будь честным и люби.

в кухню, залитую переливающимися рассветными лучами, вплывает арсений — в любимой пижаме, с чашкой в руке (наверное, чай закончился) и кавардаком на голове. почему антон встал в такую рань — очевидно, его работа не терпит опозданий, а вот зачем взбалмошный сосед вскочил в пять утра — остаётся только догадываться, но шаст уверен на девяносто девять процентов из ста — спать тому не дала новая идея. или продолжение старой. ещё когда антон въезжал в комнату, он понял, что жить легко и припеваючи не получится, потому что за стенкой живёт — по описаниям других соседей — «прибабахнутый на всю голову писатель». вскоре, правда, выяснилось, что у шаста с этим писателем возникнет совершенно другая проблема — не его нелюдимость, отстраненность и некая скрытность, а постепенно нарастающие в груди чувства. арсений любит говорить — не про себя, нет, но про литературу, а антон настолько любит его слушать, что иногда ловит табуны мурашек на коже. от тембра голоса, от того, как арсений горит тем, что рассказывает, и, не будем скрывать, от выражения его лица в эти моменты — оно чуть задумчивое, с легкой полуулыбкой и необыкновенно расслабленное. — антон, подай, пожалуйста, пепельницу, — тот говорит тихо, не отрывая взгляда от окна, но шаст выныривает из своих мыслей тут же, выполняя просьбу. чуть не сбивает собственную кружку с кипяточным кофе. — не спится? — произносит аккуратно. арсений поджигает сигарету и закуривает, расслабленно выдыхая клубы дыма в потолок, где они растворяются и перестают играть в солнечных лучах. ебаное искусство.  — антон, ты знаешь, что булгаков — гений? — глаза в глаза, пристально так. шаст правильного ответа на вопрос не знает, поэтому отвечает как есть: — нет, арс. не знаю. — он обладал бесспорным мастерством в области сатиры и, вылив большую её часть в совершенно потрясающий роман, наверняка тебе известный, продолжал создавать шедевры того же уровня, хотя знал, что при его жизни «мастер и маргарита» не будет опубликован, это было невозможно в те годы, — арсений отпивает остаток холодного чая со дна чашки и морщится, тут же затягиваясь тлеющей сигаретой. антон может только смотреть. у него в горле пересыхает от такого арсения. тот присаживается на стул напротив и располагает пепельницу посередине стола, следом протягивая шасту раскрытую пачку — мол, будешь?  антон отрицательно машет головой, и арс продолжает, выдыхая дым вперемешку со словами: — к нему домой ходили осведомители — он знал о них, они были из близкого круга, даже так называемые друзья. он знал и всё равно продолжал писать, понимая, что пишет в стол, — арсений как-то неоднозначно машет головой, будто отгоняя мысли, а антон не знает как реагировать — ему хочется протянуть руку и накрыть чужую, лежащую на скатерти, хочется встать и обнять, прижавшись со всей силы, чтобы срастись, ему хочется — пусть он и сам едва ли себе в этом признается — опуститься перед арсением на колени и насаживаться горлом на стоящий член, пока любимый писатель продолжает увлеченно рассказывать тонкости литературы. — арс? — а? — тот, в очередной раз утонувший в мыслях, откликается не сразу. — я хочу тебя слушать, — антон моментально осознает, что спизданул какую-то глупость, но арсений вдруг улыбается так чисто, что плакать охота, и, словно неверяще, произносит почти шёпотом: — правда? шаст был убежден, что в этом человеке уверенности и веры в себя через край, но тот выглядит сейчас так хрупко и ранимо, будто и не он вовсе. подменили. — да, арсений, правда. пальцев невесомо касаются чужие, и у антона, кажется, отключается функция дыхания. — спасибо. дослушаешь про булгакова? антон тихонько смеётся и кивает, понимая, что готов слушать всё, и незамедлительно об этом сообщает: — а потом про тебя хочу.