雌犬СУЧКА

             Машину я оставил дома, так что пришлось заказать такси. Я вдруг понял, что у меня хорошее настроение, даже попросил таксиста включить радио.       — В ста метрах от дома Homeplus. Притормози там, приятель.       Я закурил, и шофёр сделал мне замечание. Я курил, не обращая внимания на его протесты.       Водитель остановил машину, прижавшись к обочине, и развернулся ко мне:       — Простите, господин, но я не курю.       — В самом деле? А я люблю покурить.       — Тогда курите где-нибудь ещё, будьте добры. Оплатить можно до этого места.       — Слушай, мне жаль, но я курю, когда мне захочется и там, где захочу. Я не могу прямо сейчас изменить своим привычкам. Езжай спокойно, добрый человек. Не раздражай меня.       — Я не хочу дышать ядовитым дымом. Пожалуйста, выйдите из машины.       — Предупреждаю, не заводи меня.       — Я не хочу умереть от рака лёгких.       — Но ты же не умрёшь от него прямо сейчас? А если не оставишь меня в покое, то простишься с жизнью немедленно.       Он в раздражении щёлкнул языком и завёл двигатель. Ехал очень быстро, а я всё не верил, что оказался так терпелив и пощадил парня. Когда я достал ещё сигарету, он открыл окно до предела. Я спокойно сидел и покуривал.       Такси остановилось. Парень открыл мне дверь. Я дал ему немного наличных.       — А ты везунчик. Смерть была совсем рядом, — весело сообщил я. Он не смотрел на меня. Повезло ему. Всё равно что второй раз родился.       За кассой в Homeplus стояла всё та же тощая девица. Её немытые волосы источали вонь кожного сала и сигарет. Рожа в мелких капельках пота, на щеках была покрыта прыщами. Она была либо начинающая, либо бывшая наркоманка. Если судить по её дружку, который вечно здесь околачивается, могу с точностью сказать, что щенок подсадил свою подружку на «химию».       — Чего это вы в чёрных очках? — она кладёт на прилавок пачку Marlboro.       — Собака, и та виляет хвостом при встрече. Ты что же, хуже собаки?       — Пф, вы мне не хозяин. Мой парень считает, что вы джопок.       — А, этот сучонок. Он что, фильмов Такеши Китано пересмотрел? У этого негодника нет манер. Такие, небось, возбуждают дурочек вроде тебя? Видел его вчера возле «Семь удачи». Кажись, этот выродок пошёл в разнос.       — Чихун очень наблюдательный. Его, кстати, взяли на работу.       — Я бы этому идиоту даже свой зад подтирать не доверил. У него ничего не получается. И почему он такой оптимист?       — Настроение у вас сегодня то ещё дерьмо.       — Таксист не разрешал мне курить в машине.       — Да? Тогда пусть повесит на свою машину табличку «Для некурящих».       Меня забавляла эта девка. Я легко мог представить её работницей своего клуба. Но тогда её мутный дружок вечно бы там околачивался. В конечном итоге я бы просто прихлопнул ублюдка. А я никогда не прячу трупы. Слишком опасно, да и запары много. Ну и, ко всему прочему, я не веду бизнес с наркоманами. Хотя сам лично ничего не имею против таких развлечений.       — Вы хороший джопок?       — Нет, не очень. Я склонен останавливаться на полпути. Как раз сейчас я пытаюсь подняться в этом мире, поэтому изо всех сил стараюсь не останавливаться. Хотя обычно могу плюнуть и отойти. Красный.       — А?       — Красный Marlboro. Пора бы запомнить.       — А, точно, — она нырнула под прилавок.       — Какая же ты дура. Всё делаешь не так. Вся твоя жизнь — ошибка.       Сегодня обслуживающий персонал ведёт себя из рук вон плохо. Зайдя за угол, я снюхал остатки кокаина, потом плёлся домой и с наслаждением представлял, как, намотав на кулак грязные патлы этой идиотки, разбиваю прыщавую морду о прилавок.       У дома меня уже ждал чёрный Dodge. Прислонившись к капоту, он смотрел на меня сквозь сигаретный дым.       — Ой! Да это же наш господин Мин. Я ещё издалека приметил, кто этот столь заметный господин, а это ты. Чуть было не прошёл мимо, не узнав. Видимо, времени у тебя хоть отбавляй.       — Что?       — Говорю: от тебя снега зимой не дождёшься, а тут прискакал сюда из-за такой ерунды, поэтому так подумал. — Он дёрнулся. Очевидно, хочет ударить, но сдерживается. — Спокойно, дружище. Я безоружен, не стреляй. Ты чего так переполошился из-за ничего? Мне казалось, что наш юный господин, закалённый во всех планах человек, перенесёт такое с лёгкостью. Я проявил недостаточно внимания. Приношу свои извинения. — Я поклонился, он в ответ на это скорчил недовольную рожу. Только слепой не прочитал бы отвращение на его лице. — Да уж, вместо того чтобы наслаждаться незатейливой интрижкой, тебе захотелось полномасштабной мелодрамы. Вот до чего доводит любовь. Я думал, этот мальчишка обычный неудачник, а оказалось, что хитрый лис. Знаю, ты делаешь это из-за скуки, но не будь с ним слишком любезен. Что, если он к тебе присосётся, как пиявка? — Он дышит тяжелее. Грудная клетка ходит ходуном. В глазах ненависть, чистая, как вода из горного ручья. — Да перестань. Откуда мне было знать, что Тэхён с ним спелся? Ты сам-то что? Неужели ни о чём не догадывался? Понимаю, ты человек занятой. Но неужели не мог почувствовать? Нет, ну это кошмар. Полное отсутствие интуиции. Ты, небось, сразу решил, что председатель его потрахивает? Об этом не беспокойся. У председателя вкус получше, чем у тебя. Нашему дорогому председателю нравятся красивые омеги с ногами прямо от ушей. У меня в клубе и такие имеются. Я работаю с ребятами на любой вкус. Ты не думай, я не клоню к тому, что у тебя со вкусом проблема. Объективно страшных шлюх я не держу. Как думаешь, чем я сейчас промышляю?       — Откуда мне знать, чем занимается столь удачливый коммерсант.       — Мне всегда нравилось твоё чувство юмора. Давай-ка закурим. Представляешь, таксист запрещал мне курить. Чудом не пришиб выродка. Наверное, он в прошлой жизни мир спас. Ладно, хрен с ним. Что говорить, дела у меня идут как надо.       — Да ты что?       — Ну, не то чтобы совсем без косяков. Так уж, злодействую помаленьку.       — Ты же у нас вроде не вероломный злодей, а жертва обстоятельств.       — Большинство людей совсем не умеет слушать, лишь ждут своей очереди заговорить. Вот и получается: в комнате двадцать человек, а поговорить не с кем. Кроме тебя, разумеется. Ты всегда был хорошим слушателем — это редкий талант. Ты не голоден? Может, хочешь чего-нибудь пожевать? Тут есть неплохое местечко. — Я разворачиваю только что купленную пачку и протягиваю ему. Он не берёт сигарету, даже не смотрит на неё. Ну и пожалуйста, сам выкурю. Прикуриваю медленно, не торопясь. Пусть понервничает. — Слушай, а сколько нам было, когда мы встретились? Восемнадцать? Уверен, что меньше двадцати. Но я бы дал тебе все тридцать. У тебя была такая гладкая чистая кожа, однако мысленно я представлял тебя Пизанской башней, которая вот-вот рухнет. Ты выглядел так, словно пережил десятки, сотни периодов упадка и последующего возрождения, и лишь сила воли удерживала тебя от очередного падения. Мне казалось, тебе грозит опасность, действительно, это было что-то необыкновенное. Ты был будто охваченный тяжёлым мороком, кошмаром, который полностью завладел твоим духом, и я пытался прорваться внутрь тебя. Ах да, ведь ты тогда впервые попробовал экстази. На сытый желудок экстази действует очень слабо. Ты выглядел мило с расширенными во все глаза зрачками, как у ребёнка, который впервые увидел рождественскую ёлку. Я восхищался тобой. Смекалистый, решительный, смелый, гибкий, умеющий поймать момент и возможность. Тот, кто может творить великие дела в отличие от прочих. Досадно одно — тебе не хватало жестокости. Со временем во мне много чего накопилось, но я проводил с тобой всё время. Ты звал меня, когда тебе было удобно, словно свою собаку: «Эй, пошёл! Идём на охоту!». Что говорить: высвистывал ты меня мастерски. Лично я думаю, что вряд ли моя персона представляла для тебя такую уж великую ценность. Да и мог ли я тогда даже думать об этом при такой заниженной самооценке. И тогда я осознал, что мы похожи — в нас обоих живёт чувство садомазохизма. Ко мне вернулась способность к активным действиям, и она не угасла, поэтому я не мог воспротивиться тому, чтобы стать собачкой председателя. Да, я стал его карманной собачкой. Иногда я был твоей собачкой, и, признаюсь, порой мне нравилось, когда вы разрывали меня на части. В этом уж точно не было ничего неприятного. Знаешь ли, у всех мазохистов крайне низкая степень самоуважения. Не только в области собственного садомазохизма. Это само их отношение к жизни. Ведь отсутствие уважения к себе свидетельствует о ненависти к себе, о том, что человек не в состоянии полюбить себя, чтобы он ни делал. Такие люди не могут понять, что их может кто-то полюбить, а поскольку во многом мы зависим от родителей, то дети, у которых в детстве не было нормальных отношений с ними, впоследствии не могут правильно оценить себя. Понятие нормальных отношений с родителями включает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, в наше время этого недостаточно. Чтобы стать избалованным ребёнком, необходимо, чтобы твой родитель был положительным, я не имею в виду внешний вид. Необходимо, чтобы этот человек жил полной жизнью, которая его бы удовлетворяла и поддерживала в нём веру в себя. Мы больше не живём в эпоху тоталитаризма, дух конфуцианства умер и похоронен. И вот большинство детей становятся взрослыми людьми, так и не узнав, что такое самоуважение. Всё идёт из рук вон плохо, ещё немного — и можно будет говорить, что любой современный человек — мазохист. Мой отчим говорил, что кокаин располагает к мазохизму, и здесь я с ним согласен. А вот когда принимаешь экстази, у тебя появляется стремление ко всякого роду садистским проделкам. Ну, а если принять и то и другое, то лично я теряю нить и уже не понимаю, что является садизмом, а что — мазохизмом. Я подумывал открыть такой клуб, ну, с такого рода услугами. Однако это слишком муторно. Когда я сам впервые оказался в подобного рода заведении, первое, о чём я подумал: «Вот удивительные люди, да ещё с такими гибкими моральными принципами». Они не выказывали ни малейшего отвращения, не краснели и не хихикали, нет, они смотрели на всё это чуть ли не с симпатией. Теперь появилась эта идиотская мода излечиваться от своих ран. Я против этого, это не та вещь, от которой надо излечиваться. Думаю, раны излечиваются благодаря общению с другими людьми, себе подобными. Я имею в виду тебя. Ты слишком слаб и зависим, чтобы самостоятельно принимать решения, вечно идёшь у кого-то на поводу. Обидно только то, что из-за тебя пострадала живая душа. Отчего ты так ненавидишь людей? Посмотри, сколько неудобств ты причиняешь другим. Ты так злишься на белый свет? Или у тебя хобби такое — жалеть себя? — Мои слова впиваются в него как крючки. Я тычу окурком в его сторону, едва не касаясь пальто. Ублюдок, даже не дёрнулся. — Бубня о своих страданиях, ты всегда так легко употребляешь слово «вторжение», словно ты у нас всегда только жертва, но никогда не насильник. Странная форма мозга, что говорить. Но всё же я тебя понимаю. Иногда внутренняя боль должна выходить на поверхность, и, когда ты видишь доказательства своей боли, ты наконец понимаешь, что действительно существуешь. Затем, когда ты наблюдаешь, как заживает рана, это утешает, не так ли? Видишь, что тогда, что сейчас, — я вижу тебя насквозь. Вижу, где у тебя трещины, а где острые края. Невыносимо на это смотреть. Вкратце, все объяснения заключаются в том, что ты не делал ничего из того, что действительно хотел, ты всегда жил желанием, чтобы тебя любили другие. Оказывается, твоё достоинство — собственные раны. Что может быть ужаснее, чем осознание того, что ты ничтожество? А я тем более. Да никто ничего не стоит, всё на свете взаимосвязано, никто ничего не значит ни для кого. Если человек поверит, что это можно взять в качестве точки отсчёта, он будет всю жизнь подчиняться одной только цели: однажды оказаться для кого-нибудь стоящим, не понимая, что это бесполезно. Все твои травмы — это всё равно что оптическая ошибка. Ты тщетно пытаешься уйти от этого, но эта дрянь снова и снова оказывается у тебя перед самым носом. Они стоят у тебя на первом месте, ты больше печёшься о них, чем о себе самом. Нет, я презираю не тебя, а твои детские травмы. Ты говоришь, что родители не любили тебя, поскольку тебе удобно так думать, а я, напротив, считаю, что ты рос в атмосфере любви. Видишь ли, ты липучка. Клейкая липучка, на которую ловят мух. И ты мучаешься от того, что к тебе пристаёт всякая дрянь. Тебя интересуют только жертвы несчастий, неудачно сложившихся обстоятельств, люди неуравновешенные, ибо уравновешенные люди, как ты полагаешь, не стоят твоего внимания. Ты представляешь, что весь мир не более чем юдоль скорби и пустыня. И дело не в том, что ты никогда не видел цветущего пейзажа, просто ты не воспринимаешь его, поскольку восприятие его будет для тебя болезненным. Тебя интересуют лишь те, кто видит во всём только уродливое. Сегодня ты надеешься на явление прекрасного, на то, что ты будешь окружён этой красотой. Свято веришь в то, что стремишься к этому и прилагаешь для этого определённые усилия, но ты не хочешь ухватить эту красоту. Ведь когда она наконец приходит к тебе, ты бежишь от неё, потому что не хочешь, чтобы те, кто живёт с тобой, были счастливы. Но ты не виноват. Человеческое сознание легче переносит мысль о собственной жертве, чем о своём насилии. Именно в этом ключ к конструкции солдата как фигуры нравственного превосходства. Воин подаётся не как участник насилия, а как тот, кто даёт жизнь, кто идёт на смерть. Таким образом, акт боевых действий выстраивается не через призму убийства, а через пассивную форму страдания и гибели. Война перестаёт быть пространством насилия и становится ареной подвига. Общество принимает боль солдата, но при этом охотно игнорирует ту сторону, где он эту боль причиняет. Ну кто будет протестовать против самопожертвования? Герой умирает за отечество, но нигде не указано, кто от его руки умер. Идеальный образ мученика. Подобное явление выражается как коллективная самозащита. Ведь если солдат идёт не убивать, а защищать, то и те, кто его послал, — не зачинщики смерти, а гаранты жизни. В таком зеркале даже государственное насилие отражается как жертвенность. И чем искреннее рассказ о героизме, тем глубже вытеснение того, что убийство не бывает односторонним. Всё это есть только у людей, в дикой природе нет морали. Всё просто: хищник ест жертву не потому, что он злой, а потому что это его природа. Река не извиняется за потоп. Гроза не испытывает стыда за то, что ударила молнией. Но человеческий ум придумал сложную игру. В этой игре есть правила, и одно из самых главных — это чувство вины. Ты должен сожалеть, каяться, страдать, носить на себе груз прошлого. Причём неважно, виноват ты или нет. Главное, чтобы ты чувствовал себя не в порядке. Вот ты, например. Думаешь, ты никому не нужен? А с чего ты решил, что должен быть кому-то нужен? Ты чувствуешь ужас? Прекрасно! Ужас и должен чувствовать человек. Самая главная вещь во всей материальной вселенной — это способность сознания порождать чувства ужаса и неудовлетворения. Возможность переживать мучения и испытывать боль. Отсюда происходит вся ценность в сознании чувствующих, сентиентных существ. Люди произошли от обезьян, и, будучи суровыми животными, они ещё не знали, как противостоять миру. Им нужно было получить знания обо всём. Итак, мы играли в эту игру, возились и копошились по всему миру, пытаясь понять, как он устроен. Мы усовершенствовали наш интеллект, но на протяжении всей истории человечества мы боролись с принятием истины. Мы наделили кристаллы магическими свойствами. Мы наделили деревья, тьму и животных фантасмагорическими чертами. И в какой-то момент мы были достаточно умны, чтобы придумать глупую идею о Боге как объяснение жизни. Мы стали достаточно умными, чтобы быть суеверными, но не достаточно умными, чтобы понимать, что всё, что мы делали, — это неверные выводы. И мы обрекли миллиарды жизней этими ошибочными выводами и почти бесконечным количеством других ошибочных идей. Мы зависимы. Поэтому для описания жизни я буду использовать такие термины, как «игра с нулевой суммой», потому что жизнь именно такая. Мы должны быть в шоке от созерцания четырёх миллиардов лет существования сентиентных существ, которые разрывают в клочья других чувствующих существ. Поэтому я здесь, как уборщик, я гид, и первый урок будет заключаться в том, что жизнь — это потребление, воспроизводство, каннибализм и зависимость. Именно эти ингредиенты составляют реальность жизни на планете. Потреблять, чтобы мы могли воспроизводить. Мы каннибализируем друг друга, и это подпитывается нашей зависимостью, нашей безумной психикой, нашим эго, нашими пристрастиями и желаниями. Мы зависимые и ненасытные машины потребностей.       Он усмехается. Достаёт сигарету. Я любезно предлагаю ему огня, ведь я воспитанный во всех планах человек. Однако мой услужливый жест им игнорируется.       — Ты что, возомнил себя Богом?       — Может ли такой обычный человек, как я, составить Богу конкуренцию? Но на всякий случай… — Он понимает глаза. Я ловлю этот взгляд и буквально купаюсь в нём. — Давай начнём с чего-нибудь лёгкого, например, с одной известной сказки. Давным-давно жил в замке доктор Франкенштейн. Доктор был злобным, садистским сукиным сыном, который был в восторге от постоянного создания навязанной жизни. Доктор Франкенштейн нажимает на зелёную кнопку «Необходима популяция». В его лаборатории было две мощные кнопки, одна большая зелёная и одна большая красная. Доктор никогда не нажимал красную кнопку, потому что эта кнопка имела способность мгновенно положить конец всему существованию во Вселенной. «Что она вообще здесь делает?» — задумался он. Доктор любил зелёную кнопку, ведь с каждым нажатием он создавал сильного, здорового и красивого человека, который был самым счастливым из всех когда-либо существовавших. Однако на каждые десять этих глупых существ приходилось по одному монстру. Отвратительный, больной, тронутый тысячами ужасов, несчастный и обречённый на изгнание. Некоторые не могли справиться со всем этим и в итоге сводили счёты с жизнью. Другие понимали, что даже если они покончат с собой, доктор Франкенштейн всё равно создаст больше монстров, больше страданий и несчастий. Монстры посмотрели на глупых и счастливых существ и осознали: «Как же так? И мы — цена этого?». Оставалось только одно — взять топоры и штурмовать замок. «Привет, док, ты удивлён нас видеть? Прекрати создавать чувствующие вещи». «Нет!» — противился больной сукин сын. «Ты не спросил нас, согласны ли мы родиться». «Мне не нужно ваше согласие, счастье большинства существ оправдывает вашу жизнь в страданиях! Жизнь — это прекрасная идея! Прочь с моего газона, уроды!». Мой ребёнок будет счастлив, мой ребёнок будет хорошим человеком, мой ребёнок будет успешным, мой ребёнок будет талантливым, мой ребёнок будет заботиться обо мне, мой ребёнок будет любить меня. У милой омеги, которая желала завести ребёнка, были искренние намерения, но через девять месяцев она родила монстра. То, из чего в целом было создано наше существование, — из груды трупов. Наша цивилизация стоит на них. Разбивают памятник, чтобы построить новый. Но основная функция остаётся неизменной. Функция — выжить любыми необходимыми средствами. Всё, что может случиться, может случиться. Никаких судей. Никаких правил. Никаких наград. Лишь бессмысленный кровавый спорт, чтобы иметь возможность поднять руку: «Я выиграл, ты умер». Всем плевать на жеребёнка зебры, чьих родителей в клочья разорвали львы, чтобы накормить своих детёнышей. А как же свиньи на скотобойне, которые вынуждены жить в ужасных условиях из-за нашей любви к мясу? Как мы оправдываем их агонию? «Это жизнь. Это природа». А что, если бы животные могли не только говорить, но и иметь время и способность думать о том, что они действительно хотят нам сказать? Как думаешь, насколько сильно животные прокляли бы жизнь, если бы могли? Сколько из них потребуют, чтобы доктор Франкенштейн нажал красную кнопку? Какие слова будут произнесены из их уст? Скорее всего, они бы сказали: «Ваши дети будут насильниками, убийцами, педофилами и мучителями будущего, поэтому их убийства, изнасилования, домогательства и пытки также будут нацелены на ваших детей». Вселенная не потратила миллиарды лет на создание великого разума. Она посвятила это время на создание лучших гладиаторов, которые лучше всего выживают силой. По факту, мы не можем безвредно получить своё удовлетворение от жизни, не причиняя вреда другим. Жизнь создаёт таких монстров, как я, и теперь я хочу своего. Есть одна ошибка — это убеждение, что мы рождены для счастья. Представители нашей популяции насочиняли горы нелепых историй, баек, безумных фантазий и мнимых смыслов существования, которые остались нам в наследство от врущих и ничего не знающих предков. И хотя старых идолов сбросили с пьедесталов, нам продолжают скармливать ту же сказку, но под соусом наукообразного оптимизма. Нам навязчиво внушают, что у жизни есть цель, миссия, высшее благо, хотя ни молекула ДНК, ни безмолвный космос никогда не питали к нам ни малейшей симпатии. Их забота о нас равна абсолютному нулю. Пора взглянуть правде в глаза — мы побочный продукт биохимической мутации. Мы выполняем функцию носителей кода, подобно заводной игрушке с ключом в спине. Единственный козырь, который обычно выкладывают на стол защитники жизни, — это позитивный опыт. Но и здесь мы имеем дело с краплёной колодой. Любое наслаждение — это лишь временное снятие напряжения, утоление голода или почесывание зудящего места. Иными словами, всё наше хвалёное счастье сводится к латанию дыр, которых не существовало бы без факта нашего рождения как такового.       — Хосок.       — Да, дружище?       — Не знаешь, когда пора заткнуться, да? Прекращай, пока я ещё с тобой вежлив.       — Давно не болтали, вот я и разговорился. Я же говорил: если захочешь выговориться, я всегда готов выслушать, потому что я на твоей стороне. Ты же, как обычно, держишь всё в себе. Всегда такой упрямый. Как кабан, который несётся вперёд и никак не может остановиться.       — Я всегда старался говорить только о хорошем из уважения к давней дружбе, но ты быстро перешёл черту. Твои грубые манеры без всякого соблюдения субординации неприятно напоминают, откуда ты родом.       — Ты уже на грани взрыва, да? Хочешь выплеснуть это куда-то, разорвав всё в клочья, но не можешь, потому и мечешься. Думаешь, другие этого не замечают?       — Верно. Хочу избить тебя до полусмерти. Разорвать тебе горло. Но твои глаза. То, как ты действуешь, говоришь, и твоё лицо — заставляют меня съёживаться. Я жалею, что связался с тобой.       — О чём ты говоришь? Бессердечный. Ты своими же руками навлёк на себя это. Думаешь, ты так сильно отличаешься от тех кого презираешь? Мы слеплены из одного теста. Тебе никто не мешал забрать мальчишку. Разве кто-то стоял у тебя на пути? Однако ты продолжал играть с ним. Что ж, веселись. — Он сжимает кулаки, делает шаг вперёд. Я не отступаю, наоборот, подаюсь навстречу. Полученное удовольствие стоит пары синяков. Однако в последний момент он передумывает. — Эй, Мин Юнги... Юнги! — Моя улыбка сползает.       Давай, продолжай строить высокомерную рожу, а я посмотрю, что будет дальше. Можешь считать меня собачкой старого куска дерьма или рабом, как тебе угодно. Я тоже сыграю свою роль как положено. Каждый будет действовать в своих интересах. Даже собака, если не играть с ней хотя бы раз в день, рано или поздно перестанет отзываться на голос.

***

      Люди видели только те решения, которые я принимал, но они не знали, какой у меня был выбор. Я не привык выворачивать свою душу наизнанку, никогда не хотел, чтобы кто-либо жалел меня. Я вообще не хочу сострадания. С самого момента рождения я просто не мог представить себя изливающим душу перед кем-нибудь. Поэтому я ненавижу людей, которые ждут от меня этих излияний.       — Юнги, что вы чувствуете?       — Не знаю. Я ничего не чувствую.       — Совсем?       — Пустоту. Я жив. Я выживаю. Вот и всё.       — Один из симптомов депрессии — невозможность любить кого-то, наслаждаться чем-то.       — В моей школе был один парень, мы звали его Франкенштейн. Здоровяк, ходил вечно угрюмый. Никаких эмоций. Вещь, которой не хватает человеческих чувств. Вы замечали, что многие думают, будто Франкенштейн — это имя монстра, а не учёного, который его создал. Но писательница однажды сказала: «В конце концов, это не так уж и невежественно. В моей истории два монстра, а не один. И одного из них, учёного, действительно зовут Франкенштейн».       — То, что с вами происходит, вы могли бы охарактеризовать как депрессивный эпизод?       — Не уверен. То есть я не грустный. Могу посмеяться с шутки, ходить с улыбкой на лице. Но как только я остаюсь наедине с собой…       — Что тогда?       — Вы помните сказку «Золотое прикосновение»? Так вот, я вроде как царь Мидас, только всё, к чему прикасаюсь, превращается в дерьмо. Стоит мне сблизиться с кем-то, как всё идёт на перекосяк. Всё рассыпается. Ломается.       — Физически вас что-нибудь беспокоит? Бессонница, головная боль, зуд, кожная сыпь, расстройство пищеварения? Любая мелочь. Даже то, что может показаться незначительным.       — Я чувствую себя слабым.       — А что заставляет вас чувствовать себя лучше?       — Ничего. Мне не становится лучше.       — Вы устали?       — Устал. Да.       Повеситься — тридцать секунд. Спрыгнуть с небоскрёба (конечно, в зависимости от этажа) — пять, десять секунд. Моё же самоубийство растянулось почти на тридцать лет. Чувствую ли я? Да если я вдруг вспомню о своих чувствах, меня уже никто не заткнёт, и тогда всё полетит к чертям.