Твой голос

      — Агнарр, прошу тебя, — понизила голос Идуна, то и дело оборачиваясь на ожидающего в дверях дворецкого. — Мы не можем отправить обратно ребёнка, сами обещав ему место.       Король Эренделла напряжённо смотрел на жену, раздумывая. Взгляд её синих глаз всегда был его слабостью, и в конце концов, даже несмотря на отданный приказ закрыть дворцовые ворота и сократить штат прислуги, он сделал ради неё исключение. Так щуплый мальчик по имени Джек, ровесник его старшей дочери, тем утром прибывший во дворец согласно рекомендательному письму из далёкой деревеньки у самых границ эренделльских владений, всё же был принят на службу простым полотёром.       Выше головы мальчонка не прыгал, но поручения выполнял на совесть — мёл без устали, натирал паркет, протирал пыль там, куда мог дотянуться. Распорядок он соблюдал тоже настрого, как наставляли его старшие слуги, чтобы не попадаться на глаза королевским особам и быть во дворце как тень. Хотя шустрый Джек во время работы всё равно успевал задержаться подольше то в бальном зале, то в галерее, то возле окон в коридорах третьего этажа, из которых за дворцовыми крышами виднелся причал. Всё вокруг было прекрасно и непривычно — и всё Джек старался исследовать от и до. Но была на втором этаже одна дверь, белая с синей росписью, которая была всегда заперта. Спросив о ней у дворецкого, мальчик получил строгий наказ:       — Это покои принцессы Эльзы — не вздумай больше её беспокоить!       Подслушивая за другими слугами, Джек узнал, что принцесса была совсем юная, не старше него самого, но почти не покидала своей комнаты из-за недуга. Джек с тех пор старался делать уборку как можно тише и незаметнее возле комнаты девочки, чтобы её не тревожить. Но шли месяцы, а принцессе Эльзе так и не становилось лучше. Как-то раз, ослушавшись и получив за то трёпку, Джек почти целый день следил за белой дверью, спрятавшись за портьерой, но принцесса так и не вышла, а изредка посещала комнату только старая гувернантка. Даже младшей принцессе Анне никто не открыл, хотя она слёзно просила сестру поиграть с ней. Похоже, Эльза и впрямь была там совсем одна.       Однажды, буднично натирая паркет, Джек услышал за расписной белой дверью тихие всхлипы. Что ему было делать? Чем можно было помочь? Покачивая баночкой с мастикой, он вспомнил вдруг, как затихала его новорождённая сестра от маминого пения, а потому и Джек тоже запел. Сначала тихо, а потом, осмелев, погромче. Делал он это, признаться, скверно, почти не попадая в ноты, но песня была такой развесёлой, что девочка за запертой дверью вскоре затихла, а потом, Джек готов был поклясться, он даже услышал смех.       На следующий день Джек просто стал говорить – будто бы сам с собой, но на самом деле для одинокой принцессы. Он был уверен, что она его слушает.       — …но она совсем кроха. Похожа на большую фасолину. Когда плачет — на красную, а когда спит — на белую, а больше она ничего почти и не делает, — смеялся он, описывая свою сестрёнку. — Неужели я сам таким был когда-то?       Он рассказывал ей обо всём, что приходило в голову. Иногда сказки, которые слышал от матери, отца и деревенских. Иногда истории, в которых участвовал сам. Говорил и о том, что случалось в стенах дворца и о чём принцессе неоткуда было узнать, и о доме, и о своих родных. Вспоминал, как чудно пахнет в лесу близ лесопилки, как ехал во фьорд через гору, и о детях, с которыми дружной гурьбой играл раньше в деревне. Размышлял вслух о будущем – так, как мог его представить в свои десять лет.       — Я объеду весь свет и открою все чудеса и загадки, — сказал Джек и добавил в сердцах: — И тогда никто надо мной не станет больше смеяться, и папе никто не скажет, что я не гожусь в лесорубы. Да, может и не гожусь, зато путешественником стану что надо! Буду то тут, то там — быстрее ветра, — не выпуская швабры из рук, он прыгнул вначале в одну сторону, затем в другую, а после обернулся вокруг себя и мечтательно замер. — Я слышал на причале, как матрос рассказывал про слонов. Они, говорит, больши-и-ие, как целый дом…       День за днём, год за годом болтливый мальчишка Джек общался с принцессой Эльзой через закрытую дверь — приходил, озорно насвистывая, с грохотом ставил на пол ведро, а затем заговаривал. И принцесса сама не заметила, как привыкла к его присутствию — как стала садиться у порога своей комнаты чуть только часы пробивали полдень. Он был очень смешным и часто напоминал Эльзе Анну своей неуёмной энергией. Из его уст даже самые будничные вещи звучали как весёлый рассказ, а уж когда он говорил о своих проделках и розыгрышах, Эльза никак не могла сдержать улыбки.       — …и тогда я выскочил из-за дерева и как зарычал! Р-р-ра! — изобразил он медведя. — Ида свалилась прямо в сугроб, а Торвальд бросился прочь, только пятки сверкали! Вот это была потеха!       Старшие слуги, хотя и звали, бывало, Джека несносным, на него никогда не жаловались и со временем по-своему приняли. Как-то в одиннадцать лет Джек сообщил Эльзе заинтригованно:       — Свана обещала принести мне книжек. Не тех, что в школе, а интересных. Очень надеюсь, а то со скуки помирать неохота. Наверное, Уле ей пожаловался, что я сижу в конюшне. Жаль, я ему попался вчера, конечно. Зато сколько всего можно вычитать! Буду умный, как старая Хильда. Она больше всех историй знает в деревне.       И спустя ещё полгода сказал очень гордо:       — Я дочитал вчера все свои книги — все три! Сложные-е-е. Но не оторваться было. Выписал умных слов и отправил утром письмо в деревню. Зуб даю, что, когда приеду, все станут со мной здороваться, как с плотником Йоргенсеном, и только обо мне говорить и будут!       Время шло. И принцесса, и полотёр становились старше; в пятнадцать, если верить его словам, Джек уже сам мог протирать верхушки свечных плафонов, и Эльза, попытавшись достать до такого же в своей комнате, поняла, что юноша стал почти что на голову выше неё. Его голос тоже изменился — стал глубже и мягче, но былой задор из него не исчез, и смеялся Джек по-прежнему заразительно. Хотя забот и обязанностей с возрастом у него прибавилось, он всегда находил время проведать принцессу, пусть та не отвечала ему и никогда не открывала двери. Обыкновенно, и Эльзу это ничуть не смущало, Джек не обращался к ней напрямую, опасаясь, должно быть, что кто-то заметит и вышвырнет его за дворцовые стены за подобную дерзость — пусть уж лучше, если услышат, просто считают его чудаком. Но всего раз, на своё шестнадцатилетие он позволил себе эту вольность.       — Вы как мой ангел-хранитель. Мне достаточно верить, что Вы меня слышите. Я благодарен, что Вы меня не прогоняете, и надеюсь, что и я Вам не надоел.       Каждый год Джеку было позволено всего на неделю отлучаться в деревню проведать родных. И всякий раз, возвращаясь, он привозил с собой уйму историй, которыми ещё долго развлекал девушку за белоснежной дверью. Но в тот год, когда и ему, и принцессе Эльзе исполнялось девятнадцать, незадолго до своего отъезда Джек сел у стены возле комнаты девушки, закончив работу, и умиротворённо посмотрел в потолок:       — В этом году меня отпустили в деревню на больший срок. Не на неделю, а на целых две. Каждый год приезжаю и всё меняется. Кто-то женился, кто-то родился, у кого-то скотины прибавилось. В прошлый раз Мэри была мне уже по пояс — такая весёлая попрыгушка, и, наверное, стала теперь ещё выше. В этом году отведу её кататься на пруд, а то всё веселье всегда без меня. Я же раньше крепких морозов во дворец возвращаюсь обычно, лёд схватиться не успевает, а в этот раз, может быть, и застану, — он утёр пот со лба, вздыхая. — И гуляния тоже наконец-то увижу — с самого детства на них не бывал в деревне, — и добавил шёпотом, — на ярмарку загляну, привезу Вам хорошее что-нибудь, памятное…       Всего через несколько дней после отбытия Джека в родную деревню весть о затонувшем в шторме корабле королевской четы обрушилась на Эренделл как ледяной вал. Время болезненно тянулось чёрной тесьмой через сердце Эльзы. Утрата родных сломила её. Она не смогла заставить себя выйти из комнаты даже на похороны – так велик был её страх не совладать от горя со своим проклятым даром.       Эльза и сама погрузилась в удушливую тишину, как в мрачную пучину — с готовностью в ней тонуть. Без всяких сил бороться.       «Не открывай – храни секрет».       И всё же вопреки ожиданиям Эльзы внутри неё всколыхнулась искра надежды, когда по истечении двух недель, положенных Джеку, из коридора послышался звон металлического ведра. Как мотылёк она потянулась к этому проблеску света и прислонилась к двери в ожидании знакомого насвистывания и бодрого голоса. Но тишину, поглотившую её мир, нарушал только мерных шорох.       Дрожащей рукой принцесса открыла дверь и выглянула из комнаты, впервые за столько лет желая быть замеченной. Увидев её, пожилая Свана торопливо поклонилась.       — Ваше высочество. Я не хотела Вас тревожить.       — Всё в порядке, продолжайте. Но разве наш полотёр ещё не вернулся?       Женщина побледнела. Её пальцы плотнее сжались вокруг швабры, и вся она прильнула к тонкому деревянному черенку, будто пытаясь спрятаться. Понурив голову, она пробормотала:       — Наш бедный мальчик… он провалился под лёд и… — несколько крупных слезинок скатилось по её щекам, но Свана тут же утёрла их рукавом. — Простите, Ваше высочество. Позвольте мне вернуться к работе.       Кивнув, Эльза вновь отступила за дверь и защёлкнула её на замок.       «Молчи. Терпи. Не дай узнать».       Она не плакала. Не убивалась горем. После потери родителей ей показалось это событие жестоко закономерным. Холод отбирал всё, что было ей хоть сколь-нибудь дорого. Она сама была холодом — и губила всё, до чего могла дотянуться. Даже если это был просто говорливый участливый полотёр, который заполнял собой всё пространство за них обоих. Он своим добрым сердцем простодушно тянулся к ней и тоже нашёл смерть в ледяной пучине, как её мать и отец.       Сидя той ночью возле окна, Эльза, облачённая в чёрные мысли, смотрела на полную луну, освещавшую небеса. Она думала о родных, в чьём свете ей больше не отогреться хотя бы издали. Думала об Анне, чей внутренний огонёк обязана была сохранить, оградив её от себя. О жизни, которую ей предстоит пройти в одиночестве. И о мальчике-полотёре, чьи озорные истории никогда больше не прозвучат в безжизненных дворцовых стенах — и чьим мечтам тоже не суждено было сбыться.       — Всё бесполезно, — вздохнула принцесса, глядя на ладони. — И я, и эти проклятые чары ни на что не способны. Если бы только они могли делать хоть что-то полезное… если бы холод мог дарить жизнь, а не забирать её…       Эльза думала, что слёз в ней больше не осталось, что последние выплаканы в тот злополучный день, когда гонец принёс известие о гибели её родных. Но вновь несколько капель разбились об её пальцы, впившиеся в тотчас же промёрзший подоконник.       — Если бы только я могла… — обречённо прошептала она.       И в ту ночь её слова были услышаны.       В ту ночь на свет появился Ледяной Джек.