Патология

Это сорок три тысячи шестьсот пятый день в Аду. И Сэм Винчестер отмечает его как 4 августа, год второй, на маленьком календаре у балконной двери. Сэм не стал бы утверждать, что понимает всю глубину древней благодати, хитросплетения чистой материи, собранной воедино самим Богом, механизм творения, который делает архангела тем, кем он является. Точно так же он не стал бы утверждать, что понимает мелкие пороки с космическими последствиями, запутанную динамику небесных почестей, историю до истории, приводящую к падению. Несмотря на все это, Сэм думает, что может знать Люцифера на столь интимном, столь личном уровне; так, как он никогда прежде никого не знал. Так, как никто прежде не знал его. Накопленные знания, рожденные годами, кажущимися десятилетиями, и десятилетиями, кажущимися днями, не подводятся к выводу. Сэм не может выразить дьявола словами. Невозможно охватить все, что представляет собой Люцифер, и прикрепить к этому имя. Такие понятия, как добро и зло, доброта и жестокость, абсурдны и упрощенны. Человек, как и ангел, либо служит делу, либо губит его. Каждый есть все. И все субъективно. Оказывается, Люцифер вовсе не его тюремный надзиратель. Он — его сокамерник. Замкнутая сущность, которая старше Солнца и так же ярко горит. И Сэм никого не винит в том, что его кожа покрылась волдырями. Он сделал то, что должен был сделать. Люцифер делает то, что должен делать. А Бог ничего не делает, чтобы спасти их обоих, вот что делает Бог. Что есть, то есть. Кстати, о Солнце: через несколько лет после появления зеленой птицы Сэм заставил его восходить и садиться по своему желанию. А потом он создал ночь, украсил небо звездами, лунами и иногда северными сияниями. Это было и остается прекрасным, а Люцифер был и остается таким чертовски гордым за него, что у Сэма бабочки в животе. Сэм помнит долгие ночи, проведенные исключительно на полу, когда они с Люцифером склонялись над белой доской, создавая созвездия. Он помнит, как несколько раз Люцифер касался его лба, и Сэм видел, как рождается звезда. Он помнит, как чувствовал себя богом. Он помнит, как сила и творение струились с кончиков его пальцев в атомы, окружавшие их, формируя их в образ, который он только что придумал за закрытыми веками. А потом было время. Циклы день/ночь составляли недели, а недели — месяцы, и Сэм сидел, скрестив ноги, у ног Люцифера и заполнял таблицы 7*6. — Ты основываешь свои месяцы на лунных циклах, а это григорианский календарь, Сэмми. — И что? — Просто говорю, приятель; это чертовски возмутительно. — Ну да. Видимо, эта версия Земли плоская. Мы — центр вселенной, и мы ничего не вращаем. Так что если это не возмутит тебя настолько, что ты прямо сейчас раздробишь мне костяшки пальцев, заткнись и дай мне сосредоточиться. — Хм. Тогда после того, как ты закончишь. — Не хотелось бы. Но если ты настаиваешь, могу я записать это в календарь на пять часов вечера? Это заставило Люцифера потешаться целую минуту. В пять часов вечера костяшки пальцев не были раздроблены. — Эй, Люцифер, мы должны начать первый год с понедельника или субботы? — Пусть это будет среда. — Хорошо. Сегодня среда, первое января. Счастливого нового года! Так что Сэм познал магию, гармонию и спокойные мгновения неразбавленной радости. Было странно, когда он впервые рассмешил Люцифера. Еще более странно, когда Люцифер впервые рассмешил его. Это был искренний, беззаботный и чистый смех, в котором не было ни капли презрения или горечи, проглядывающих по краям. Тогда Сэм задумался, есть ли смысл держать обиду. Ведь прошло уже слишком много лет, и он с трудом может вспомнить, почему, ну почему он все время был так чертовски зол. Но Сэм также знает, что такое страдание. У него было 10 000 часов отшлифованного необходимого опыта, а затем еще несколько, чтобы по-настоящему овладеть им. Он может писать об этом статьи. И даже написал одну на гребаном енохианском, с тех пор как Люцифер стал его учить. Потому что стар и ему так, так скучно, и он не мучает со злым умыслом; он просто любит играть. Небесная мощь, энергия и ярость, самодовольная гордыня и проступки, совершенные эоны лет назад и никогда не забытые, навсегда запертые в тюремной камере. В тюремной камере, в которую Сэм снова бросил его. А когда дьявол немного сходит с ума, он становится жестоким. Когда Светоносный чувствует, что его не понимают, он тоже становится жестоким. Потому что Люцифер так и не научился общаться так, чтобы это не касалось крови, ужаса и игр разума, которые наносят шрамы на душу и не исцеляются. Иногда Сэм думает, что, возможно, он должен ему отдушину, визги, мольбы и полный хаос, который постигает человеческое тело, когда оно выведено за пределы смерти и все еще дышит. И если быть время от времени грушей для битья поврежденного и столь же клаустрофобного падшего ангела — это цена, которую нужно платить, если нести на себе груз вечно обостренного нарциссизма помогает сохранить мир, Сэм думает, что может понять это побуждение. Ему это ни капельки не нравится, но он понимает. Главным событием послеянварской эпохи становится отдых на природе. Люцифер вытаскивает их из комнаты в долину. И этот вид Сэм знает наизусть. Этот вид Сэм изучал, проектировал, создавал. И все же оказаться посреди него — это нечто потустороннее. В первый раз, когда Люцифер вывел его, Сэм был настолько ошеломлен простором и необъятностью, что разрыдался. Он не мог остановиться и рыдал от восторга, глядя на звезды, приседая на землю, проводя дрожащими от восхищения пальцами по траве, задыхаясь и захлебываясь, словно само прикосновение было ни чем иным, как колдовством. И во многом так оно и было. Но теперь Сэм стал спокойнее; он привык к природе, красоте и долгим безмятежным прогулкам под луной. К лепесткам роз и ароматам, к часам и часам созерцания звезд и разговоров. И он никогда не принимает это как должное. Когда Люцифер спускает их обоих вниз, уже рассвело. Небо переливается всеми оттенками индиго и оранжевого, и от этого захватывает дух, а птицы вот-вот начнут свой утренний хор. Сегодня они просто сидят посреди долины, любуясь восходом солнца и разговаривая. Сэм уже снял ботинки и трется подошвами босых ног о шершавую свежесть земли под ним. В этом ощущении есть простое удовольствие, которое он учится ценить заново. Сэм критически осматривает горизонт взглядом архитектора, сканирующего еще не законченный проект, видя потенциал в каждом уголке: — Мы должны сделать пруд. Мне нужно больше пространства. Можем ли мы получить больше пространства? — Да. — Люцифер, ты когда-нибудь плавал? Люцифер поджал губы: — Один раз. Мне не понравилось. Ощущение как от полета, только тяжелее. Сэм пытается представить себе архангела, который проводит тест нового океана, крылья, благодать и девственную, еще не исследованную планету. Он думает, что это могло бы быть очаровательно, с удовольствием перенес бы мысленный образ на холст, если бы он вообще умел рисовать. Если сущность ангела можно уловить, отобразить и сохранить в процессе достоверность. — Я скучаю по плаванию. Если я сделаю пруд, ты позволишь мне поплавать? Люцифер сужает глаза, обдумывая перспективу, и Сэм знает этот взгляд, знает, как можно использовать и злоупотребить каждым привнесенным элементом, и он не возражает, если Люцифер утопит его, если он также позволит ему иногда плавать. В итоге он получает утвердительный гул. — Да, Сэмми, я дам тебе поплавать. Сэм весь — улыбки и благочестие, на его лице застыло спокойное выражение, пока он анализирует размеры и пейзаж. Физика и геология не являются стандартными характеристиками и должны быть учтены при проектировании. Если он создаст пруд на дальнем западе, ему придется продумать отражения, углы, глубину, края, где вода встречается с зеленью. Иначе это будет выглядеть просто неправильно. Если это не абсолютно идеально, то усиливается чувство неверия. А Сэм не может этого допустить. Он поворачивается к Люциферу и рисует в воздухе между ними пустые экспериментальные геометрические фигуры. — Не сегодня, но тогда ты поплаваешь со мной? Если ты будешь просто сидеть на берегу и смотреть, это будет немного жутковато. — Твои приоритеты — десять уровней ебанутости, Сэм Винчестер. — А в твоем исполнении — десять уровней «ой». Люцифер качает головой, как будто непринужденная дерзость одновременно вызывает недоверие и обескураживает. Кривая ухмылка задерживается на лице, и он не пытается ее скрыть, когда бормочет: — Сначала сделай пруд, а потом мы, конечно, обсудим погружение в Ад нагишом. — Вообще-то я хотел тебя кое о чем спросить. — Спрашивай. — Итак, я знаю, что все это: день и ночь, время и природа, я знаю, что все это иллюзия для моего блага. Но я вижу их и чувствую, и они… реальны для меня. А для тебя? Когда ты сейчас оглядываешься вокруг, видишь ли ты то, что вижу я? Люцифер моргает один раз, мимолетная тень чего-то тяжелого и неприятного оставляет его позу немного скованной: — Возможно, ты не хочешь знать ответ на этот вопрос, приятель. Сэм мягко возражает: — Хочу. Скажи мне. — Я вижу то, что видишь ты, да. Но я также вижу и дальше. Долину, космос, комнату, хрупкий прозрачный слой поверх ничего. Я вижу темноту, сущность клетки, таящуюся между трещинами. Я вижу Ад на заднем плане. — Всегда? — Всегда, Сэмми. Сэм беспокойно ёрзает на месте, сжимая и разжимая кулак вокруг земли и сломанных веток. В нем укоренилась память о том, что такое темнота — основа и единственный компонент клетки. Твердое ничто, которое когда-то просочилось в него, парализовало, пожирало его рассудок по кусочкам. И Люцифер уже более века не снимает защитный щит, что не дает Сэму увидеть, почувствовать, чем на самом деле является клетка. Но сама тема по-прежнему вызывает настолько первобытную панику, что выбивает из легких Сэма воздух, разум и приличия. И на секунду горизонт глючит. — Сэм? — Гм… — Не давай ход этой мысли. Ты здесь. Ты в порядке. Нет повода для беспокойства, и не заставляй меня давать его тебе. Люциферу не особенно нравится страх, который он не провоцировал намеренно. Сэм знает это, знает, что паническая атака, которую Люцифер не вызывал нарочно, — это паническая атака, которую он не потерпит и, скорее всего, накажет. Это не столь же эффективный метод, как держать в узде взбудораженные эмоции Сэма. Но, похоже, всегда приносит результат. Темнота может быть гораздо более жестокой, чем то, что Люцифер когда-либо мог с ним сделать, но темноты на самом деле здесь нет; а Люцифер есть. Так что Сэм покусал губы и оттолкнул бурю вниз, вниз, вниз. — Извини, эм, я… я знаю, я в порядке. Просто… как, блядь, к этому привыкнуть? — Привыкание к этому разрушило бы цель вечного наказания, не так ли? Сэм цокает, вдыхая с настойчивостью, которую он все еще пытается перевести во что-то менее явное. Его взгляд метался влево и вправо, расфокусированный и смятенный. И он понимает, вне всяких сомнений, что эта клетка предназначена исключительно и главным образом для дьявола. Она может уничтожить само сознание человека, но Люцифер смог, может, сможет выжить и выстоять в ней. И все же непостижимо, что она всегда рядом с ним, что никакие иллюзии, никакие миры грез не могут ее отгородить. Люцифер всегда рядом, и Сэму чертовски жаль. — Ты никогда не говорил мне. Почему ты никогда не говорил мне? Разочарование в этом вопросе знакомо на внутреннем уровне. Воспоминания, которые Люцифер время от времени воспроизводит ему о Дине, всегда счастливые. Но где-то в глубине души, как старая привычка или вторая натура, Сэм помнит все те разговоры. Споры о хранимых секретах и агрессивное «Я в порядке», призванное оборвать длинную историю. И Сэм не уверен, почему он проводит это сравнение именно сейчас, или чего пытается добиться его мозг, соотнося это с его ощущениями. Собственная участь Люцифера в Аду — это не то, что он подробно обсуждает, если вообще обсуждает. Сэм до сих пор понятия не имеет, что происходит за дверью его запертой комнаты, когда Люцифера нет рядом с ним. И судя по новым данным, выяснить это может быть не так уж приятно. Люцифер весь — непринужденное отстранение и законченность. Он в порядке, и здесь не о чем говорить или сетовать. Он фыркает чуть более агрессивно, чем тот, кто правда в порядке, и пожимает плечами. — Эх, Сэмми, я и вполовину не такой нытик, каким должен быть. А теперь, я ценю твой солидарный ужас, но брось это. — Конечно, ладно, извини. Но Сэм не может просто «бросить это», потому что его грудь сжимается с каждой секундой, и что-то напряженное и требовательное скручивается в его внутренностях. А мужчина рядом с ним снова спокоен и собран, и какие бы муки он ни испытывал, он ни разу не показал этого. Сэм сглатывает и молча наблюдает за ним. Холодный, непроницаемый, с острыми краями, безрассудным стоицизмом и жалящими улыбками. Как будто все страдания, которые когда-либо выпадали на его долю, — это то, чем он может питаться, накапливать обиду и выплескивать ее в случайных приступах зверства. Сэм понимает это стремление. Внутреннее разрушение превращается в оружие, и им размахивают с остервенением. Он понимает, и от этого у него болит сердце. — А вот и Солнце, — безмятежно бормочет Люцифер. — Блестящая работа над облаками и цветовой гаммой, к слову. Сэм проводит обеими руками по своим волосам, позволяя им на мгновение задержаться на затылке. Тяжелый липкий груз, так и тянет вмешаться, что-то сделать, изменить ситуацию. Он легко отвечает, неуловимая полуидея отвлекает его: — Ты показал мне реальную модель, а я просто скопировал ее. — Прими гребаный комплимент, черт возьми. Сэм мягко улыбается. Небо становится нежно-голубым и белым, в воздухе все еще висят вкрапления красно-фиолетового. Он вдыхает его, потому что в этом виде есть что-то светлое и доброе, есть устойчивость к реальности, за монополизацию которой Сэм почти чувствует себя виноватым. Все, что он создал, а также способность создавать это, — дар, за который он не знает, как отплатить. И в этом есть благодарность, которая гложет его, требует искупления и взаимности. — Эй, ты можешь закрыть глаза, или как там это называется, чтобы не видеть, что я сейчас делаю? Хотя бы на двадцать секунд? Слова беспрепятственно вылетают изо рта Сэма, а мысль все еще формируется, крутится и видоизменяется в его затылке. Люцифер вскидывает бровь с любопытством и предвкушением: — Что ты готовишь, Сэмми? — Просто сделай. Пожалуйста? — Хорошо. Люцифер демонстративно закрывает глаза, балансируя локтями на согнутых коленях: — Раз Миссисипи. Два… В этом нет никакой определенности, никакой логики, просто порыв с неоднозначными мотивами. В последнее время Сэм часто действует импульсивно, но только в пределах границ, которые он научился определять и не нарушать. Он не уверен, является ли это побочным эффектом свободы, сопутствующей творчеству, или же часть его мозга слишком зажарена, чтобы переосмысливать действия, не продуманные и не проанализированные за него. Как бы там ни было, он не может точно определить, почему или с какой целью. Он просто делает. И Люцифер уже на девятнадцати, когда Сэм говорит ему, что теперь он может смотреть. Люцифер смотрит вперед, медленно поднимая глаза, осматривая окружающую обстановку. Где-то к северо-востоку от восходящего Солнца, где двадцать секунд назад не было ничего, кроме атмосферы, светится маленькое яркое космическое тело. Круглое и сияющее, ошеломляющее и магнетическое. На мгновение все затихает. Слишком затихает. Птицы перестают петь, и Сэм слышит собственное дыхание. — Сэм, что это? — Ты знаешь, что. Люцифер произносит это слово так, словно слоги причиняют боль: — Венера. Сэм медленно кивает, маленькая напряженная улыбка застыла в уголках его губ. Он переводит взгляд на мужчину рядом с ним, чувствуя в себе предвкушение, неуверенность и желание. Он объясняет нервными неуверенными фразами. — Считай это данью уважения. Утренняя звезда. То, на чем ты сможешь сосредоточиться, когда Ад за кулисами станет слишком удушливым. Что-то, на чем я смогу сосредоточиться, когда тебя здесь нет. Его речь сбивается в конце, громкость все ниже и ниже, пока не становится едва слышным шепотом. Потому что рука Люцифера сильно, слишком крепко сжимает его бедро, и это больно, но не недобро. Сэм видит, как что-то дрогнуло, слышит, как в груди что-то сжалось, и эти небольшие физические сигналы выражают больше эмоций, чем Сэм когда-либо мог видеть. Люцифер неподвижен и безмолвен, взгляд прикован к светящейся массе в небе, блеск и великолепие отражаются в синеве его глаз. Он размыкает губы, словно не может, не в силах вынести этого, и чуть крепче сжимает пальцы вокруг чувствительной плоти, и Сэм стонет, но не отстраняется. Это не кажется мстительным, совсем нет; это похоже на то, что ему нужно за что-то ухватиться. — Почему? Сэм не думает и не рационализирует, и зачастую он действительно, действительно не хочет это делать. Он серьезно отвечает. — Не знаю. Чувствую себя чертовски ненормальным, но я… я просто хочу облегчить твое существование. Тот же мечтательный завороженный взгляд возвращается к Сэму, стремительный и пронзительный. И Люцифер смотрит на него так, словно хочет, нуждается в том, чтобы увидеть сквозь его череп, но не может. Намеки на красное мерцают там и сям, но никогда по-настоящему не угасают. И это должно быть чертовски пугающе, но это не так. Потому что кулак Люцифера может сжимать пойманную плоть слишком сильно, пока вены не лопнут от давления, но ничего, ничего в этом нет угрожающего. Люцифер потихоньку разворачивается. И волны всего мягкого, светлого и нежного вливаются в рецепторы Сэма, в каждый уголок каждого атома, из которого он состоит. Сэм может поклясться, что зелень долины стала зеленее, а солнце теплее, и он чувствует запахи цветов, видит музыку и слышит Небеса. А мужчина в нескольких дюймах от него — чистый, мать его, свет. Волна нежности, настойчивая и переполняющая, просачивается в самое существо Люцифера. Сэм знает это, потому что чувствует. Он чувствует, как пульсирует благодать, окутывающая его душу. Сущность ангела, прежде всегда беснующийся холодный огонь, прежде почти всегда беспокойство, резкость и шипы, теперь мягкая. Бархат и покой. И у Сэма нет ничего, ничего за весь его долгий и богатый событиями человеческий опыт, с чем можно было бы это сравнить. Не то чтобы ему нужно было объяснять. Не то чтобы слов было достаточно. — Я чувствую тебя. Все, что чувствуешь ты, чувствую и я. Сэм дышит, и звуки цепляются за его нижнюю губу, а потом он смотрит, как они уплывают. А Люцифер улыбается. Отчего-то так скорбно и радостно. Он носит эту эмоцию как личность, живую и великолепную. — Я знаю. И Сэм не уверен, почему он думает о сказках на ночь, которые ему никогда не рассказывали, о замках, зверях и поцелуях, снимающих проклятия. И все, чего он хочет, это закрыть глаза и плыть по течению, раствориться из воображаемой оболочки своего тела, найти частички своей души, опутанные благодатью Люцифера, и стать ими. — Я хочу… я хочу больше. Сэм — это жадность, нужда и голод, духовный, внутренний и отчаянный. А Люцифер дает, дает гораздо больше, чем когда-либо берет. Щедрый и благосклонный, жестокий и разрушительно добрый. Теперь его обхватывают руки. Сильные человеческие руки. А потом — крылья, огромные, восхитительные, холодные и ласковые. Сэм не может их видеть, потому что все, что он видит, все, что он есть, — это свет. Но он чувствует, как они настойчиво касаются его кожи, сдавливают его, окутывают его трепетом, блаженством и экстазом. И Сэм стонет, громко и бесстыдно, и прижимается всем телом ближе, теснее и крепче, до боли. Ни один дюйм его тела не покрыт поцелуями, теплый язык прочерчивает линии наслаждения в самой его душе. Он не может дышать. Он не может думать. Он не может связать двух слов, потому что все, что он хочет крикнуть, — это поглоти меня, и он извивается, дрожит и хватается за божественную массу, окутывающую его, сочащуюся энергией, благодатью, силой и любовью. И Сэмом движет безумное желание вобрать в себя все это, прильнуть изголодавшимися губами к чистой материи и впитать в себя все хорошее и все порочное. Это так сладко, нежно и метафизически, и это охуенно губит его. — Сэмми… — Люцифер, больше, больше, больше… Сэм хочет растаять. Хочет разбиться на части и существовать во фрагментах. Сознанием, тронутым светом и славой на все грядущие вечности. И вот руки над ним, вокруг него, внутри него, разворачивая его, вкладывая доброту и наслаждение в плоть, которая забыла, как должна чувствовать, когда ее любят. И он всасывает, ощущая щекотку в горле, заставляя все вокруг трепетать, дрожать и взрываться красками, песнями и чувствами. Это сокрушительно, эфирно, раскалывает его и наполняет. Он стонет, словно умирает, будто те мимолетные секунды, когда он не наполнен историей, электричеством, чем-то древним, возвышенным и прекрасным, убивают его. Он складывается вокруг всего, что есть Люцифер, и держится крепко, задыхаясь и всхлипывая, смеясь и захлебываясь, хватаясь за рубашку, волосы, член, крылья, благодать и проклятие. Вся вселенная бьется в его груди, глубокая и вечная. Он вкушает Землю, Небеса и Ад, каждую иллюзию и каждую истину. И он чувствует себя сломанным и совершенным, обожаемым и святым. Он все еще не может дышать, но ему это и не нужно. — Сэмми, сейчас я тебя разгружу. Сэм слышит голос, понимает слова и наклоняется к ним. Он хочет только одного — не спать и питаться безумием этого слияния, большого взрыва, рождающего звезды и жизнь в его жилах, но этого никогда не достаточно, этого слишком много, и он хочет гораздо большего. Но голос говорит то, что говорит. Это простой факт, не требующий ни аргументов, ни сопротивления. И сама эта простота заземляет. Мир постепенно вырисовывается, краски ложатся на свои места. Сэму приходится несколько раз моргнуть, прежде чем его размытое зрение выравнивается и стабилизируется. И вот оно. Солнце в центре неба, раскинувшаяся долина и… Люцифер. Плотный и человекоподобный, улыбающийся, теплый и нежный. И Сэм не уверен, когда именно они переместились, чтобы расположиться вот так. Сидя лицом к лицу и обхватив друг друга ногами. Переплетенные, близкие и интимные. Но опять же, Сэм не уверен, какого черта только что произошло. Он знает только то, что с ним случилась самая замечательная вещь, которая когда-либо случалась, и что он все еще под кайфом от химикатов счастья и нисколько не возражает против такой близости. — Мы только что… занимались сексом? Мы только что занимались любовью? Сэм спрашивает, подозрительно оглядывая себя, полностью одетого и чистого. Ни капли пота или любой другой телесной жидкости, если уж на то пошло. И Люцифер притягивает его голову ближе, обхватывает его лицо, пальцами слегка почесывая виски. — Хм. Сложный вопрос. Сэм хихикает, невероятно беспечно и смело, в экстазе: — Ощущения были как от тысячи оргазмов. — Что ж, не за что. — Я думаю, э-э… Я думаю, твоя благодать была в моей душе. Я думаю, на секунду мы были почти единым целым. Игривое подмигивание, затем: — Один из способов выразить это. Сэм снова хихикает, на этот раз неловко. Он выпрямляется и вдыхает. Он ходит по воздуху, и ничто в этом не кажется странным или особенно тревожным. Может быть, последнее — немного, но не настолько, чтобы принимать во внимание. Его мучает любопытство: почему. Его маленький акт доброты вознагражден в десятикратном размере. Почему? — Что бы это ни было, Люцифер, чем я это заслужил? Люцифер задумчиво мычит, проводит большим пальцем по выбившейся пряди волос, медленно, со снисходительной страстью. — Ты сидел прямо здесь, вся нежность и тепло для меня. И это действительно облегчило мое существование. Сэм молча смотрит на него, впитывая все. Легкое беглое одобрение, капельки радости в уголках его глаз, тоскливую грань его улыбки. Все это. И грудь Сэма так полна. Так полна. И эта открытость, эта интимная прозрачность — первая в своем роде. Сэм не знает, как к этому относиться. И все же он решается, с библейской доблестью и осторожными шагами. — Вчера, когда ты вскрыл меня и сжег мое сердце, ты тоже горел. — Я всегда горю. — А причинять мне боль помогает? И, возможно, часть Сэма жаждет ответа «да». Та часть, которой нужно, чтобы боль и жестокость имели цель и оправдание. Часть, которая хочет очеловечить и оправдать дьявола, простить его за все, что было и что будет, и чтобы это прощение имело смысл. Люцифер наклоняет голову в ответ на этот вопрос, весь такой беззастенчиво честный, полный великодушия и привязанности. — Нет. Хотя это хорошее отвлечение. Но сегодня я не буду делать тебе больно. Я не причиню тебе боли целую неделю. Сэм смеется до слез. Потому что это ужасная новость, но она же и отличная. А Люцифер ужасен и прекрасен, и он такой, какой есть. — Спасибо. Я очень благодарен, за все. Я просто хочу, чтобы ты знал: я сделал Венеру не для того, чтобы воззвать к твоему тщеславию или купить себе милосердие. Я обещаю. Люцифер целует его так, будто одно лишь предположение об обратном может сокрушить его. — О, я знаю, Сэмми. Мой мальчик-король. Это разбивает мне сердце.