Патология

Все тот же девять тысяч восемьсот девяносто седьмой день в Аду. И Сэм Винчестер весело проводит время. Учитывая все обстоятельства, Люцифер сегодня был чрезвычайно, нехарактерно доброжелателен. Несмотря на все еще поврежденную руку, серьезные нарушения и постоянную тупую боль, которые Сэм приучил себя отодвигать на задний план и отключаться. Потому что он действительно выиграл себе одноразовое право вето, честно и справедливо, и страховка, которая к этому прилагается, чертовски привлекательна. Несмотря на то, что один только вид человеческой Лилит возродил обиду, которую Сэм закапывал в себе десятилетиями, и что каждое воспоминание, вызванное этим именем, заставляет его кипеть от ярости. Потому что сегодня он также увидел, услышал и прочувствовал других людей, и это было великолепно. Несмотря на то, что адская суперсука — «самое приятное воспоминание» Люцифера, и сама мысль об этом ощущается как удар в спину. Потому что, ну, потому что это просто глупо. В общем, Сэма балуют и осыпают подарками, которые он совсем не заслужил. А это значит, что любое чувство, не являющееся абсолютной и безграничной признательностью и радостью, должно быть подавлено прямо, блядь, сейчас, прежде чем хоть малейшая капля неблагодарности проявится. Сэм не простит себе, если все испортит. Кроме того, Люцифер открывается ему, и если уж на то пошло, Сэм может воспользоваться этой привилегией, удовлетворить свое любопытство и игнорировать непрекращающуюся потребность зацикливаться на чувствах, от которых несет только отвращением. И вот он прислоняется спиной к стене балкона и смотрит. Люцифер проигрывает ему визуально дезориентирующую последовательность, где удивительно хорошо приспособленная Лилит бродит по пустой Земле и поет стихи восхваления и обещания вечности фигуре, которую глаза Сэма могут различить лишь периферийно как внушительный покров света. Он видит тени, отбрасываемые массивными крыльями на бесплодные земли, и чувствует вибрации голоса, который его уши не могут уловить. Двусторонний разговор, но Сэм осознает только одну сторону. «Самаэль» повсюду, а Сэм не может ни видеть, ни слышать его. Оптическая иллюзия, сводящая его с ума от желания. В постоянном благоговении во взгляде Лилит есть что-то неестественное и в корне зловещее. Если это о чем-то и говорит, так это о том, что, хотя созерцание Люцифера, возможно, и не уничтожило ее, но поджарило нерв или тысячу. Потому что она выглядит крайне маниакально, и Сэм не совсем понимает, что именно в сцене, столь тревожной на духовном уровне, вызывает у него эту неприятную ревность. — Она могла видеть тебя? Твою истинную форму? Люцифер ровно отвечает: — Люди, созданные на Небесах, и через поколение или два после, могли, да. — Почему мы, ну, люди, потеряли иммунитет к лицезрению ангелов? — Не знаю. Меня там не было. Заткнись и смотри. Сэм посасывает нижнюю губу и повинуется. Он подавляет желание спросить, не является ли вся эта проекция памяти просто поглаживанием Люцифером собственное эго и выставлением этого напоказ. Потому что если так, то ладно, Сэм все понял: Самаэль, прекраснейший из прекраснейших, вселенная никогда не видела ему подобных. Мысль прерывается преждевременно, к счастью, до того, как доходит до лица Сэма. Пейзаж изменился. В воздухе витают мрачность и запустение, которые Сэм чувствует в самой своей душе. Лилит только что голыми руками убила мирное четвероногое животное, что-то среднее между козой и оленем. Она тащит безжизненную скотину, обхватив пальцами ногу, хромая обратно в пещеру. Она выглядит на несколько лет старше и похудела на пару фунтов. Грязь и время превратили ее некогда нежно-пастельную одежду в бежевую тряпку. А в глазах есть что-то темное и невротическое. Она одинока и откровенно напугана, ангельского присутствия нигде не видно. Что-то в примитивном варварстве этой сцены заставляет желудок Сэма сжаться. Теперь, в пещере, она царапает мертвое животное одними ногтями, пытаясь содрать с него кожу. Это нелегкая задача, и она задыхается, подавленная и чертовски слабая. Должно быть, сказался голод, потому что она смотрит на сырое мясо запавшими безумными глазами и на полпути отшатывается, обезумевшая и залитая кровью, откидывает голову назад и кричит. Невинная кровь для тебя, Самаэль. Я голодаю. Я забиваю. Услышь меня! Прости меня! Вернись! Молю тебя. Мне больно. Ритуальное жертвоприношение, не еда. Настолько невежественное и ничтожное, каким может быть подношение архангелу. В молитве кровоточит страдание, она трагична, жестока, тосклива и безутешна. И ничего не происходит. Никаких вспышек света. Никаких божественных вмешательств. Если кто-то и слушает, то ему все равно. Только оглушительная тишина планеты с численностью населения в один человек. Сэм ненавидит, как сильно это разбивает ему сердце. — Почему она просит прощения, Люцифер? — Не уверен. Думаю, от отчаяния. — И где был ты? — Дома. Папа пытался загладить свою вину. — Так ты просто ушел? — Так я просто ушел. Сэм долгое мгновение молча смотрит на него. И нет никакой логики или причины, почему жестокость до сих пор застает его врасплох. Или почему он все еще надеется увидеть хоть намек на вину или признание на бесстрастном лице Люцифера. Ничего этого нет. И тяжелое болезненное чувство переполняет его. — Зачем ты мне это показываешь? Потому что откровенное пренебрежение, бессердечие, отстраненная злобность того, что Сэм только что увидел, пронзает нутро и тревожит. Сэм может сгорать от презрения, осознавая, что такое Лилит, что она сделала с ним, с Дином, с миром, но у него все равно не хватит духу стать свидетелем столь жестокого и не содрогнуться от ее страданий. Люцифер щелкает пальцами, и вид снова растворяется в пустой белизне. — Я показал тебе это, потому что, несмотря ни на что, она все равно выбрала меня. — Что? Выражение лица Люцифера становится почти мягким: — Отец, в конце концов, послал ангелов за ней. Мы с ним ходили по тонкому льду, и я полагаю, он хотел, чтобы половина его человеческого населения вернулась под его бдительный присмотр. Короче, всеобщее помилование, амнистия, спасение. Она должна была вернуться на Небеса. Она не вернулась. Она выбрала меня. Сэм нервно ковыряет ткань перевязи, тысячи пауков ползают вверх и вниз по его позвоночнику: — Тебя там даже не было! — Не было. Она ждала. Я не вернулся за ней. Ее душа была изгнана с Небес, а душе больше некуда было идти. Я получил ее только тогда. — В Аду… — Тогда еще не было Ада. Только я и она. И она была благодарна, Сэм, так счастлива. Сэм подавился словами. Жар чего-то уродливого, гнетущего и совершенно для него непостижимого поднимается в груди и перекрывает дыхательные пути. Он с трудом шепчет, слабый и убитый горем: — Я не понимаю. — Я тоже, Сэмми. Но я открою тебе секрет. Я никогда не мучил никого, кто любил бы меня так, как она, и она выбрала меня, когда никто другой не смог. Вот оно. Намек на меланхолическую привязанность на лице Люцифера. Сэм видел это раньше, когда молил о пощаде и не получал ее. Это заставляет его внутренности скручиваться, и все же, все же на кратчайшие секунды, если бы можно было предать забвению чудовище, которое здесь повседневное дело, Люцифер выглядел бы человеком, старым, печальным, усталым и отягощенным воспоминаниями о потерянной любви, которую он так и не смог сберечь. У Сэма болит сердце. — Ты когда-нибудь любил ее, после всего сказанного и сделанного? Люцифер задумывается, действительно задумывается, и, похоже, не знает ответа, потому что впервые за многие десятилетия он размыкает губы и ничего не говорит. Он подбирает слова и пытается снова. — Я использовал ее, чтобы плюнуть в лицо моему отцу. Я запятнал ее душу такой чернотой, что для ее описания потребовался новый лексикон. Порча, осквернение, декаданс, демон. Я вылепил из нее что-то свое, что было ниже меня, но все равно моим, и я лелеял ее за то, чем она стала. Это заставляло меня чувствовать. Сэм шипит на каждом слоге, горечь на его языке слишком велика, чтобы скрыть или приукрасить: — Нет, что ты говоришь, так это то, что ты не способен любить. Ты хочешь, чтобы тебя боготворили и обожали, и ты хочешь что-то разрушить. В тебе нет ничего, что заслуживало бы любви, которую ты так отчаянно ищешь. Люцифер, как ни странно, выглядит искренне уязвленным. Он задумывается, глаза его слегка растеряны: — Ты ошибаешься, Сэмми. Я правда люблю Михаила, и Габриэля, и, наверное, в какой-то степени тебя. Сэм так взвинчен, что его грудь вот-вот разорвется. Пронзительная сардоническая усмешка раздвигает его губы: — О, разве это не здорово? Первого ты собирался убить. Второго ты уже убил. Третьего? Иди. Нахуй. Сэм действительно должен был это предвидеть, должен был знать лучше, потому что, собственно, ничего нового здесь нет. Если он попросил Люцифера о «личном» и ожидал котят и радуг, то в этом нет ничьей вины, кроме его собственной. И, вероятно, когда-нибудь позже, когда он успокоится и сможет проанализировать то, что сегодня произошло, именно его собственная наивность, сочувствие и слепая абсолютная глупость ударят его прямо в нос и повергнут в ступор. Почему он должен был ожидать, думать или предвидеть что-то иное? Почему его душу сокрушает мысль о том, что в грядущей вечности Люцифер никогда, никогда не изменится? Что нежность, которая, как знает Сэм, прямо тут, никогда не перерастет во что-то даже чуть менее разрушительное? И все будет продолжаться в том же духе? Это. Больше этого. Это никогда не закончится. Потому что вот сейчас Люцифер на нем, прижимая его к стене, один локоть плотно упирается в раздробленную руку и посылает импульсы обжигающе-горячей нервной боли по телу, которое уже должно было привыкнуть к этому, но на самом деле еще не привыкло. Вторая рука делает хуже, намного хуже. Два пальца впиваются в адамово яблоко Сэма, а затем беспрепятственно погружаются внутрь. Сэм не любит, когда ему напоминают, как легко каждый участок кожи на нем рвется для Люцифера. Или насколько доступны, открыты и уязвимы его внутренности. Два пальца проталкиваются насквозь хряща и прямо-таки трутся о голосовые связки. Люцифер осторожно, с любопытством прикасается к ним. Они вибрируют о подушечки пальцев остатками прерванного крика. Он медленно поглаживает их. — Скажи это еще раз. Сэм издает хриплый гортанный звук. Кровь обильно хлещет из горла и пропитывает воротник рубашки. Трахея заполняется ею, и он захлебнется собственной кровью, но не умрет. Не умрет. Он просто зависнет в моменте, пока Люцифер не будет счастлив и удовлетворен, и это продлится от минуты до недели. — Нн-аахх… — Что это было? — Суххггг… — Знаешь, что я только что понял, Сэмми? Я люблю смотреть на твою улыбку так же сильно, как и на твои страдания. Так же сильно. Тело Сэма бьется в конвульсиях. Кровь уже просачивается в легкие, и это чувство утопления, и боль, и полное нарушение всего святого, и он сожалеет обо всем. Сожалеет о каждом слове. Он всегда сожалеет о каждом слове. — Как бы ты хотел, чтобы я любил тебя, м? Он слегка царапает голосовые связки, просовывает палец между ними и имитирует движение траха, лениво водя им взад-вперед. Глаза Сэма выкатываются из орбит, а здоровая рука впивается ногтями в руку Люцифера, умоляя, умоляя. Это так бесполезно. — Так? Люцифер сжимает пальцами истерзанную плоть и тянет вперед, притягивая голову Сэма ближе к своей, словно управляя ручной марионеткой, и это чертовски мучительно. Он наклоняется и прижимается губами к губам Сэма. Холодными и неумолимыми, но такими невероятно мягкими. Он целует его, как любовник. Он целует его, пока он задыхается, бьется в спазмах и маринуется в тирании боли, настолько всепоглощающей, что он не может рационально с ней справиться. Поцелуй напористый, долгий, голодный и требовательный. И Сэм хочет поцеловать его в ответ, сказать ему все, что тот хочет услышать, потянуться к его члену и принести свои собственные невежественные и ничтожные жертвы, разложить себя на алтаре и молить о прощении. Но он правда не может. Кроме неистовых булькающих звуков и жалких попыток втянуть достаточно воздуха, чтобы выпустить кровь из захлебнувшихся легких, он не может ничего. Его мозг в тумане, агония непреодолима, и он хочет умереть снова. Он, блядь, не простит себе этого. Ни с того ни с сего Люцифер выдергивает пальцы и отступает назад, внезапно выглядя слишком уставшим и скучающим от всего этого действа. Сэм рушится на колени, почти раздавив их при этом. — Я не хотел делать тебе больно сегодня. Я дал тебе именно то, о чем ты просил. Скажи мне, почему мы пришли к этому. — Га-аххх… — Я не знаю, что это значит. Напиши. И Сэм пишет. Бредя, исторгая реки слез и сплевывая на пол кровь. Его пальцы уже промокли, что помогает. Он шатается на половицах, теряя равновесие, но двигаясь стремительно, и прижимает к дереву трясущуюся мокрую подушечку пальца, выводя буквы, которые едва может разобрать из-за черных точек, постепенно застилающих зрение. Он повторяет то, что безостановочно крутится у него в голове с тех пор, как он сам на себя все это навлек. моя вина. Неряшливо и неровно, и Сэм пока этого не знает, но написанное кровью останется здесь на долгие месяцы. Люцифер скажет ему, что это в память об их первом поцелуе. Когда это сделано, Сэм настойчиво и бешено хватает Люцифера за ногу, готовый на все. Он утыкается лицом в бедро Люцифера, размазывая слезы и красноту по темной джинсовой ткани, умоляя не словами, но прикосновениями. Это детская попытка извиниться. Детская и жалкая, серьезно, хотя Люциферу всегда нравится, когда Сэм умоляет. А Сэм готов на все. Люцифер бесстрастно смотрит на него, а затем вздыхает, запускает длинные пальцы в спутанные волосы человека, скорчившегося у его ног, и дергает, грубо и быстро, заставляя подняться. Он снова толкает его к стене, крепко прижимая ладонь к вздымающейся груди, чтобы удержать на месте. Сэм пытается сосредоточиться на нем, но в голове пусто, сознание ускользает в неведомые дали. Он едва может понять смысл слов. — Созданы друг для друга, Сэмми. Для меня. А это… Он проводит линию по холодным приоткрытым губам Сэма. Прикосновение медленное, нежное, почти романтическое. — И вот это… Он теребит изуродованную кожу под подбородком Сэма, сдирает полоску плоти, игриво и самодовольно. — …не взаимоисключающе. Ты это видишь? Сэм видит только пятна и надругательство. Он все равно пытается кивнуть; он пытается произнести «да» вместо сдавленного крика. Тогда Люцифер благосклонно мычит и снова наклоняется, приникая губами к рваной ране на горле Сэма. Он целует все это. Боль уходит. Ну, не в руке, а вся остальная. Сэм громко и судорожно всхлипывает от облегчения, жадно вдыхает, а его колени все еще слишком слабы, чтобы держать его. Люцифер мог исцелить любую физическую травму, исправить и восстановить одним щелчком. Но иногда, иногда тело Сэма до сих пор не может заметить разницу, и оно не перестает вздрагивать еще несколько часов. Люцифер спокойно наблюдает за ним, в выражении лица остатки глубокого разочарования. Он небрежно скользит рукой Сэму под ребра и обхватывает его за талию, поддерживая и не давая упасть, поджимает губы и отворачивается, чтобы посмотреть на окружающую их белизну. — Хочешь увидеть Дина? Сэм только теперь находит слова, они маленькие и путаные, и они причиняют боль: — Я… э… Дина? — Твоего брата. Который находится в 50 миллионах световых лет от нас. — Я не… как? — Я могу спроецировать одно из твоих воспоминаний. Я показал мое, ты покажешь мне свое. Сэм закрывает глаза. Его губы дрожат, сердце отбивает неровный ритм. — Ты… ты сделаешь это? Для меня? — Я бы многое сделал для тебя и с тобой, Сэм. Можем ли мы снять этот вопрос? — Да. Значит, да. Да, пожалуйста. Таким образом, на третьем и последнем просмотре за день, они сидят на полу бок о бок, скрестив ноги, и смотрят на Дина с точки зрения Сэма. Тихий скучный день, в котором не происходит ничего особенного. Дин потягивает одно пиво за другим, ругается под нос на что-то в газете, отпускает глупую шутку, контекст которой Сэм не может вспомнить. Он все еще смеется; он-прошлый насмехается. А потом он плачет, потому что Дин называет его «младшим братом» и делает это лицо, последние десять минут он ворчит, потому что хочет пойти куда-нибудь выпить и перекусить, а Сэм-прошлый буквально только что доел вчерашний салат. Люцифер держит его за руку во время последующей поездки в Импале, успокаивающе потирая большим пальцем сухую кожу, пока на заднем плане играет Led Zeppelin. Сэм прижимается к холодной руке, это почему-то успокаивает — держаться за что-то твердое, настоящее. Он смотрит, как его брат, подстраиваясь под ритм, весело и беззаботно подпевает, постукивая пальцами по рулю Детки. И в этом моменте чувствуется сильная горько-сладкая тоска, слезы текут, но не жалят, и Сэм не может перестать улыбаться. — Я скучаю по нему, Люцифер, как же сильно. — Я знаю. Мне очень жаль.