будь честным и люби.

арсений на виду у сотен зрителей перекладывает руку антона себе на талию, осознавая, что всё это через пару часов — если не в тот же момент — всплывёт во многих телеграм-каналах.  они вынуждены каждую секунду выбирать: открыто делать шаг или ползти по стеночке, и сейчас арсений выбирает первое — не потому что ему хочется больше контакта, а потому что перед концертом антон читает новости. так делать не нужно, антон сам об этом знает, но долгое ожидание вынуждает.  ещё в гримёрке арсений замечает: стеклянный, расфокусированный взгляд в погасший уже экран телефона, перебор колец — покрутил на мизинце, потом на среднем, — и запоздалые ответы на абсолютно стандартные вопросы стаса, с которым шаст обычно играет в словесный пинг-понг, отбивая фразу раньше, чем она до него долетит. антон в оцепенении.  и арсений понимает это ощущение: когда на грудной клетке мучительно медленно стягиваются цепи, звенья которых больше человеческой головы. они не позволяют размеренно дышать, но и задохнуться не дают — держат на грани, заставляя балансировать на этом неприятном чувстве.  находиться внутри — отвратительно, а быть снаружи — невыносимо, потому что больше всего на свете арсений не любит собственную беспомощность: когда можешь только смотреть, как близкого человека ломает, выкручивает, перемалывает, а сделать ничего не в состоянии — не только потому что у самого приблизительно такая же мясорубка изнутри, а потому что человеку, пусть даже самому изученному, в голову не залезешь, настройки там не переделаешь и, главное, новость не изменишь: она уже ударила по всем отделам мозга и разогнала адреналин по крови. арсений жмётся ближе; коротко, но очень крепко сжимает руку антона перед выходом на сцену, когда тот запрокидывает голову и рвано выдыхает; он придвигается ближе в каждой игре: потому что сужение пространства даёт иллюзию безопасности, как в детстве, когда мама обвивала, прижимая к себе, и казалось, что никто в этом мире не сможет до тебя дотронуться. становишься взрослым, и понимаешь: сможет. вот только прошитые внутри паттерны так легко не переделаешь, и арсению кажется, что пока он антона касается: тот существует. конечно, это абсурд. антон существует сам по себе. сейчас: колючий, раненый, злой, явно ведущий спор с самим собой, бурлящий изнутри и готовый рвать и метать. антон на секунду задерживает взгляд в глазах арсения, едва ощутимо сжимает талию, не выпадая из образа — профессионализм, чтоб его, — и чуть двигает головой вверх-вниз: движение мимолётное, почти незаметное, но арсений сейчас оголён донельзя, он с жадностью ловит любой сигнал о том, что антон, его антон, всё ещё тут. и этот полу-кивок не значит ничего конкретного, но арсений расшифровывает его, распознает в нём: «мне очень тяжело, арс, но я тут. спасибо, что ты тоже. пожалуйста, давай будем ещё ближе: дотронься до меня, даже если тебе кажется, что я сейчас кому-то голову откушу. мне тоже нужно ощущение какой-никакой заземлённости, но сам я не могу, ты знаешь. пройдет время и смогу. сейчас моё тело не работает. осталось чуть-чуть, доиграем концерт?» арсений знает: доиграют. и впитают в себя заслуженные аплодисменты сквозь толщу гулких мыслей. и зайдут за кулисы, сплетаясь ладонями в безмолвной поддержке. иногда в мире не существует слов. их не хватает, их мало, они недостаточные, и ни арсений, ни антон себя не пересиливают: они кивают друг другу, соглашаясь быть недостающей опорой. антон до белых следов сжимает руку арсения, когда они садятся в машину. бороться. вместе.