как чёрные дыры. Тени, что возникают в зеркале, рождаются ночью, это всего лишь плод нашего воображения.       Скрежет двери. Такой издают двери туалетных кабинок. Я снова слышу тот звук. Внутри или снаружи? Когда и кто это был? Важно ли это? Раньше я думал, что человеческая жизнь похожа на книгу. Перелистнул первый лист, за ним ещё, и так до самого последнего. На деле жизнь — совсем не то же самое. Знаки выстроены в ряд, страницы пронумерованы, а сюжета как не было, так и нет. Даже если пришёл к финалу, на этом ничего не заканчивается. Что-то остаётся. Как садовые деревья на участке, где снесли дом. Как вода в вазе, из которой вынули увядшие цветы. Что-то осталось. Звук не прекращается. Я не могу поймать его, не могу заткнуть уши и убежать. С тех пор, как это случилось, я часто его слышу. Внутри каждого человека существует множество личностей, но ни одна из них не является его истинным «Я». Ты стремишься убежать, чтобы обрести себя настоящего, но всегда возвращаешься в то же место, откуда начал свой бег, всего-то описав круг.       «Ну что, очухался наконец?»       — Замолчи.       «Люди — те ещё выродки. А ведь ты можешь просто выйти за эту дверь и ткнуть их рожами в собственное дерьмо. Такое уж большое дело? Только вот тогда этот злой дядька и впрямь тебя убьёт. Старый сукин сын не шутит, а значит, и меня пришибет. В отличие от тебя, хлюпика, мне подыхать совсем не хочется»       — Заткнись.       «Мозги, понимаешь? Там все ответы»       — Я же сказал, оставь меня в покое!       «Ну уж нет, мы вместе до гроба»       — Это не твои слова.       «Точно. Твоего дружка, верно? Эй, ты куда?»       Чёрт. Мне надо выбраться из своей гребаной головы.       «Насилие»       Жуткая тишина. Я застыл посреди движения. Он смотрел на меня. Эти глаза врали мне, злили меня, насмехались надо мной, но всегда, всегда наблюдали за мной.       «Слово не нравится?»       — Ты не существуешь.       «Конечно, не существую. Просто нашему мальчику регулярно надо напоминать, кто тут дерьмо, раз уж он наконец-то начал понимать своё место»       Сучка, ничтожество, крыса, пиявка, гнида. Мне никогда не надо было особенно напрягать слух, чтобы услышать нечто подобное. Сколько бы я ни пытался стряхнуть с себя эти слова, ничего не получалось. Они приклеились намертво.       Я слышал человеческие голоса, но они будто на чужих языках, слов я не понимал. Чем больше я вслушивался, тем сильнее они напоминали мне звуки, издаваемые животными. Фразы и диалоги сливались в одну сплошную какофонию, вставали между нами непреодолимым барьером. Похоже, нет мне здесь места.       Юнги с испугом смотрит на меня. Какой у него мрачный взгляд. Кажется, на какое-то мгновение мрак в наших глазах сливается воедино. Никто даже не подозревает всей глубины отчаяния и безнадёжности, в которые мы погружены. Мы оказались в кошмарной клетке, из которой невозможно выбраться.       — Прошу прощения…       Но Муджин не даёт договорить и подлетает ко мне:       — Боже, милый, ты весь бледный! Ты не заболел? — В этом доме я и вправду чувствовал себя больным. — Я сразу всё понял. Ну конечно, — он прикрывает рот рукой, а второй сжимает моё плечо. — У Чимина течка, — поясняет он своему растерявшемуся сыну.       Воцарилась такая тишина, будто всю комнату засыпало многоточиями. Ни одного альфы, кроме Юнги, не было за столом.       — О! Правда? — Тэхён уставился на меня. Мне стоило что-то возразить, но у меня был зашит рот. Он, видимо, расценил моё молчание как подтверждение. — Тогда нам лучше вызвать такси.       — Я отвезу, — подскочил Юнги. Клянусь, я лучше умру, чем сяду с этими двумя в одну машину.       — Ты альфа. Не хватает нам ещё аварии, — изо рта госпожи Мин это звучало равнодушно, как метеосводка. Будто речь и вовсе не шла о смерти её сына. А как же инстинкт защиты потомства?       — Не говори глупости, милый. Чонгук их отвезёт.       — Чонгук тоже альфа, — напирает на Муджина Тэхён.       — Он не альфа, солнышко, он водитель.       — Ты это серьёзно?       — Тэхён! Закрой рот. — Меня пошатнуло в сторону. Я не мог себе и вообразить, что Юнги вообще может так говорить.       — Чонгук — профессионал. И он всегда прекрасно с этим справлялся.       Они ещё что-то болтают, спорят между собой, но я их больше не слушаю. Мне осточертело их слушать. Я выдохся вконец, словно муха, высосанная пауком. Моя голова болтается, подбородок то и дело встречается с шеей. Я похож на куклу старого образца, у которой даже руки в локтях не сгибаются. Муджин тискает меня, сжимает в объятьях, раздаёт советы, напутственные пожелания, говорит, что ждёт меня в гости. Ну уж нет, лучше смерть.       Да… Ага… Хорошо… Конечно… Я со всем соглашаюсь, мотаю головой, обещаю отчитаться утром. Выхожу на улицу и разъезжаюсь на льду. Чонгук подхватывает меня под локоть. Так любезно с его стороны. Я не оборачиваюсь, не смотрю на Юнги. Сегодня я превысил лимит.       — Это было ужасно. Прости. Моя семья немного чокнутая. Забыл сказать.       — Точно. Об этом ты не упоминал.       — Да уж. Мне правда жаль. — По его лицу я не мог с точностью определить, жаль ему или нет.       — Отец твоего жениха кажется вполне нормальным. — Я сказал «жениха», не Юнги. Почему-то мне казалось, его имя из моих уст прозвучит как чистосердечное признание.       — О, правда? Ты не против, если я ему передам?       — Нет. — Я обессилел настолько, что не смог даже подобрать слова. Так что это был единственный вопрос, на который я был способен ответить.       — Дядя не без закидонов, конечно. Но глобально он хороший мужик.       Я испытывал огромное желание закончить этот разговор как можно скорее. Последнее, что мне сейчас хочется — болтать с Тэхёном. Я чертовски на него зол. Скрывать это становится всё сложнее. Его много. Меня облепляют его слова и полувопросы. Он бродит по границе личного пространства, словно тигр вокруг человека в клетке.       За стенами автомобиля жил своей жизнью ночной город. Я бездумно смотрел в окно и думал обо всём, что произошло. Тэхён всё ещё трепался о своей родне, поэтому я притворился спящим. И через какое-то время действительно задремал.       Не могу сказать точно, сколько мы проехали, но когда я открыл глаза, над нами возвышались высотные здания. Смахнув морок, я понял, что мы въехали в Чондам-дон.       — Проснулся? Почти приехали.       — Почему мы здесь?       — Я подумал, тебе лучше остаться сегодня у меня. Друг, с которым ты живёшь, — омега?       — Что?       — Ты вроде так сказал. Или нет? Не знаю, почему я так подумал. Может, дело в запахе. На тебе нет запаха альфы. Раньше я их чувствовал, а сейчас нет. Я подумал, что ты живёшь в кошивоне, поэтому и стесняешься меня пригласить. Нехорошо одинокому маленькому омеге жить среди альф. Я рад, что теперь ты живёшь с другом. Хотя, признаться, я немного к нему ревную.       Я из последних сил держусь, чтобы на него не наорать, не стереть с счастливого лица эту омерзительную, доброжелательную улыбку. Вся эта его беззаботность и обаяние поднимают во мне настоящую бурю из желчи и адреналина. Я хочу наброситься на него, как искалеченный боями питбуль на милого домашнего ретривера, я практически мечтаю перегрызть ему горло.       Чонгук внимательно наблюдает за мной через зеркало на лобовом стекле, и я вижу в его глазах жалость. Ему жаль меня? Быть не может. Неужели я докатился до того, что этот человек испытывает ко мне сочувствие? Неужели я выгляжу настолько хреново?       Лифт поднимался невероятно медленно. Пока он дополз до пятнадцатого этажа, я успел многое передумать.       — Чувствуй себя как дома. — Кажется, он задумал провести мне небольшую экскурсию. — Это гостевая комната. Я буду через стенку. Бельё чистое. Горничная вчера всё поменяла. Я не ждал гостей, но она меняет простыни, даже если на них никто не спит, так что…       — У богатых свои причуды. — Злоба, подступающая к горлу, сделала мой голос особенно жестоким.       Тэхён почти мастерски скрывает негодование на моё откровенно дерьмовое поведение. Теперь я понимаю, что общество, в котором он рос, отшлифовало его чувство собственного достоинства, как наждачная бумага. Сделали эту часть его характера совсем гладкой.       — Тебе, наверное, хочется принять душ? У меня есть подавители.       — У меня всё с собой.       — Что ж. Тебе надо было сказать мне заранее, я бы… Только вот иногда такое нельзя контролировать, верно?       Между нами журнальный столик, что-то из коллекции «Китайские традиции». Ручной труд — залог поистине отличного качества. Каждый отдельный предмет интерьера — уникальный и авторский продукт, его оттенок и рисунок неповторим. Но я не вглядываюсь в узор, моё внимание привлекает чёрная, чуть мятая пачка сигарет, и мой мозг парализует, я никак не могу собраться с мыслями.       Вот он — толчок.       Во мне что-то вспыхнуло, раздвинуло внутренности, заполнило полости. И тут же меня, будто ударили битой между глаз. В голове пустота, я с трудом вспоминаю, зачем вообще пришёл сюда. Тэхён видит, что я в ауте. Это понятно по взгляду. Его чары тают.       — Я спать, — и не давая ему остановить себя, ухожу в спальню.       Судя по всему, сердце способно разбиваться снова и снова. Оно качает кровь, а потом опять разбивается, но продолжает работать. Рука ревности впивается в горло, сжимает кожу, смыкает пальцы. Моя жгучая зависть казалась огнивом, ещё искра и вспыхнет пламя. Я оказался совершенно не готов к волне злой, беспомощной ревности, которая накрывает меня при мысли об этих двоих. Серьёзно, мне хочется швырнуть что-нибудь в стену. Но я лишь без сил валюсь на кровать. Чувствую себя выпотрошенным. Мне хочется только одного: снова провалиться в сон, во тьму, исчезнуть. Нервы напряжены до предела. Ещё немного и разревусь. Внутри меня словно надувной шарик, до отказа наполненный водой, — вот-вот лопнет. Кто-нибудь, проколите его булавкой.       Надо переключиться на что-то. Да, пусть сейчас у них всё хорошо, но в конце концов Тэхён увидит, что ничего не знает о Юнги, что у них нет ничего общего. Юнги никогда не станет обсуждать с ним наши отношения. Потому что, в противном случае, он, и Тэхён тоже, окажется в аду. На их пути к счастью там и сям заложены мины. За первой крошечной трещиной, которая пройдёт по фасаду их отношений, станут возникать другие. Через них начнут прорастать семена сомнений и подозрений. Они будут посещать Тэхёна в самый неподходящий момент, например, когда он будет выкладывать продукты из тележки в супермаркете или настраивать воду в душе. Если выпадают отдельные камни, то всё здание очень скоро рухнет. Представив, как рушится их семейная жизнь, меня затопило позорное, малодушное облегчение. Секрет лежал у меня за пазухой, тяжёлый, как камень.       Тэхён какое-то время кружил возле двери. Если бы он зашёл, то утром бы меня арестовали. Заголовки газет пестрят: «Убийство в районе Чондам!». Следующая строка: «Старшего сына президента строительной компании GS Group убил омега-проститутка в его собственной квартире». В моей душе вскипал едкий отвар, настоянный на ревности и отвращении, комплексе неполноценности и чувстве превосходства.       — Тебе что-нибудь нужно? Воды?       — Нет, — выкрикиваю я. Это было грубо. Но он наконец свалил.       В душ я не пошёл, не разделся, даже не укрылся одеялом. Я представлял, как Юнги ходил по этому дому, лежал на этой самой кровити, трахался с Тэхёном на этих простынях. От одной только мысли я вмиг взбесился. Ну, конечно же, они обтерли все поверхности дома, они ведь почти женаты. Как жаль, что я не могу откатить это знание назад. Оно бродит по телу холодными, липкими волнами, пока не укореняется где-то в основании шеи.       Я лежал на кровати в облаке опасной тишины. Воображал, как в следующую секунду брошусь к комнате Тэхёна и распахну дверь со словами: «Дай я тебе кое-что расскажу». Наверное, он почувствует, что этот рассказ его изнасилует. Но мы с моей тенью закроем выход, и он не сможет сбежать. Тэхён съежится, испуганно глядя на меня, а я развяжу мешок, и правда, как злобная собака, выскочит наружу, с бешеным лаем бросится на него, разорвет доспехи, вынет его сердце и влажным языком слижет с него белоснежную глазурь веры. Пара минут — и Тэхён лишится самого дорогого в жизни. А я спокойно досмотрю представление до конца, а потом скажу себе, что моей вины здесь нет. Тэхёна изнасиловал не я, а правда. Я осознал, что в моих руках есть некая власть. Власть решить, как распорядиться этой правдой. Я мог позволить ей разрушить ему жизнь, вот только моё сердце вдруг ослабело, размякло.       Полная и абсолютная беспомощность уже были больше меня, больше, чем вся эта комната, больше, чем этот дом. С чувством растущего сомнения я открыл дверь. Вышел из квартиры и пересек лобби. Неописуемый холод сразу же пробил моё тело, будто меня обрызгали ледяной водой из пульверизатора. Серые небоскрёбы подпирали чёрное небо. Когда я уходил, Тэхён не спал. В этом я практически уверен. Возможно, прямо сейчас он смотрит на меня с высоты пятнадцатого этажа. Я чувствовал, как в его голове складываются пугающие пазлы, как намеки, вырванные из контекста фразы, воспоминания, правдивые и ложные, подталкивают его всё дальше и дальше. Интересно, Тэхён понимает, каким грязным и заляпанным теперь стал его дом? Пока я искал зажигалку, зажав сигарету в зубах, во рту стало влажно. Даже слюна, которая касалась кожи, была грязной, нечистой. Самураи считали, что наши страхи оживают за нашими спинами. И я подумал, что должен уйти куда-то очень далеко.       Когда я, еле удержавшись на ногах, шёл по улице, пошёл мокрый снег, который очень быстро перешёл в дождь. Яркие огни неоновых вывесок расплывчато отражались на мокром асфальте. Парочки под зонтиком, голоса прохожих, порывы ветра, шум дождя, грохот поездов. Силы совсем покинули меня, да и пьяный смех раздражал, поэтому ноги сами несли меня всё дальше, совсем в безлюдные районы, далеко от станции, мимо узких переулков, пока я не оказался перед небольшим, довольно грязным с фасада круглосуточным магазином. Я так устал, что, не привередничая, зашёл внутрь. Внутри оказалось немногим лучше, чем снаружи. Стоило чуть расслабиться и меня атаковала головная боль и тошнота. Пытаясь как-то вытерпеть мигрень, я спрашивал себя, что я здесь делаю. Ведь я мог сейчас лежать в тёплой постели. Если бы не отразившееся в витрине с газировкой знакомое лицо, я бы по-настоящему заплакал. Он ничего не сказал. Просто смерил меня взглядом, к слову, этот взгляд был даже не презрительным. Сегодня он ведёт себя как-то странно.       Я поставил перед продавцом банку дешёвого кофе, и тот на это вопросительно приподнял бровь. По-видимому, я замешкал с оплатой.       — Извините. Обычно я беру сигареты. Забыл, что бросил курить.       — Обожаю курить. — На вид ему за сорок. Грязный синий жилет такой же засаленный как его кожа и волосы.       — Да, точно. Спасибо.       Потянув на себя ручку двери, я всё же взглянул на Чонгука. Он продолжал уплетать чжачжанмён, не обращая на меня никакого внимания.       — Простите, — обратился я к нему. Он наконец-то удостоил меня вниманием. — Вы не спросите, что я здесь делаю?       — Нет.       Я замешкался. Мне нужно было уйти, но что-то не давало двинуться с места. Наверное, любопытство.       — Почему вы не сказали про меня? Тогда. В музее. Вы ведь знали, где я живу. Вы остановили машину на соседней улице, — поясняю я. Идиотизм, как будто он об этом забыл.       — Думаешь, это из-за тебя?       — Нет. — Я перетаптываюсь с ноги на ногу, как человек с недержанием, и уже хочу было уйти.       — Когда ты впервые сел в его машину, примерно через час я знал о тебе всё. Где родился, вырос, учился, работал. Кто твои друзья. Держишь ли ты кошку. Употреблял ли когда-нибудь наркотики. Даже день и час, когда потерял девственность. Извини, такая уж у меня работа.       — Тогда тем более не понимаю.       — Ты ему нравишься. Я сделал это не для тебя.       — Ясно. На самом деле я и не думал, что это ради меня. Просто не предполагал, что вы его настолько… — я чуть не сказал «любите».       — Я всего лишь его водитель. Тебе бы тоже не помешало знать своё место.       — Как только начинаю забывать, нет-нет да напомнят.       — Послушай, парень, я серьёзно. Ким Тэхён выйдет за Мин Юнги. Они назначили дату. Приготовления начались. Мамаша Мин все ноги сбила. Да она скорее умрёт, чем позволит кому-то похерить её планы. Они поженятся. Точка. Ты можешь мечтать о чём угодно. Но такие, как мы, никогда не поднимутся на тот же уровень. А если и поднимутся, то им, всегда укажут на место. Ты это понимаешь, так прими это поскорее. Или тебе доставляет удовольствие, когда тебя, как котёнка, тычут в свои же испражнения? Я вот решил для себя годам к тридцати найти какого-нибудь славного, послушного омегу. Поженимся, заведём детишек, а по вечерам меня будет ждать сытный ужин. Обычное человеческое счастье самого обычного человека. И к чёрту все эти драмы.       — Он выбрал меня не потому, что я какой-то особенный. Просто я не замечаю. Ногу.       — Тебе лучше убраться из его жизни как можно скорее.       — Вам не стоит об этом волноваться. Я исчезну. Уйду так далеко, что даже вы не сможете меня найти.       — Так и поступи. Только не делай глупостей. — Он вытер губы и руки бумажной салфеткой. — Я тебя подброшу.       — Не надо. У меня нет течки.       — Знаю. Как и все альфы в доме господина Кима. Это омег ты можешь провести.       — На самом деле я не такой уж плохой парень.       — Каждый из нас в чьей-либо истории является мерзавцем. Даже если ты не планируешь совершать гадость или не хочешь быть козлом, всегда найдется ситуация, в которой для кого-то другого ты окажешься плохим парнем.       Ветер ударил в лицо. До сих пор ловлю себя на том, что боюсь людей. Нет ничего хуже их взглядов. Будто кто-то может меня узнать. Я боюсь поездов, пассажиров в метро, попрошаек, прохожих, социальных сетей. У меня паранойя.       Он смотрит на меня. Мужчина напротив. Смотрит дольше, чем принято между попутчиками. Я прячу глаза, делаю вид, что увлечён телефоном. В животе разливается страх, и я опять чувствую тошноту. Дожидаюсь остановки на следующей станции и выбегаю на платформу. Не перехожу в другой вагон, просто жду следующего поезда.       Перестук колёс по рельсам. Монотонно гудит провод. Поезд гонит искусственный воздух из тоннеля. Парень с синими волосами похмельно покачивается возле красной линии. Кто-то задевает меня плечом, и я понимаю, что нависаю над путями, зажимая ладонью дыру в том месте, где недавно был Ты. Вряд ли ты сможешь представить, а мне не под силу описать, как остро я затосковал по тебе в эту минуту, когда решил навечно оставить эту тайну связанной в мешке.       Желчь обжигает мне горло, всё чернеет, расплывается, исчезает. Перед глазами плывёт панорама сада, внутреннее помещение приюта, как будто спроектированные на экран старой восьмимиллиметровой камеры. Сетка из колючей проволоки, выше моего роста, она тянется, насколько хватает глаз, и пробуждает воспоминания.       — Ты знаешь, куда пойдут грешники после смерти?       — Они пойдут в Ад.       — Дитя, если ты попадешь в Ад, Дьявол поразит твою душу. Он будет посылать удар за ударом каждую минуту. Первый удар сделает твоё тело столь же отвратительным на вид, как тело Иова, с головы до ног покрытое струпьями. Второй удар удвоит первый. Третий утроит его. Четвертый учетверит. Каким станет твоё тело, если Дьявол будет пытать его каждое мгновение вечность? Иову ещё повезло. Когда его поразил Дьявол, друзья пришли утешить и оплакать его. Но когда Дьявол поразит тебя в Аду, никто не придёт тебя утешить. Хотел бы ты упасть в эту яму и гореть в ней вечно?       — Нет.       — И что ты должен делать, что избежать этого?       — Найти друзей. Быть здоровым и не умереть.       Я должен был откусить себе язык, чтобы умереть от потери крови прямо там, за партой.