Патология

Это девять тысяч восемьсот девяносто седьмой день в Аду. И пребывание Сэма Винчестера в клетке только что официально превысило всю его земную жизнь. Сэм этого не знает, а Люцифер не придерживается концепции времени, признающей дни, и не оперирует системой, требующей измерений. Так что, является ли вышеупомянутое математическое сравнение поводом для радости или печали, обоим невдомек. И сегодняшний день не имеет к этому никакого отношения. — У меня есть кое-что для тебя. Своего рода подарок. В последнее время Сэм не отличался хорошим поведением. Он не был особенно интересным или исключительно проницательным, или даже немного более занятным, чем обычно. Поэтому он воспринимает слова Люцифера с выверенной осторожностью и целой горкой подводных камней. Он определенно не заслужил никаких «подарков». И благоприятный выбор терминологии не всегда вызывает благоприятные ассоциации. Сэм приучил себя ожидать самого худшего, и поэтому иногда бывал приятно удивлен. Люцифер ворвался в комнату буквально минуту назад, крепко схватил Сэма за здоровую руку и увлек их обоих на балкон. Сэм выбрал угол и устроился там, раздумывая, спросить или просто подождать и посмотреть. Спросить было бы более вежливо, так что он выбрал этот вариант. — Хороший подарок? — Ах, может быть, я и притащу троянского коня на твой задний двор, но да, Сэмми, хороший. Загадочно, ладно, но здесь есть приветливость, которая весьма обнадеживает. Сэм позволяет себе надеяться. — Ты собираешься наконец-то вылечить мою руку? Рука, о которой идет речь, была полностью перебита несколько недель назад и теперь бесполезно засунута в самодельную перевязь, сделанную целиком из рваной фланели, свободно обернутую вокруг плеча Сэма. Люцифер проигнорировал просьбу исцелить ее без всякой уважительной причины, и эта тема часто поднималась и так же часто отметалась. Люцифер бросает короткий взгляд на перевязанную конечность, а затем бесстрастно отводит глаза в сторону и поднимает их к небу: — Нет. Лучше. Или, по крайней мере, я думаю, тебе понравится больше. Дай знать, когда все закончится, если ты предпочел бы функциональную руку. Ты готов? Сэм поджал губы и пробормотал с уровнем пассивной агрессии слишком низким, чтобы его учитывать: — Всегда готов. Порази меня. Люцифер кивает ему в подтверждение и щелкает пальцами. И Сэм никогда не сможет привыкнуть к неестественной скорости, с которой окружающая среда в клетке реагирует на команды Люцифера. Потому что в мгновение ока долина, солнце, птицы и зелень, простирающиеся на многие мили до горизонта, взрываются буйством красок, а затем плавно перестраиваются, превращаясь в нечто иное. Губы Сэма невольно приоткрываются, когда картина перед его глазами меняется сначала калейдоскопом, но постепенно складываясь в пейзаж, который глаза могут разобрать. Полуденное солнце светит ярко и жарко прямо на балкон. Сэм рефлекторно прикладывает руку ко лбу, пытаясь защитить глаза от внезапного напора света и тепла. Сначала уши закладывает от шума, а затем на него обрушивается осознание резкого изменения температуры. Чувства перегружены и спутаны. Он отступает, инстинктивно придвигаясь ближе к Люциферу. В воздухе витает пыль, дразнящая его ноздри. Он чувствует запах песка, пота и еще что-то знакомое и ностальгическое, что он не может сразу определить. Люди. Он чувствует запах людей. Нельзя подумать, что толпа людей может пахнуть чем-то особенным, но Сэм провел четверть века в воображаемой комнате с физическим воплощением ангела, который никогда ничем не пах. Так что он знает. Он видит разницу. Звуки… Он открывает глаза. Все еще больно. Он щурится. Звуки — громкие возгласы на языке, который он не узнает. Очень человеческие. Шумные, перекрывающие друг друга и чересчур рьяные. Человеческие. Человеческие. Человеческие. Он не видел ничего человеческого с тех пор, как… Видение медленно поддается обработке. А сердце Сэма колотится в груди. Почти болезненно. И все же, все же оно переполнено радостью. Его мозг еще не полностью обработал визуальную информацию, но ему это нахрен и не нужно. Потому что он знает, он понимает. На каком-то базовом уровне восприятия Сэм знает, что находится в присутствии толпы себе подобных. Сладковатая вонь плотно прижатых друг к другу тел в жаркий летний день. Он подходит к перилам балкона и прислоняется к ним, смаргивая слезы волнения и глубоко вдыхая. Под ним, перед ним и впереди него. Люди. Их так много. Они собираются в выстроенные группы вокруг просторного полукруга. Они взволнованные, нетерпеливые… и античные. Бесформенные халаты наводят на мысль о бедности. Но нет. Где-то на северо-востоке от него есть десятки в просторных льняных туниках, и те, те выглядят богатыми, влиятельными и… Слишком. Сэм отстраняется и тянется к Люциферу. Пальцы цепляются за его рубашку. Он делает вдох. Тот застревает в горле. — Что… я… — Ты перегружен. Дай себе минутку. Сэм судорожно кивает, уставившись на пол балкона, выполняя дыхательное упражнение, которое он практикует с завидным постоянством, чтобы сдерживать тревогу. Он продолжает до тех пор, пока это не сработает. Пока стук в голове не становится терпимым, а Люцифер не бормочет ему в ухо: «Хороший мальчик», и он думает, что может снова посмотреть. Он смотрит. А там человек шествует в центр круга и говорит. Громко, четко и с чувством. Звучит как реклама. Толпа молча слушает. Сэм не может понять, но суть очевидна. Что-то или кого-то представляют. Это развлекательное мероприятие. Причем древнее. Уровень организации и пейзаж на далеком блеклом фоне указывают на порядок и цивилизованность. Тип одежды походит на греков или римлян. Восемь высоких и очень скульптурных мужчин занимают отведенные им места на прямой линии и наклоняются, готовясь к старту бежать, что означает соревновательные гонки. Огромная толпа намекает на что-то историческое, примечательное и важное. Сэм задерживает дыхание, когда громкий удар объявляет, что игра началась, и мужчины начинают бежать. Он сжимает в кулаке ткань рубашки Люцифера, когда обезумевшие массы начинают истошно вопить в небо. Он начинает хихикать, когда его мозг улавливает что-то похожее на имена, выкрикиваемые изо всех сил, вложенных в легкие. Ликование возбуждает, и Сэм испытывает головокружение, настолько ребяческое и освежающее, что он не может поверить, как в нем все еще это осталось. — Люцифер, эм… Это гребаные Олимпийские игры? — Самые первые. — Сукин сын! Спасибо! Благодарность искрится, веет ветерком и произносится с такой легкостью, что это почти неуместно. И на мгновение Сэм выглядит таким беззаботным, таким увлеченным, полным энергии и удовлетворения. В глубине души он осознает привилегию быть здесь и смотреть первые в истории игры в прямом эфире с балкона собственной комнаты. И он благодарен, так глубоко признателен, этот опыт захватывает и завораживает, и он не стесняется носить ликование прямо на лбу. Люцифер спокойно наблюдает за ним с застывшей на лице едва различимой полуулыбкой. — Хочешь поставить на победителя, Сэмми? Глаза Сэма сужаются в сосредоточенном раздумье, и он не отрывает их от дорожки: — Что я получу, если выиграю? — Один свободный голос с правом вето. Реальный свободный от последствий выбор сказать «нет»? Должно быть, это гребаное Рождество. — Продано. Блондин на третьем месте. Видишь, он может бежать намного быстрее, но сдерживается, чтобы казаться безобидным? — Значит, ты выбираешь стратегическое, а не очевидное. Что ж, тогда ставка сделана. Сэм может быть уверен в своей интуиции только на 80%, но 20% вероятность проигрыша — это не совсем то, что волнует их обоих. Что ждет Сэма, если он проиграет? Сама постановка вопроса немного забавна. Сэму нечего дать, и нет никаких ограничений на то, что можно сделать с ним или отнять у него в обычных обстоятельствах, чтобы беспокоиться об ухудшении этих условий. Такие случаи, когда делается один и тот же вывод или достигаются взаимные соглашения без необходимости обсуждения или спора, в каком-то смысле приятны. В этой линии общения есть прямая честность, и обе стороны оценили, насколько это легко. В конечном итоге Сэм оказывается прав. Блондин на третьем месте добирается до второго, а затем до первого за пятнадцать футов до финиша. Сэм в порыве восторга хлопает себя по бедру. Интенсивное напряжение последних нескольких секунд, от которого замирает сердце, стекает с него короткими взрывами смеха, оставляя его щеки красными, а глаза сияющими. — Неужели я только что выиграл главный приз века? — Ты только что выиграл главный приз века. Внизу толпа сходит с ума. Несколько мужчин и женщин бросаются к олимпийскому чемпиону, чтобы заключить его в объятия и поздравить. Чистая неподдельная радость момента вызывает на глазах Сэма слезы, и он в недоумении качает головой, потому что, как бы нелепо это ни звучало, ему кажется, что обезумевшие от эмоций массы аплодируют ему. Люцифер щелкает, и сцена замирает и растворяется в белом. Переход слишком внезапный, он на мгновение пугает. Сэм выдыхает и запускает пальцы в волосы, улыбка все еще не сходит с его губ. — Это было… невероятно. Спасибо! Весело. Сэм даже не представлял, как сильно ему этого не хватало. — Ты получишь еще два и сможешь выбрать их по своему вкусу. Я чувствую себя щедрым сегодня. Люцифер не говорит о том, что в счастье есть некое очарование, которого он сам никогда не испытывал и не понимал. Любопытная вещь, которая ускользает от него: абсолютная простота эмоции. Люцифер не может понять, что именно вызывает радость у человека, наблюдающего за спортивными соревнованиями? Для рядового зрителя нет ни ставки, ни личной выгоды, а победа остается обособленной и безличной. Сама ценность развлечения неоднозначна. Сэм, с другой стороны, выглядит немного озадаченным. Благодарность сменяется недоумением, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Новизна чувств настораживает. — Еще два… Э-э…? Что угодно? — Что угодно. — Люцифер, как я вообще это вижу? Это была визуализация или подлинное воспоминание? — Реальный отрывок из прошлого. Я не ставил тебе фильм. — Как? Тебя не было на Земле в, каком, 600 году до нашей эры? Как ты мог быть свидетелем этого? — Время для меня не линейная прямая линия, Сэм. Я не так воспринимаю Землю. Ты знаешь это. — Кажется. Гм. Но… ты одновременно находился в клетке, и я не могу взять в то… — А клетка не существует в том же, как ты называешь, пространственно-временном континууме? Это ты тоже знаешь. — Значит, можно просматривать историю и переживать ее в любой точке временной шкалы. Можешь ли ты также изменить ее? — Технически. Но это слишком большая политика, а структура слишком хрупкая, чтобы выдержать даже небольшие корректировки. В лучшем случае это непредсказуемо, в худшем — разрушит мир. — И что? Ты хотел покончить с миром. — Я не хотел ничего подобного. С человечеством, может быть, и даже не полностью. Но я ничего не имею против этой планеты, Сэмми. Раньше она была одной из моих любимых, пока вы, ребята, не появились. Сэм хочет остановиться здесь и углубиться в тему. Но это не очень приятный разговор, а настроение слишком легкое, чтобы рисковать испортить его, тыкая палкой в муравейник. — А что насчет будущего? — Всегда в процессе создания. Технически я могу его увидеть, но то, что я увижу, не является достоверным или фиксированным. В общем, бессмысленно. У Сэма будет сильная головная боль, если он попытается все обдумать. Поэтому он решает этого не делать. Он может буквально указать на любую значительную отметку в известной и неизвестной истории, и Люцифер просто покажет ему. Потенциал безграничный и ошеломляющий. И Сэм не может вспомнить, когда в последний раз он чувствовал хоть малейшую удачу от того, что застрял именно здесь. Но что вы думаете? Прямо сейчас он чувствует себя чертовски удачливым. Он хочет увидеть строительство Великих пирамид Египта. Он хочет увидеть открытие огня, первую письменность, приручение животных. Он хочет проследить за каждой революцией и каждой войной. Ноев ковчег. Салемские ведьмы. Ренессанс. Хотя нет. В истории так много страданий, свидетелем которых он предпочел бы не быть. То, что выбрал для него Люцифер, было глотком свежего воздуха и всем тем, о чем он так долго мечтал. Красота и покой обычного спорта и радостных толп на просторах внешнего мира. Свобода беспрепятственного бега, победы и поражения, которые автоматически не приводят к пожизненным и смертным приговорам. Звуки и запахи коллективного восторга. Только это. Он бы предпочел увидеть только это. Хотя нет. Это возможность, которую он не уверен, что ему когда-нибудь предоставят снова. И какая-то его часть зудит от любопытства к существу, сущности, стоящей рядом с ним в человеческой форме. Если и был когда-нибудь шанс увидеть мир Люцифера прямо глазами самого Люцифера, то это был именно он. — Я хочу увидеть что-то твое. Люцифер недоуменно смотрит на него: — Что-то мое? — Личное воспоминание… если, эм, если ты не против. Люцифер улыбается, одновременно забавляясь и слегка удивляясь: — Ты хочешь увидеть Небеса? Нет. Сэм хочет знать, был ли Люцифер когда-нибудь в покое, испытывал ли он когда-нибудь любовь, которая не была настолько ядовитой и одержимой, что почти уничтожила мир, был ли он когда-либо кем-то, кроме дьявола. — Я хочу увидеть воспоминание, которое тебе дорого. На секунду Сэм уверен, что ему откажут. И он чувствует себя довольно глупым, не имеющим права и бредящим. Какой бы уровень дружеского сожительства по мнению Сэма он ни разделял с Люцифером, их отношения на самом деле не являются сбалансированными и равными, правда? Сердце, разум и душа Сэма прямо здесь, на столе, чтобы их препарировали, изучали и экспериментировали. И что он на самом деле знает о дьяволе, кроме ярости, обиды и горечи, которые тот готов запихнуть в глотку любому, кто его послушает? Но тут Люцифер мычит, и похоже, что он не просто обдумывает это, а активно перебирает тысячелетия приемлемых и неприемлемых вариантов. Он встречается глазами с Сэмом и бросает. — А теперь, Сэмми, это может быть немного напряжно для твоего восприятия. Но ты же просил о личном. Сэм, опять же, всегда готов. Белое пульсирует. Волны его извиваются и вращаются, когда из точки в центре зрения Сэма появляется цвет. Он просачивается во все стороны, пока весь горизонт не окрашивается заново. Это самый эстетически приятный 3D-рендеринг, который когда-либо видел человек. Сэм различает много зеленого. Растения и деревья, названия которых он не знает. Яркие, влажные и живые. Они мягко покачиваются от дуновения ветерка, их переплетения игриво колышутся и шелестят песней, отбрасывая тени и радуги на тускло освещенную землю. Воздух шепчет обаянием и грацией, и, на первый взгляд, пейзаж захватывает дух, а сам факт его созерцания доставляет удовольствие. Но есть и кое-что еще. В укромном месте под массивным дубом маленькая фигурка стоит на коленях, идеально расположившись так, чтобы темнота ее скрыла. Сэм щурится, пытаясь уловить любую опознавательную деталь. Все, что он может заметить, это оттенок паранойи в том, как фигура двигает головой влево и вправо, длинные пряди волос развеваются вместе с ней. Женщина. Она откидывает голову назад. И рождается звук, очень мелодичный и мягкий, когда она взывает в небо. Mikah oh lee zee Sa Ma El… Nee ay so Sa Ma El… Zee rah meh pah rah less Sa Ma El… Сэм напрягается и поворачивается к Люциферу. Фонетика слишком знакома, и ему не нужно спрашивать, но он все равно спрашивает: — Енохианский? — Ш-ш. Женщина кладет руку на сердце. В словах, которые Сэм не может понять, звучит неприкрытое отчаяние. Требование, молитва, обещание. Deh zod ee reh doh Sa Ma El… Vah teh kah rah Sa Ma El… Bah rah nee seh geh Sa Ma El… Pah deh rah… Pah deh rah… Сэм сглатывает и облизывает нижнюю губу, его глаза и уши прикованы к происходящей перед ним церемонии. Конкретные сочетания звуков ничего для него не значат, но интенсивность, с которой они произносятся, пронизывает насквозь. Мурашки бегут по коже, а к горлу подбирается холодок. — Э-э… Субтитры были бы кстати? Люцифер только моргает в ответ. И какой-то нейрон в мозгу Сэма перестраивается. Потому что, хотя отдельные слова остаются бессмыслицей, он вполне может понять их суть. Луч солнца скользит между густой зеленой листвой и падает на лицо женщины. Она прекрасна, яростна. Zod ah mah rah na мне, Самаэль… Дай убежище, дай прибежище, защити меня, Самаэль… Спаси меня, освободи меня, возьми с собой меня, Самаэль… И я твоя. Всегда и навечно… Всегда и навечно… Сэм думает, что знает, кто эта женщина. Необоснованная догадка, не подкрепленная никакими реальными доказательствами. И все же она отзывается в его груди, не требуя подтверждения. Во всем этом зрелище чувствуется привкус прегрешения и сумятицы. А ритуал кажется личным, слишком личным; даже смотреть на него неправильно. Вспышка ослепительного света обрушивается на коленопреклоненную фигуру и окутывает ее. Должно быть, это мучительно, потому что ее тело застывает, а затем начинает неистово колотиться. Ее глаза кровоточат, а на губах застыл приглушенный крик. Но — ошеломляюще и чертовски страшно — она выглядит спокойной. Стоп-кадр прожигает сетчатку Сэма, и его накрывает волна тошноты. Он держит глаза широко открытыми. Женщина смеется, маниакально и с упоением. Громкость ее голоса значительно возрастает. Она кричит в небо, и ее осторожное поведение, бывшее несколько секунд назад, когда она пряталась и очень хотела, чтобы ее не поймали, исчезло и забылось. Когда она снова заговорила, она казалась бесстрашной. Сэм слышит крылья. Самаэль. О славный. Я чувствую тебя… Ты не уйдешь без меня? Свяжи меня с собой, я оставлю их всех позади… Ты не уйдешь без меня? Свет меркнет, и на несколько секунд кажется, что он вот-вот исчезнет совсем. Женщина не двигается ни на дюйм, и вид у нее загнанный и одержимый. Глаза сверкают надеждой и безграничной влюбленностью. Она повторяет одни и те же слова снова и снова, словно клятву и мантру, пылко и энергично. Pah deh rah… Pah deh rah… А потом она просто исчезает во вспышке света. — Можно сделать паузу? Сэм внезапно агрессивно вздыхает, тревожно выводя на лбу пальцами круги. Весь вид с балкона застывает на одном кадре пустынного сада, волнующего своей красотой. — Конечно, Сэмми. Тебе нужен контекст. — Я имею в виду… блядь, да? У меня такое чувство, что я только что вошел в финальную сцену одного из, э-э, документальных фильмов ужасов, и кульминация должна что-то для меня значить, но я не понимаю. Люцифер посмеивается над этим: — Попробуй. Сэм стонет, безуспешно пытаясь изгнать отвращение из своего односложного вопроса: — Лилит? — Прямо в яблочко. Поверь мне, Сэм, я бы воспроизвел тебе всю предысторию. Но, во-первых, меня там не было почти все время, а я не совсем всеведущ на Небесах. А во-вторых, слишком много ангелов в роли приглашенных звезд, и твои прелестные человеческие глазки этого не выдержат. Я не хочу, чтобы ты сегодня обгорел до хрустящей корочки. Сэм игнорирует инсинуацию: — Значит, Лилит на самом деле была первой женой Адама, м? Предания не были однозначны в этом вопросе. — Не ожидал, что этот конкретный рассказ попадет в современное священное писание. — Ага, и почему она так упорно стремилась покинуть, как я предполагаю, Эдемский сад? — Как думаешь, почему? Она хотела большего, чем прославленное заточение, которое в изобилии предлагал Рай. Она хотела неизвестного, неизведанного и выбора, чтобы решить свою судьбу. Не помогло и то, что твой великий пра-пра-десять-тысяч-раз-прадед был не самым милым мужем, о котором могла бы просить девушка. — А ты милый? Почему пришла к тебе из всех люд… ангелов? — Полагаю, ты точно не стремишься к милому, когда ищешь союзника, чтобы вырвать тебя из Царства Господа. Все остальные ангелы восторгались новым ребенком Папы. Угадай, кто не был столь же впечатлен при первой встрече и приветствии? Сэм качает головой, отвращение и неловкое любопытство кристально четко отпечатались на его хмуром лице. Тон Люцифера становится более низким и слегка ностальгическим. — Наверху бушевала семейная драма. Не так плохо, как будет гораздо позже, но достаточно. Я был не самым счастливым из лагеря и не особенно скрывал это. Я хотел уйти. Ей нужно было вырваться из властного удушья Небесного всего, а также из фантазийного брака, о котором она не просила, поэтому она хотела уйти. Она молилась, довольно красиво, как ты мог заметить, единственному существу во вселенной, которое не покарало бы ее за одну только наглость, и это привело дорогого старого Папу в ярость, переходящую в гнев, так что я взял ее с собой. — Не похоже, чтобы ты был слишком заинтересован в семейных неурядицах одного маленького человека. Почему ты ей помог? — В основном, из любопытства. Это новая отшлифованная и улучшенная версия самосознательных обезьян, которыми Папа так сильно дорожил и которым так много давал, во всей своей славе, слабости и жадности. И откровенная дерзость — искать меня за Его спиной… О, она была смелой, Сэм. Такой пылкой и наивной в своем безрассудстве, так надеялась на какой-то идеал самореализации. Я нашел это немного очаровательным. Сэм насмехается, неловко и немного взволнованно: — Это твое самое приятное воспоминание? — Нет. Ты прервал мое самое приятное воспоминание. Продолжим? Весь обмен мнениями, и тема как вишенка на торте, воспринимается таким будничным, мирным, домашним и чертовски диковинным. Иногда Сэма сбивает с толку то, насколько естественным кажется ему стоять здесь и препираться с дьяволом из-за историй такого божественного масштаба. Иногда это выглядит слишком выдуманным и комичным, что Сэм задается вопросом, не сошел ли он в какой-то момент с ума, и все, что произошло с тех пор, — лишь лихорадочный сон старой души, поврежденной до неузнаваемости. Он дает моменту экзистенциального страха пройти. Потому что, нет, сегодня хороший день. — Давай. Люцифер поднимает руку и образно нажимает на play.