Патология

Это сорок шесть тысяч сто двадцать седьмой день в Аду. И Сэм Винчестер пристрастился к утоплению. Процесс состоит из двух стадий. Первая — это боль и паника, и Сэм научился преодолевать первую как препятствие к цели, тренируясь избегать второй. Боль — это то, что он может принять и отдаться ей, позволив ее волнам делать что угодно, вырезать сувениры из его плоти, превращать его в нечто поэтичное, прекрасное и живое. А паника — это всего лишь разбушевавшийся инстинкт выживания. Сэму не нужно поддаваться настойчивой биологии, которая требует обслуживания, ждет, что он будет рыться в обломках каждого недуга, до крови сдирая ногти в поисках выхода, света в конце тоннеля. Паника — это отчаянные меры жизни в отчаянные времена, последняя попытка противостоять уничтожению, а Сэм никогда не умрет по-настоящему, поэтому он больше не паникует. Вторая стадия, в свою очередь, — это соматическая смерть. Окончательное освобождение от оков физики и физиологии. Когда легкие сдуваются, сердце останавливается, а сознание парит вокруг тела, свободное, невесомое и бесконечное. Такое безграничное и астральное состояние существования, где грехи Человека исчезают, а все сожаления становятся далекой историей, выметенной под ковер забвения, и Сэм проходит крещение и очищение, его лист чист, как новый. Сэм любит это. Жаждет этого. Предвкушает каждую частичку этого каждый раз, когда они углубляются в озеро. Когда плавание становится скучным — а оно всегда скучное по сравнению с этим, — а глаза Люцифера сверкают чем-то темным, непристойным и порочным, Сэм просто знает. Поэтому, когда твердые знакомые руки запутываются в его волосах и толкают вниз, он погружается под воду с затяжной ухмылкой. И когда давление сжимает его грудь, и каждая клеточка кричит, требуя кислорода, и каждая конечность болит от желания дергаться, бороться, брыкаться и метаться, он просто заставляет себя оставаться совершенно неподвижным и чувствовать это. Сэм позволяет пульсировать под кожей безумному стремлению выжить, славному, жгучему и почти бессознательному. Он упивается им, его преодолением, маленьким триумфом над чем-то человеческим, ограничивающим и устаревшим. Люциферу нравится заставлять его кончать. Голень проникает сквозь разделяющие их дюймы воды, протискивается между бедер Сэма и плотно прижимается к его члену. Сэм сжимает мышцы вокруг, что-то твердое и холодное, о что можно тереться и трахать. И трение всегда незначительное, но постоянное, почти слишком сильное, чтобы просто дразнить, но едва достаточное, чтобы заставить его возбудиться. Вот только циркулирующая в нем кровь, медленная, густая и бурлящая, устремляется в пах, похоже, независимо от его намерений и целей, и Сэм становится каменно-твердым. Люциферу нравится, когда он зарабатывает свои оргазмы. Поэтому Сэм не использует руки на своем члене. Однако он обхватывает Люцифера за талию, пальцы впиваются в кожу, немеют и колют булавками и иглами. Он использует стабильный заземленный вес, неподвижный и надежный в текучести окружающей их среды, подтягивая свое тело ближе, сгибаясь так, чтобы обвить ноги вокруг голени. И водит по ней своей длиной, вверх-вниз, вверх-вниз, наращивая скорость и интенсивность по мере того, как сжимается его грудь и отключается сознание. У него легкое головокружение и покалывание во всем теле, и это танец, и мастурбация, и гонка со временем, грязная, неистовая и недостойная. Сэму все равно, потому что это чертовски захватывающее ощущение, и потому что он умрет через тридцать секунд, и… Люциферу нравится убивать его с размаху. У него звенит в ушах, и это больно. Его телу нужен воздух, а члену — разрядка, и Сэм направляет безумную потребность в легких прямо в пах. Мышцы живота напрягаются от нарастающего давления, удовольствие затмевает боль, и он раздвигает губы, чтобы застонать, всасывает агрессивную теплую воду, заполняющую его организм, и взрывается тысячей толчков освобождения, эйфории и влажного гнетущего удушья. Он кончает, он задыхается, он умирает, и это чудесно. Потому что внезапно нет ни агонии, ни нужды, ни будоражащего восторга, только покой. Равновесие, которое становится им. И в течение нескольких минут, превосходящих понятие времени, Сэму позволено просто быть, и он просто есть. Он всегда возвращается с прижатыми к своим губам губами, вдыхающими жизнь в его пустые легкие. И как водится при воскрешении, то, что за этим следует, тяжело и неприятно. Его тело восстанавливается, выталкивая воду, которую оно поглотило, лелея слабую волю к жизни и нежелание, чтобы жить его заставляли. Но Сэм выносливый и адаптируемый, а еще он чертовски признательный, и это чувство сводит его с ума своей нежностью, той самой, что является краеугольным камнем его решимости. Он пробивается вперед, как чемпион. На улице полночь, они бесцельно дрейфуют посреди озера. Это пруд, который Сэм создал, а потом решил расширить, ибо нет предела его возможностям, а он всегда мечтает о большем. Мир тих и сказочен, а Венера над их головами затмевает все звезды, проливая свет и тепло на неподвижные воды и влажную кожу. Они держатся вместе, прильнув друг к другу, лица спрятаны в изгибах шей, руки переплетены и крепко сжаты. Нечто вроде союза и единения против стихий и, так или иначе, друг против друга. Первыми словами, сорвавшимися с губ Люцифера, были: — С возвращением, детка. И Сэм улыбается, затаив дыхание, совершенно обновленный, охваченный адреналином, свежим насилием, дикой жестокостью и зудением всех потребностей, порывов и желаний, которые приходят с телом, только что обманувшим смерть, а сейчас близко и обнаженно прижатым к другому. В его глазах холодный огонь, а Люцифер смотрит на него, как на чудо, произведение искусства и стихийную силу. Запускает сильные пальцы в спутанные светлые волосы, дергает за влажные пряди и оборачивает ноги вокруг кожи, с трудом вмещающей то, что кипит под ней. И перед тем, как он тянет их обоих вниз и снова под воду, Сэм шепчет, и это не вопрос. — Еще. Но на этот раз ты меня трахнешь.