Патология

Это пятнадцать тысяч двухсотый день в Аду. И Сэм Винчестер умирает от голода. — Сэмми, ты идешь? Завтрак готов! Дин готовит блины. Нарезанная клубника, кленовый сироп, взбитые сливки и как минимум три вида шоколадных посыпок. Это немного (сильно) перебор, что-то горько-сладкое и избыточное. Свежевымешанное тесто пахнет как извинения, которые никогда не нужно было приносить; Дин, с ухмылкой замешивающий его, весь стойкий и праздничный, пахнет домом. И Сэм улыбается, несмотря ни на что. Все это нереально. Шестнадцатилетний Дин, пытающийся компенсировать забытый день рождения и очень неприятную ссору с отцом, ненастоящий. Разбросанные украденные из магазина ингредиенты, грязная кухонька в мотеле и голос старшего брата, все это преувеличенное веселье и изрядная доля хождения на цыпочках вокруг слона в комнате? Знакомо, да, даже приятно, но нереально. По крайней мере, не так реально, как гравитация под ногами Сэма, приковывающая их к половицам, которые, словно магниты, не дают ему пошевелиться. Не так реально, как мучительное сжатие в его внутренностях, туго и медленно скручивающихся, вопящих, потому что он голоден, а он не должен быть голоден в Аду, и он не может, хоть убей, вспомнить, что он сделал, чтобы это заслужить. Это не так реально, как то, что Люцифер не открывает дверь, а Сэм стучит, стучит, вопит, кричит и умоляет уже сколько, месяц? Еда на столе нереальна. Дин нереален. У тебя галлюцинации, потому что ты умираешь от голода. Он все равно пытается дотащить себя до стула. Его тело тяжелое и ноющее, и каждое движение съедает энергию, которой у него нет в запасе. Единственное стоящее усилие должно быть потрачено на стук, но Сэм хочет блинов. Хочет очень короткого ложного обещания хоть какой-то передышки, потому что все остальное — просто лишения. — Ладно, именинник, что скажешь? Дин смотрит на него большими ожидающими глазами. Сэм старается не обращать внимания на то, как размыто его лицо, как черты то сходятся, то размываются, превращаясь в версии Дина гораздо более взрослые и гораздо менее снисходительные. Он устремляет взгляд на свою тарелку, чтобы дать своему ненастоящему брату одобрение, которого он заслуживает, потому что на самом деле тот очень приличный повар, и он просто любит его, любит так сильно. — Это восхитительно, Дин, вкуснятина! Он шепчет слова сквозь стиснутые зубы. Его горло сжимается вокруг пустоты. Вилка, которую он жует, на вкус как воздух и безумие. А Дин выглядит очень довольным собой. — Он одумается, Сэмми. Ты это знаешь, я это знаю. Он считает тебя упрямым маленьким засранцем, но он любит тебя. Сэм знает, что Дин говорит об отце. Джон Винчестер уехал в глушь заниматься бог знает чем и бросает трубку каждый раз, когда Сэм звонит. Сэм не может вспомнить, чем он это заслужил. Не помнит почти ничего, но ему жаль. Ему очень жаль, и он собирается исправиться. — Но он всегда приходит, когда я зову, Дин. Всегда. А что, если нет? Что, если он никогда не вернется? Что, если… — Что, если я здесь один, Дин? Мне страшно… боже, я до смерти напуган. Я так голоден. Мне так чертовски страшно. Дин сейчас готовит пасту на старой плите Бобби. И он вздыхает, усталый, раздраженный и недовольный. Пахнет чесноком, розмарином и разочарованием. И Сэм не может вспомнить, всегда ли в том, как Дин держит себя, была какая-то отягощенность, крест, который он никогда не хотел нести и от которого никогда не откажется. А Сэм ничего не делал, с самого младенчества, с тех пор, как ему суждено было родиться, кроме как усугублял этот груз. Груды неудач и лаж, а Сэм — семейный урод, всегда нуждающийся в исправлении, всегда нуждающийся в спасении. Что-то, что нужно опекать, контролировать и держать под неусыпным оком. — Господи, блядь, боже, чувак, ты до чертиков мелодраматичен. Ну и что, что ты один, у тебя есть я. — Дин, мне нужно… Моя голова меня убивает. — Надо выяснить, где ты тааак сильно облажался, чтобы заработать себе творческий отпуск с голодом и молчаливым отказом в лечении, а? Сэм пытается думать, пытается вспомнить время до того, как начались спазмы, до того, как Люцифер перестал наведываться к нему, и его мозг начал выдавать полуискаженные воспоминания о прошлой жизни, в которой его тоже наказывали. Но ни одна мысль не формируется до конца, а черная дыра в его желудке — это постоянное гнетущее ощущение, высасывающее все попытки рационального мышления. И, по логике вещей, он должен быть на той фазе голодания, когда уже не больно. Где только галлюцинации, эйфория и постепенное отключение организма, встречающего смерть с распростертыми объятиями. Но ни смерть, ни разумная биология не являются активными факторами в этом уравнении. Это просто пытка, методичная и преднамеренная, где его сознание подвешено в постоянном состоянии голода и околоделирия, никогда не ухудшаясь до коматоза, никогда не улучшаясь до нормы. В систематическом, контролируемом характере боли есть небольшое нездоровое утешение. Это значит, что он все еще здесь. Это значит, что есть миллион и один способ страдать, и у Люцифера, похоже, никогда не иссякнут идеи. Потому что если все это испытание не является каким-то неоднозначным садистским уроком, если это не просто жестокость ради жестокости, если Люцифер не дергает его за ниточки и не заставляет его тело чувствовать то, что оно не должно, ведь его даже не существует в этом мире, Сэм думает, что он может исчезнуть. Может просто рассыпаться и потерять рассудок. — Пожалуйста, перестань готовить, Дин. — Через час мы отправляемся в дорогу, Сэмми. Тебе нужно поесть. — Ты пытаешься спасти меня, и я… я понимаю, и я ценю это больше, чем ты когда-либо узнаешь, и я люблю тебя… но меня уже не спасти, Дин. Здесь нет гребаной дороги. Просто… Дин, пожалуйста, прошу тебя. Перестань. Готовить. Но Дин жарит яичницу. На столе вегетарианский бургер. Дин жарит стейк на гриле. Дин нарезает помидоры для салата. Дин измельчает мясо для спагетти. Дин печет ему долбаный торт на выпускной. Дин не прекращает попыток, а Сэм бьется головой о запертую дверь и кричит, как маньяк. Когда спустя несколько часов дверь открывается, Сэм уже почти готов убить кого-нибудь и съесть. Но здесь никого нет. Все затянуто дымом. Сэму требуется несколько секунд, чтобы зафиксировать скрип, уловить едва заметное изменение в воздухе вокруг него. Он скорчился на полу, слишком истощенный, чтобы даже пошевелиться, но Люцифер здесь, и фигура за облаком слез — отрада для воспаленных глаз, разгоняющая кровь в жилах. И Сэм наконец-то может нормально дышать. — Ты здесь… Люцифер опускается на колени, чтобы сесть рядом с ним, весь ангельский и спасительный, осторожно притягивая его голову к себе и укладывая на колени. И холодные кончики пальцев на его лице, в волосах, на скулах — это все, что ему нужно. Спустя тысячу лет, даже если больше к Сэму никогда не прикоснутся вот так, он все равно узнает его вслепую. — Я здесь, Сэмми. И ладонь Люцифера прижимается к его грудной клетке, проводя линии вдоль выступающих костей вплоть до мышц живота, которые слабо вздрагивают от прикосновения. Анализирующие ласки, любопытные и завороженные. Сэм бормочет со слабой настойчивостью последних слов на смертном одре: — Накорми меня… Рука ложится на его сдутый живот утешительной тяжестью на фоне пустоты. — Нет. Ты скучал по мне? Это может быть и риторическим вопросом. Сэм не помнит ни одного момента, когда бы он не скучал по нему и не чувствовал это всем своим существом. Это даже не эмоция; это физическая жажда, которая превосходит разум. Сэм думает о демонской крови, зависимости и нужде, нужде, нужде. Он моргает, и одна слезинка скатывается, и он шепчет, с жаром, искренне и стыдливо: — Да. В противоположном углу комнаты Дин прислонился к кухонному острову, выбрасывая коробку китайской еды. Он выглядит озадаченным, как будто только что увидел монстра, как будто ему не терпится раздавить эту мерзость, сжечь и закопать ее останки. Сэм отводит глаза. Но не раньше, чем Люцифер поймает его взгляд и проследит. И наступает момент тишины, когда Сэм молится всем, кто его слышит, чтобы фантом его брата, замысловатый плод разлагающегося разума, был личным. Чтобы Люцифер не увидел отвращения на лице Дина. Это длится недолго. — Оу. Большой братец составил тебе компанию? Его безумие должно быть где-то между смешным и жалким, но в вопросе нет издевки. Сэм ожидал многого, и его смутил намек на искреннее участие, брошенный ему в лицо. Он все же отвечает поспешно, почти извиняясь: — У меня галлюцинации. Я не могу… не могу заставить их прекратиться. Люцифер сочувственно мычит: — Твоя галлюцинация выглядит довольно осуждающе, м? Сэм одним резким движением поднимается с колен Люцифера. Внезапно он становится слишком уязвимым, чтобы выдержать прикосновение, и пристальный взгляд Дина жжет, а признание этого жжет в три раза сильнее. Движение излишне резкое, и в голове роится боль, острая и тяжелая, словно ему выкалывают глаза. Он сжимает руки в кулаки и выдыхает, выдавливая из себя слова, словно выплакивая. — Заставь его уйти. Люцифер, ты обещал. Обещал. Только счастливые воспоминания, когда дело касается Дина. Давным-давно Люцифер обещал, сразу после того, как впервые спроецировал воспоминание о Дине на бесконечную белизну снаружи и провел Сэма за руку через него: только счастливые воспоминания, когда речь идет о Дине. Только лучшие из лучших: солнечные утра и звездные ночи, долгие дорожные путешествия с братом, готовым умереть и убить за него. Только пиво и пирог, глупые шутки и дурацкие детские шалости. Это награда и доброта, и память о Дине остается чистой, никогда не будет инструментом, чтобы ткнуть его в больное место, никогда не будет извращена и использована против него. Потому что меньшее было бы низостью. Потому что Люциферу не нужно манипулировать тем, что реально, или калечить то, что прекрасно. Потому что если Сэм и придет к каким-то выводам здесь, они не будут основаны на лжи и искажениях. Сэму дано лучшее от Дина, лучшее и худшее от Люцифера и все время во всей вечности, чтобы сформировать свой мир, найти свою правду, вынести вердикт и жить с ним. И Сэм это знает, знает, что эту версию Дина нельзя свалить на Люцифера. Это все он. Каждое обвинение в глазах Дина — его собственная вина. Полное отвращение на лице Дина — его собственный стыд. Люцифер оправданно оскорбляется, поднимает бровь и поджимает губы, плотно и безрадостно: — Ах, я никогда не нарушал этого обещания, Сэм. Воспоминания, которые я даю тебе о твоем брате, — это мой дар. Боль, которую ты причиняешь себе, ты должен пережить сам. Ты бы предпочел, чтобы было по-другому? Сэм знает, что он может попросить об этом, и это будет сделано. Привилегия, проклятие и скользкая дорожка. Если он отдаст и это, автономию своих кошмаров, то этим дело не ограничится. Он выдыхает «нет». Люцифер тянется к нему сзади и нежно поглаживает его по затылку. В его голосе звучит почти сожаление. — Свобода воли во всей ее красе, Сэмми. Я не изменю твою реальность до неузнаваемости и не стану указывать твоему разуму, что думать и что создавать. Это все ты, приятель. Твои чувства, твои сожаления, твои демоны, твой выбор. Только ты, не марионетка, не жертва, не моя степфордская жена, которую нужно запрограммировать на мирные сны. Иногда Сэм не может воспринимать себя иначе как жертву. Это психическое состояние, которое, хотя и жалит, но также предлагает отпущение грехов. Думать о себе как о пассивном существе, не имеющем никакой самостоятельности, погребенном под горой стокгольмского синдрома и еще десяти расстройств, которые он не может назвать, и освобожденном от всякой вины. Это настолько окончательное оправдание, что оно успокаивает. Если им манипулируют при принятии любого решения, а каждая эмоция — продукт тщательно продуманной уловки, значит, он не виноват, и Дин не должен смотреть с таким отвращением. Не должен кривиться, будто падение его младшего брата в Аду позорит саму его личность. Это ментальная гимнастика, которую Люцифер находит оскорбительной и редуктивной для них обоих. И Сэм спорил на эту тему раньше, часто и долго, бросал проклятия, защищался и оправдывался, направо и налево и повсюду. Ты меня так основательно затрахал, что я себя не узнаю. И все же в глубине души Сэм верит ему. Пройдя через стадию само-сохранения, он выбрал это. Искать утешения у врага. Все, что угодно, кроме одиночества, небытия и душераздирающей боли в самой глубине души, когда Люцифера нет рядом. Все остальное, любая форма подчинения — это побочный ущерб. Потому что Люцифер, ничего с ним не делающий, всегда намного хуже, чем Люцифер, делающий с ним все. Все сводится к тому, что Сэм предпочитает — жалость или осуждение. Его выбор, его вина. Все он, все Сэм. Он бросает скорбный взгляд на брата в знак невысказанного извинения и говорит Люциферу, горько и измученно: — Ты прав. Мне жаль. — Когда будешь готов обсудить, почему твой мозг придумывает версию твоего брата, который смотрит на тебя, как на отброса Земли, дай мне знать. И мы поговорим. Сэм издает тихий изумленный смешок, щипая себя за переносицу и пытаясь просто выдохнуть напряжение и обиду: — Люцифер, ты морил меня голодом несколько недель, а теперь предлагаешь что-то вроде бесплатной терапии, чтобы поработать над моей самооценкой. Я, э… я, блядь, понятия не имею, что сказать. Люцифер улыбается, уголки его губ подрагивают от легкого веселья: — О нет, Сэмми. Это Ад. Мы здесь не занимаемся терапией; мы несем ответственность. Иногда Сэм ненавидит себя так сильно, что благодарен за пытки. Иногда он думает, что может простить дьяволу все, потому что он все это заслужил. — Говоря о братьях и ответственности. Возможно, я был немного мелочным и лишил нас обоих семейного визита. Сэм вскидывает голову при этих словах, напрягая и фиксируя внимание. Он как раз собирался задать вопрос, когда его снова накрыло почти до потери сознания. Муки голода то приходят, то уходят, но когда они настигают, то наносят разрушительный удар по всему организму, и в течение бесконечных минут он едва выносит собственную кожу. Его тело дергается вперед, он валится на пол, левой рукой обхватывая собственный торс, и кричит в локоть правой. Он бьется в конвульсиях от спазмов, жестокие судороги скручивают его внутренности в узлы, отвратительные и очень голодные. Его желудок зло и требовательно переваривает сам себя, а Сэм не может регулировать подачу воздуха, не может обеспечить элементарное пропитание организму, который слишком долго без этого обходился. Жизнь — ужасная врожденная потребность, не подчиняющаяся воле, и Сэм просто хочет умереть. Он вонзает зубы в собственную плоть и плачет, как ребенок. — Люцифер… блять, пожалуйста… пожалуйста, останови это! Хуже всего, по иронии судьбы, то, что он знает, что никогда не будет сыт. Когда все закончится и Люцифер получит свое удовольствие, он просто выведет его из состояния голода. Он больше никогда не будет есть, и это нелепая иррациональная мысль, но она овладевает им с такой силой, что хочется плакать и плакать. Люцифер молча наблюдает за ним, улыбка исчезла, а выражение лица стало жестким. Он протягивает руку, раскрытую и приглашающую, и спокойно жестикулирует: — Подойди. Сэму так больно, что он не может ни думать, ни двигаться. Тёмная пустота внутри поглощает его. Злобный вакуумный эффект, втягивающий каждый орган и разрывающий сухожилия и мышцы. Это крадет его рассудок и затуманивает зрение. Он все равно ползет к голосу, преодолевая разделяющее их небольшое пространство, и падает в гостеприимные объятия. Люцифер притягивает его ближе и просто успокаивает. — Что болит? — Все. Пожалуйста. — Нет. — Люцифер, пожалуйста. — Нет. — Прости, прости, прости… — Что мы говорили о пустых извинениях, когда ты не знаешь, что сделал, и просто выбалтываешь то, что, по твоему мнению, я хочу услышать? — Пп-перестать относиться к тебе снисходительно. — Ну вот. — Что угодно, я сделаю все, что… — Шшш. Перетерпи. Это пройдет. Сэму хочется закричать, что это пройдет, да, и что то, что вместо этого останется, все равно будет чистой агонией. Сводящей с ума потребностью в горле, навязчивым скрежетанием зубами, постепенной атрофией и тем, как каждое слово и каждое физическое взаимодействие станет борьбой воли, медленной, трудоемкой и мучительной. И озноб, и тошнота, и изматывающие головные боли. И он терпит гораздо дольше, чем могут или должны терпеть люди, и он просто хочет пощады. Но самое страшное — это калечащие боли, и несколько минут он просто прижимается к Люциферу и стенает у него на груди, агрессивная дрожь пробегает по телу, а холодный пот пропитывает рубашку. И даже когда он чахнет, Сэм все еще крупнее в телосложении, шире, выше. И все же он такой маленький, уязвимый и отчаянный, и так плотно укутанный. Руки обхватывают его, как одеяло, защищая, оберегая и утешая. Люцифер держит, пока волны не утихнут и он не сможет подобрать слова. Тело Сэма беспомощно сползает в объятия, истощенное и пустое. Он больше не умоляет; он просто дышит. Сэм теперь так легко погружается в эту рутину. Уровень физической близости не только после и до, но и во время пыток. Люциферу, кажется, это нравится, потому что это честно. Потому что Сэм более открыт, менее сдержан, когда страдает. Он издает красивые звуки и слегка дрожит, и это довольно очаровательно. Передышка, в которой Сэм не может себе отказать, стала такой нормальной, такой ожидаемой, даже желанной, когда ее не дают безвозмездно. Иногда Сэм забывает ненавидеть это. Иногда ему не хватает чувства стыда. Иногда это самая естественная вещь в мире. Дин в углу не согласен. Это написано на его лице и вонзается кинжалами в грудь Сэма. Но он ничего не говорит, ничего не говорил с тех пор, как пришел Люцифер. И Сэм не уверен, то ли галлюцинация его брата оглушает его пассивно-агрессивным молчанием, то ли его мозг каким-то образом успокаивается, становится менее критичным и более добрым к себе, когда дьявол над ним издевается. Он с некоторым усилием отодвигается, но не отстраняется, вытирает слезы и пот с лица и сопит, пытаясь обрести голос. Он звучит хрипло и низко, покорным и смирившимся. — Ты сказал, э-э… что-то… что-то о семейном визите? Пальцы прочесывают его волосы, а Люцифер снова ведет дружелюбную беседу. — Да. Мой брат. Сэм на пару секунд замер с открытым ртом. Это не должно было быть таким уж большим сюрпризом, учитывая выбор слов, но, в свою защиту, он едва может мыслить здраво. — Михаил говорил с тобой? — Не так давно, да. Он хочет тебя увидеть. — Увидеть меня?! Почему Михаил хочет меня видеть? — Этого он не объяснил. Десятилетиями он едва признавал мое существование, а теперь хочет увидеть тебя. Это немного задело мои чувства, поэтому я отказался. Сильно задело его чувства. Сэм крепко прижат к бешено колотящемуся сердцу, и потому замечает. И есть небольшое удовольствие от осознания того факта, что Люциферу сейчас тоже больно. Он произносит осторожно, но в то же время с преувеличенной солидарностью: — Ну и козел. Люцифер коротко усмехается, опускает лицо, чтобы прошептать в копну волос: — Да. Но еще раз проявишь неуважение к моему брату, и я тебе устрою такое… Это не реальная угроза, по крайней мере, на данный момент. Сэм все равно принимает ее на веру: — Понял. Я буду хорошим. Ты говоришь так, будто собираешься передумать. Сэм слишком устал, слишком измотан, чтобы даже думать о беспокойстве. Если Михаил хочет возмездия, то он сильно запоздал. А Сэм был бы рад, если бы его избавили от страданий. Если Михаил хочет просто поговорить, единственная ставка Сэма в этом деле — его собственная плоть и кровь. Люцифер, кажется, размышляет об этом немного дольше, чем ему хотелось бы. А затем делает то, что случается так редко, раз в голубую луну, но неизменно заставляет сердце Сэма трепетать. Он спрашивает его мнение, не в игривой манере, когда это шутка на счет Сэма, не так, как когда он задает вопрос и ожидает образцового ответа. Ничего подобного. Он искренен, противоречив, неуверен. — Как ты думаешь, стоит ли? Сэм перебирает в голове семь вариантов ответа, шесть из которых — очевидные попытки успокоить, которые, если подумать, Люцифер увидит насквозь и не потерпит. Сэм останавливается на простой истине. — Я бы хотел увидеть Адама… — И я бы хотел этого для тебя. Но не мне решать. — Но если ты решишь, что мы встретимся с Михаилом, ты хотя бы спросишь его, пожалуйста? — Я дам ему знать, что он может привести плюс один, разумеется. Остальное — на его усмотрение. Я не трогаю то, что принадлежит ему. Он не трогает то, что принадлежит мне. И через несколько дней, когда Сэм не будет голоден до беспамятства, когда его мозговые функции заработают, он будет размышлять о том, насколько это полный пиздец, что упоминание о нем как о какой-то запретной собственности архангела так нейтрально упало на его уши и ничего в нем не пробудило. Но пока он просто пытается усмехнуться, терпит неудачу и вместо этого кашляет. — Э-э… Приятно знать, что мне не стоит беспокоиться о том, что меня покалечат. — Тебе действительно не стоит, если я не разрешу. — Если не считать желания убить друг друга, вы, ребята, кажетесь замечательными. Вышло гораздо менее саркастично, чем он хотел. Люцифер пропускает это мимо ушей, размышляя. Озабоченный своими собственными призраками. — Отнюдь, Сэмми, но мы не животные. — Тогда, думаю, мы должны пригласить их к себе. — Хорошо, приятель. Тогда мы их пригласим. Сэм чувствует себя так, будто его десять раз подряд сбил грузовик, раздавил и бросил умирать на обочине. Ему холодно и очень плохо, он постоянно на грани обморока, но никогда не может дойти до конца. И в то же время он вне себя от возбуждения. От волнения, которое выматывает его, но само по себе питает. Он оглядывается на Дина, сидящего на стойке, свесив ноги, и молча наблюдающего за происходящим. Он подталкивает руку Люцифера, спрашивая разрешения без необходимости озвучивать вопрос. И Люцифер согласно кивает. — Дин, ты пойдешь? У нас намечается семейное воссоединение. Дин поджимает губы, словно не в силах осознать, что это за херня, будто это будет худшая идея в истории идей, словно он предпочел бы сначала выколоть себе глаза. А потом он бормочет себе под нос, взволнованно и язвительно, и пахнет совсем как дома: — Очешуеть.