будь честным и люби.

Арсений с оглушительным в ночной тишине смехом вываливается из машины, продолжая разгонять шутку, которую ляпнул минут десять назад. Вслед за ним выходит по-доброму усмехающийся Антон и поверить не может, что перед ним тот же человек, что и два месяца назад. Когда узнаёшь смертельный диагноз — вариантов реакции не так уж много. Как говорится, или смеяться, или плакать. У каждого своя защитная реакция, и у Арсения — довольно необычная. В кабинете у врача, зачитывающего приговор, он, конечно, застыл и не двигался несколько минут, а после уже смог задать главный вопрос, который его волновал: сколько осталось? Ответ позволял приехать домой, открыть заметки на телефоне и составить список «безумных» дел. В кавычках, потому что это просто те события, на которые он не решался в силу всем известной фразы «вся жизнь впереди, ещё успеется». У Арсения этой всей жизни — нет.  Мы почему-то убеждены, что у нас гарантированно есть долгие годы жизни, поверх перечисления которых стоит подпись «одобрено», но это, увы, не так. И никакой конец света или знание о конце вашей жизни не создаст счастье от мелочей по щелчку пальцев, если продолжать бояться быть счастливыми.  Арсению, конечно, хватает запаса чувства юмора, чтоб истерично хихикать над ситуацией, но вместе с этим он жалеет обо всём не сделанном, не сказанном, не попробованном. Вопрос, возникающий сам по себе: а почему откладывал? Из-за банального страха. Здесь, сейчас, в ночной тишине, нарушаемой только двумя голосами, где-то между Непалом и Индией, он осознаёт наконец, насколько его казавшиеся вечными проблемы были решаемы, происходивший вокруг хаос — неважен, а неозвученные чувства — колкими. Антон. Единственный человек из окружения, который на внезапное предложение поехать по миру без билетов и конкретного плана только тепло заглянул в глаза, а через секунду произнёс: — Когда выезжаем? Наверное, поэтому Арсению так жгуче в груди от его присутствия — Антону не всё равно. Тот захлопывает дверь проехавшей тысячи километров машины со второго раза и, подняв с земли сумку с пледом и палаткой, вручает её Арсу, а сам берёт всё остальное, напоследок пиликая ключом. Путь прекратится тогда, когда они сами захотят, — вокруг ни души. Никого, кто мог бы указывать. — Арс, а с чего вообще всё это? — не звучит серьёзно, только будто бы вдруг осознал, что они не просто блинчики на кухне пекут, а исследуют оказавшийся просторным мир. Арсений ждал этого вопроса ещё с Китая, кажется, но готов всё равно не был.  Нервная усмешка вырывается сама собой. — Ты только не падай, Тох, договорились? — Уж постараюсь, на камни не очень хочется. — У меня это… — противное и горькое слово «рак» вертится на языке, но произнести его — значит, признать. С другой стороны: а что ещё остаётся? — У меня опухоль. Неоперабельная. Предвещая твой следующий вопрос — месяца четыре у нас в запасе есть, так что не кисни. Вперёд и с песней. На последних словах уже возникает желание в голос засмеяться, потому что, ну, такие проделки судьбы — действительно иронично. Антон не отвечает — останавливается только и рукой придерживает рванувшего дальше Арсения за плечо.  Глупое клише, но они ведь и правда стоят под ярко-звёздным небом, откидывая в сторону давящее молчание, которое изнутри рвёт. — Мне, наверное, стоит подобрать слова поддержки какие-то, но, кажется, ты и так уже всё знаешь, поэтому… — Антон вдруг отпускает плечо и тише произносит: — Можно? Арс думает, что теперь можно всё, и не видит смысла спрашивать, о чём именно говорит Шаст. Уверенный кивок. Длинные пальцы обвивают подбородок и притягивают чуть ближе к себе, чтобы в следующее мгновение не поцеловать даже, а невесомо прикоснуться губами, будто Арсений может рассыпаться в звёздную пыль и разлететься летним ветром. У них впереди разговоры, новые шутки и плавные поцелуи, а пока — молчание, которое не нуждается в объяснении. Эта история закончится лишь с глухим ударом крышки гроба, но до него целых четыре месяца, которые для Арсения теперь — вся жизнь. Настоящая жизнь.