Патология

Это пятнадцать тысяч двести четвертый день в Аду. И Сэм Винчестер ждет гостей. Когда Люцифер в хороший день находится в воображаемой комнате, составляющей весь мир Сэма в преисподней, его присутствие проникает в самый воздух. Каждая молекула иллюзии пульсирует вокруг и прямо сквозь волны кинетической энергии, которые удерживают вместе основной каркас этой реальности, вмещают и проникают в нее. Он везде и во всем, это едва уловимый электрический шорох по коже Сэма, что-то заряженное и сильно сдерживаемое. Потому что если Люцифер просто позволит себе быть, маленькая комната перестанет существовать. И когда он тут, он всегда слишком близко. Никогда не более чем в нескольких дюймах. Он вторгается в каждую толику личного пространства с навязчивой фамильярностью, вызывая тревогу десятью различными способами, которые стали привычными и естественными. И эта близость настолько же угрожающая, холодная и зловещая, насколько и успокаивающая. Сэм привык к этому, к пристальным взглядам, устремленным на него, к рукам, осуществляющим все варианты прикосновений: случайные и интимные, жестокие и собственнические, для наказания и для удержания. Сэм привык быть в центре всего этого. Иногда Сэм чувствует себя продолжением тела Люцифера, дополнительной конечностью, являющейся частью целого, с которой обращаются так же авторитетно и небрежно, как с собственной плотью. А иногда он — эксперимент, или очень избалованный питомец, или игрушка; объект привязанности, друг или шлюха. Сэм знает наизусть каждую закономерность, каждую эскалацию, ведущую к любой рутине. Но он никогда не знает, что именно следует предвидеть. Потому что Люцифер — это непредсказуемый океан настроений, и у него всегда за спиной происходит невидимая цепочка реакций, отдельная и изолированная от причины и следствия. Дьяволу достаточно лишь одной прихоти, и Сэм должен быть готов к какому угодно повороту событий. — Ты отдалился. Ты очень отдалился. Где ты? Сэм сгибает пальцы, разминает костяшками бедра, босые ступни приклеены к полу, тяжелые и нерешительные, беспокойные, но застывшие. И его заявление больше похоже на вопрос, прошептанный с такой осторожностью, как будто каждая единица звука — это нервное подталкивание чего-то неустойчивого и находящегося на грани взрыва. Ведь Люцифер был в комнате так долго, дольше, чем ему когда-либо хотелось остаться. А Сэм привык искать компанию, привык к последующим ураганам ужасного, чудесного или мирного, в зависимости от предпочтений дьявола на день. Он ожидает внимания, которое омывает его и просачивается в душу, будоражит и поглощает его. Но все было тихо. Слишком тихо. Люцифер не удостоил его ни взглядом, ни словом, кроме как чтобы отмахнуться или отшить, с тех пор как пригласил Михаила. И по причинам, которые Сэм предпочел бы не обсуждать, не говоря уже о том, чтобы анализировать, все, связанное с этим, причиняет боль. Сэм знает, что это не игра. Это не игра, чтобы уколоть те его части, что были приучены ассоциировать признание или его отсутствие с наличием и исчезновением Люцифера соответственно. Нет, на этот раз это не имеет ничего общего с Сэмом и его подорванным восприятием себя. Это призрак древних обид и ран, которым так и не дали исцелиться, это Михаил, нависший над своим падшим братом с копьем, наносящий последний удар, чтобы низвергнуть некогда любимого сына с Небес, где было все, что тот умел любить, в вечность темноты. Люцифер здесь, но не совсем. Он отгорожен щитом, недосягаем и находится на расстоянии десяти гребаных футов. А расстояние — это бешеный зверь в клетке, рвущий нервы Сэма, требующий, чтобы его накормили. Дин, который тоже очень даже здесь, не делает ситуацию легче. Старший брат постоянно разочарован и убит горем, заботится о Сэме, словно он какой-то больной и ущербный, слишком далеко зашедший, чтобы нести ответственность за свои преступления. Словно он просто заблудшая жертва на пути к виселице. И Сэм хотел, чтобы галлюцинация осталась. Но сейчас в комнате очень тесно, воздух очень тяжелый, а чувство вины очень острое. — Люцифер, ты поговоришь со мной? — Не будь утомительным, Сэм. Твой брат не заткнется; поговори с ним. Когда Дин говорит, то всегда громко, напористо и обвинительно, Сэм никогда так не умел. Дин — это страсть, безрассудство и любовь, такая всепоглощающая, что она душит, потому что незаслуженна. И Сэм раньше знал, как справиться с этой любовью, как раствориться в тени брата, который считал его лучшим и ждал от него лучшего. До всего, когда он позволял защищать себя, ругать и присматривать за собой, как за ребенком с гранатой, когда усердно трудился, чтобы взвалить на себя долг и оправдать жертвы, которых он не был достоин и о которых никогда не просил. Кроме того единственного раза. Кроме того единственного раза, когда он бежал, бежал и бежал, а Дин не последовал за ним. Потому что Сэму не причиталось ни счастья, ни выбора искать его. Ему просто нужно было быть живым, быть там, быть хорошим и продолжать бороться. Дин — это эмоции, выливающиеся в битвы, которые он никогда не проиграет. А Сэм был битвой, поиском и целью, всем, что когда-либо что-то значило, всем, что имело значение: его младший брат, сын и подопечный. И целую жизнь назад этого было достаточно. Каждый раз, когда Сэм тайком оступался, а потом пытался загладить свою вину, Дин держал его в узде, поддерживал в здравом уме и рассудке. Но здесь все это неприменимо. И Сэм захлебывается в своих оправданиях всякий раз, как пробует объяснить. Да и Дин ненастоящий. — Расскажешь мне о Михаиле? Сэм борется с навязчивой потребностью преодолеть бесконечные реки, горы и пустыни между ним и архангелом, сидящим напротив. Ведь это всего лишь пять шагов, да, он считал, а в худшем случае — три, но Сэм слишком боязлив, слишком измучен и очевиден, чтобы продвинуться хоть на дюйм вперед и притвориться, что это не из корыстных побуждений. В лучшие дни Люциферу бы это понравилось. Он бы поощрял и лелеял эту зависимость. Поскольку при всем том, что есть, при всех пороках и потаенных удовольствиях дьявола, он не дорожит ничем так, как тем, чтобы к нему добровольно стремились. И не то чтобы он не играл с ним раньше, предлагая кнуты и пряники, доброту и жестокость, и наблюдая, как мальчик напрягается, раболепствует и крутится на месте, чтобы заработать хоть что-то. Однако сейчас все не так, и Люцифер находится за миллион миль отсюда, чтобы потакать ему. Даже когда поток абсолютной тоски почти соблазнителен. Он вскидывает голову с жестким, суровым выражением лица, полным враждебности, и моргает ровно один раз, как будто вопрос, или шум, или само существование Сэма — это что-то, что подрывает терпение, которое у него уже на исходе. Как будто он сопротивляется желанию вырвать язык и зашить губы. — Он скоро будет здесь, Сэмми, и тогда ты сам увидишь. И Сэм уже видит: явные угрозы, которые он научился распознавать с первого взгляда, спрятанные между словами, выделенные интонацией, подчеркнутые и невербальные. Неявные предостережения, раздражительность и что-то подавляемое, раскаленное добела и ужасающее, бьющееся о грани самоконтроля. Сэм действительно должен нахрен заткнуться, оставаться тихим, неподвижным и начеку, должен молиться, чтобы обгрызание ногтей и синяки, полученные от щипания собственной плоти, и все остальные мелкие способы членовредительства, с помощью которых он подавляет потребность и панику и остается идеально покладистым, не были приглашением к дальнейшему разрушению. Вопреки тенденции, обещание насилия, витающее в воздухе, крепко держится на поводке. Потому что Люцифер не собирается причинять ему боль, даже если очень хочет, не тогда, когда Михаил почти, почти здесь. Помимо личных предпочтений, дьявол достаточно хорошо знаком с общественными порядками, особенно со своим собственным братом, чтобы понимать, что кровь и слезы не всем по душе. Но суть даже не в этом. Это ревность, право владения и что-то собственническое, территориальное-бдительное. Ибо страдание Сэма — это личное и интимное, это их и только их дело, а Люцифер выше того, чтобы брать то, что принадлежит ему, и делать из этого шоу или выставлять напоказ. Сэм знает это, потому что Люцифер ему рассказал. Мягкий шепот звучал в ухо, когда он еще лежал, свернувшись калачиком, и молил о еде и прекращении боли. Прямо перед тем, как прикосновение благодати архангела — космического эквивалента сладкого-сладкого морфия, введенного внутривенно и пущенного прямо через кровь, — смягчило голод до чего-то тусклого и далекого. До смутного осознания всех способов, которыми человека можно опустошить и оставить без пищи: зуд во всем теле, его никогда по-настоящему не унять, но с ним Сэм может справиться. Есть несколько способов умереть с голоду, осознает Сэм, и осознание кусается, а некоторые из них хуже других. Михаил в качестве страхового полиса — это вульгарная мысль. Слишком грубо и, в некотором смысле, слишком заурядно, у Сэма нет сил этим воспользоваться. Ему только хочется приблизиться и греться в этой близости, как она есть и что она предлагает, не требуя ничего больше ни от нее, ни от себя. В конце концов, когда желание становится более настоятельным, чем осторожность, он делает именно это. Пять шагов, и он не может идти слишком быстро, не может нарушить покой и тишину. Неуверенно и очень напряженно, чтобы нормально дышать. Он кладет руку на спинку стула, стоящего рядом со стулом Люцифера, и позволяет вопросу задать себя. Голубые радужки останавливаются на нем и темнеют, ожидая провокации, которой не следует, Сэм встречается с дьяволом взглядом, ожидая. А потом Люцифер вздыхает и произносит насмешливо, но так невероятно устало: — Чего ты хочешь, Сэм? Сэм пытается придать своему тону непринужденность и легкость, будто он не изголодался: — На другом конце комнаты слишком жарко. Это правда, хотя и менее уличающая, чем моя кожа изнывает по тебе. Но Люцифер всегда знает, знает каждый маленький грязный секрет и все чувства, слишком непристойные, чтобы ими делиться. Те, которые Сэм прячет далеко и глубоко, пока их не вытащат из него, приставив к голове пистолет. А пистолет всегда наготове. Но на этот раз его нет. Люцифер достаточно милостив, что позволяет словам эту напускную отстраненность, не тянет за чувства и не лишает их притворства. Он мог бы, если бы захотел, из каждого звука вырвать больную, больную тоску и выложить ее на стол, сделать ее сегодняшним домашним заданием и песней, поставить клеймо на том самом сердце, стремящемся ее скрыть. Он не делает этого. Он просто мычит, постукивая ногой по паркетному полу: — Ладно. Садись. Сэм опускается и садится на пятки. Всегда такой немного суетливый, застенчивый и неуверенный, будто его тело — запчасти, и он не знает, что делать со своими конечностями. Поэтому он переходит на автопилот. Это приглашение, и они делали это уже сотни раз, Сэм знает все «можно» и «нельзя», так что дело не в неблагодарности. И если бы Дина здесь не было, он бы, наверное, показал это. Он наклоняется, прижимается к ангелу на стуле настолько, насколько позволяют пространство, угол и правдоподобное отрицание. И осторожно, медленно опускает голову, чтобы положить ее на бедро Люцифера. Первый контакт с кожей, холодок, пробегающий по телу, будто его кости находятся именно там, где им и место, — это чистое, неразбавленное облегчение. И Сэм шепчет, тихо, мягко и очень, очень тепло: — Спасибо. Люцифер в ответ кладет руку Сэму на глаза. Твердо и решительно, целеустремленно, но не напористо. В этом ответ на вопрос, который Сэм пытался задать, но не смог. И он задерживает дыхание, потому что знает, что последует. Что-то течет и резонирует. И Сэм настраивается на далекий радиосигнал на сотне разных частот, передаваемых одновременно, все на чужом, вымершем, первозданном языке. Точка древней истории, как воспоминание, просачивается в него и обжигает. Острое осознание, которое кипит в его внутренностях, послевкусие на языке и знание в затылке, фрагментарное и в то же время конкретное. Это кислота, пыль и космические лучи, цунами кровопролития без крови. И молнии, гром, и огромная мощь, и грубая сила; ярость настолько огромная, что затмила Солнце, когда планета почти раскололась под тяжестью божественной войны. И боль, слишком много боли, начертанной на ткани вселенной на миллион лет назад и миллион лет вперед. Но не падение. Не окончательное изгнание. Люцифер не сделал бы этого с ним. Потому что полвека назад он дал обещание не ломать его, и он намерен его сдержать. Люцифер оплакивает сокрушительную потерю; а у Сэма гипервентиляция, он слушает и чувствует все это. — Михаил — это… слепая непоколебимая вера. Небесная слава и праведная ярость Бога. Изящество и элегантность, Сэм, непобедимый и прекрасный, прекрасный воин. Сердце Сэма колотится от любви, такой безнадежной и совсем ему не принадлежащей. Сказать нечего, слов не хватает, их мало, и одно лишь предложение утешения граничит с оскорблением. Сэм вцепляется в собственную грудь, словно хочет разорвать ее. — Он вырастил меня. Он был мне отцом больше, чем когда-либо был настоящий. Мы вместе строили миры. И я доверял ему. Всегда. Тысячелетиями, Сэм, в клетке, я думал, он придет за мной. И тут сердце Сэма сжимается от обиды, столь давней и жестокой, что это сокрушительно, и ему хочется сорваться, закричать, сжечь всю вселенную дотла и окунуться в горести тысяч душ, и это даже не сравнится. Он тонет в море смолы, и прежде чем совсем забыть слова, он отчаянно взывает, рассуждая с чистой злобой, мстительностью и такой оправданной бойней. — Он предал тебя. И если ты спросишь его, он скажет, что ты предал его первым. И Люцифер, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… там, где мы сейчас, разве имеет значение, кто что начал? — Сэм… — Нет-нет, я не говорю о прощении. Черт, сохрани обиду и позволь ей гноиться, но отодвинь ее в сторону. Здесь это ничего не значит. Люцифер, пожалуйста, здесь это ничего не значит. И… и это то, что мы делаем, ты и я, друг для друга, правда? Правда же? Впервые за неизвестно сколько дней Люцифер действительно улыбается. Сэм слышит это в его голосе, злобном, темном и голодном. Отвлечение на серебряном блюдечке. — Ты все еще обижен на меня, Сэмми? Сэм до краев наполнен ядом, ему не принадлежащим, и своими обломками. Ему нужно дышать, а Люциферу нужно излечиться, эмпатия — скрученная и запутанная штука, невозможно определить, где кончается он и начинается дьявол, пока не выплеснешь все наружу. Трагедии, сделавшие его тем, кто он есть, и границы, которые он переступил, чтобы нейтрализовать их, все маленькие трюки, разыгранные с самим собой, и как он зарывает голову в песок, потому что хочет пережить отчаяние, одиночество и самого себя. Кипящий комок ненависти и рваных ран, которым он стал, сочащийся гноем, виной, кровью и насилием, не имеющий выхода и передышки. — Не думаю, что когда-нибудь перестану. Так же, как ты никогда не простишь меня за то, что мы здесь. Боже, я, хах… я десятилетиями представлял, как заставлю тебя заплатить. За маму, за Джесс, за все, что ты отнял, запятнал и разрушил. Я представляю сценарии, в которых я… я разрываю тебя на гребаные куски и заставляю пережить это. И обида уродлива и токсична, это ебучий рак, Люцифер… она сжигает меня изнутри. Так что я отодвигаю ее в сторону. Потому что если я не задвину ее, если не сделаю вид, что ее нет… Люцифер, если я не улыбнусь, не забуду и не пойму, боже, как я пытаюсь понять, тогда это будет вечность горечи, страданий и поражений. И я не могу… Я не могу так жить. Как ты так живешь? Зачем тебе так жить? Люцифер становится спокойнее, и огонь, горящий холодом под его кожей, угасает. Не потому, что в этой истории есть мораль или что опыт Сэма хоть немного актуален или сопоставим. Дело в доброте Сэма, его стойкости, освежающих и юношеских, отчаянных и согревающих сердце. Этим всегда удается его успокоить. И по мере того, как это происходит, Сэм успокаивается тоже. Вот то, что они делают друг для друга, даже когда намереваются наставить синяков. Люцифер в шутку говорит: — Вся эта сдерживаемая ярость, Сэмми, звучит нездорово, чтобы заметать ее под ковер. Сэм усмехается, резко, нервно, мрачно и чуть-чуть безумно: — Мы в Аду. Навсегда. К черту здоровье; я приму любой покой, который смогу получить. И тебе стоит. Рука взъерошивает его волосы, словно он ребенок, и это выше его понимания. Как будто аргумент слишком упрощен и наивен, но в целом очарователен. И Люцифер почти ласков, когда спрашивает с той спокойной уверенностью, которая приходит с силой, исключая беспокойство и тревогу: — Так ты хочешь разорвать меня на куски, а? — Просто… э-э, повторяющаяся фантазия. — Когда-нибудь я позволю тебе это сделать. Покровительственно, да, но Сэм ценит этот жест. И он снова дышит, и он избавляется от хаоса, который бушевал под его грудной клеткой, как по волшебству. — Было бы здорово… Это не решение проблем; это исповедь. И в ней есть освобождение от уродливых истин, ускользающих от дрожащих губ. Например, насколько непостоянна и испорчена эта нежность, и что это механизм выживания, необходимость и возмещение, работающие в обе стороны. Например, насколько уязвимым может быть дьявол, и как он любит с той же смертельной страстью, с какой ненавидит. Они снова замолкают. Пока вихрь эмоций не уляжется в поток. И пальцы гладят волосы Сэма, то и дело завивая, перебирая и лаская. И тогда Люцифер покоряется и готов к конфронтации, он даже не знал, что избегал ее. — Когда Михаил будет здесь, ты не вздохнешь, пока я тебе не скажу. — Ясно. — Это будет больно. Он окажется в твоей голове. И не будет вписываться, как я. Это будет ощущаться чуждым, незнакомым и дезориентирующим. Я хочу, чтобы ты вытерпел это; сделаешь? — Да. — Хорошо, приятель. Тогда вставай. Я впущу его. Сэм поднимается и инстинктивно отступает назад, чтобы собраться с силами, вдыхая, моргая и встревоженно проводя руками по волосам, смахивая пальцами статическое электричество, холод и печать одобрения Люцифера со взъерошенных прядей. Он оглядывается на Дина и не уверен, что ожидает увидеть. Но Дин бесстрастен, он лишь бормочет самые простейшие замечания таким тоном, словно наконец-то сдался. — Ты играешь в дом с дьяволом, Сэмми. При всей своей любви, хранимой для Дина и только для Дина, и при том, как сильно он скучает по его дурацкому чертовому лицу и жалящей честности, с Сэма лучше содрать кожу заживо, чем оставить здесь еще хоть на мгновение. Проходит две минуты, прежде чем он чувствует это: сущность архангела в непосредственной близости от его души. Сходство с Люцифером только в том, что она, кажется, предшествует времени. Но если Люцифер — это ледяной огонь и сияние, торнадо безудержной мощи, беспорядок, красота и тьма, вкус сущности настолько обиженной, что она носит шрамы, как щит, то Михаил — это равновесие и стойкость, самообладание и основательность, жесткость, непробиваемость и всемогущество, задумчивая тоска, которая может быть только у существа старше известной вселенной, сокрушенность, какая бывает лишь у раненого военачальника в муках проигранной битвы. А потом происходит землетрясение и разрыв, и Сэм не может ни удержать равновесие, ни соображать. Бездумно шагает навстречу знакомой и узнаваемой опасности, что погубит расчетливо и методично, так как обожает его. Он сжимает губы и напрягает каждый мускул, потому что сказал, что выдержит это. И Люцифер кивает в знак поддержки и обещания, они, Сэм знает, выдержат любое испытание. Когда, если, до этого дойдет, Сэм знает, что будет защищен там, где это важно. Дверь скрипит, и входит Адам. Только это не Адам. И ничто в этом человеческом облике не наводит на мысль о человечности. — Брат. — Люцифер, Сэм… это странная обстановка. Михаил сканирует комнату, будто это зона боевых действий в ожидании развязки. Он клинический и безличный, манера неподвижная, бросающая вызов биологии. Он не дышит и не моргает, а сияние его глаз, лазурных и вечных, едва сдерживается в глазницах воображаемого сосуда. Больно, как и говорил Люцифер. Что-то навязчивое, тяжелое и крайне дискомфортное. И где-то на клеточном уровне Сэм пытается изгнать чужеродность, нарушающую само его существо. Но это не самое худшее, что случилось с ним только за эту неделю, так что он терпит, как и обещал. Люцифер переходит на старый язык, его интонация формальна и совершенно безрадостна. И последующий разговор становится напряженным, словно братья ходят друг вокруг друга на цыпочках, держа руки на пресловутых пистолетах в ожидании любого признака нечестной игры, чтобы выстрелить первым. Порой Сэму кажется, что енохианский создан исключительно для молитв и завуалированных угроз. Язык поклонения и войны, и если ты не делал первого, то по умолчанию был загнан в угол вторым. Это душераздирающе во всех смыслах — так не должно было быть. И Сэм смотрит на них и понимает: золотой середины нет, а «выяснение отношений» — нелепое человеческое понятие, которое первые дети Бога никогда себе не позволяли. Еще Михаил не может видеть Дина. Люцифер не пустил бы его так далеко. Не дал бы ему место на первом плане безумия Сэма и его полного и абсолютного отвращения к себе. Это тоже личное. И Люцифер может играть с ними или выбивать их из расколотой головы, которая их придумала. Но он единственный, у кого есть такая возможность, и Сэм благодарен за это маленькое достоинство. Он не издает ни звука и не отрывает глаз от воссоединения, что назревало тысячелетиями. Чувствуешь себя как в день, когда тебя-ребенка берут на работу, и Сэм остается вежливым, тихим и не перебивает взрослых. Проходит несколько минут содержательного обмена мнениями и ожидания взрыва, когда Люцифер поворачивается к нему, поджав губы, как будто он очень, очень старался. — Адам не покажется. Но он в порядке. Михаил держит его здоровым в хорошем сне. Сэм смотрит на него, словно не понимая, поэтому он повторяет снова, на сей раз медленнее: — Твой брат в безопасности. — Могу я поговорить с ним? Пусть даже во сне, если он… — Не получится, Сэмми. Эта потребность проверить самого младшего Винчестера не совсем альтруистична. Конечно, Сэм хотел бы побыть со своим братом, в основном, чтобы извиниться за неудачную родословную и проклятие, которое к ней прилагается. Потому что Адам — невиновен, единственный член семьи, действительно никогда не просивший об этом. Однажды, десятилетия или столетия назад, Джон принес в мир случайного ребенка, и теперь этот ребенок находится в Аду и платит свою дань. Происходящее разрывает сердце и так или иначе является виной Сэма, но дело не только в этом, и разочарование — внутренняя эгоистичная штука. Сэм хотел временной компании другого человека, любого, кого-то еще, кто тоже здесь и тоже реален; кого-то, кто подтвердит его личность, его слабость и человечность, за которую он цепляется, ведь она его определяет. Но Адам в безопасности, он спит в Аду, и этого должно быть достаточно. Сэм кивает в знак благодарности и придвигает стул, чтобы сесть, внезапно слишком измученный, чтобы сохранять интерес к тому, почему Михаил здесь. Независимо от этого, по причинам, которые все еще жгут его грудь, он отчаянно надеется, что встреча принесет дьяволу какое-то подобие развязки. Если Люцифер успокоится, он может… Хотя по виду не скажешь. Люцифер все еще напряжен, в его глазах вспышки тысячи солнц, яркие и яростные. Сэм знает, что они могут видеть друг друга за пределами того, что видит он. И что все, оставшееся без внимания, делается намеренно, а не из-за отсутствия проницательности или побуждения. Михаил проходит к столу и тоже присаживается. — Сэм Винчестер. Интересно, представляешь ли ты, насколько искалечена твоя душа. Люцифер бдительный и резкий, и Сэм сначала сверяется с ним, прежде чем заговорить. А потом бегло отбрасывает эту мысль, прежде чем она прилипнет. — По правде, нет. Думал, я олицетворяю благополучие и процветание в Аду. Так чем я могу тебе помочь? Если отрывистая реплика является наказуемым проступком, Люцифер прощает ее и улыбается. Но у Михаила есть дело, и, как бы неопределенна ни была его цель, он здесь не для общения. По крайней мере, это очевидно. — Послушай, Сэм, я не думаю, что кому-то из нас нравится здесь находиться. Этого не должно было случиться; ты бросил вызов грандиозному плану, выходящему за рамки твоего маленького человеческого кругозора, и мы все подвели Отца. Я не жду, что ты поймешь всю тяжесть своего греха, но рассчитываю, что ты пробыл здесь достаточно долго, чтобы увидеть причину и искать искупления. Сэм одаривает его одной из тех нервных улыбок, которые вспыхивают на долю секунды, а затем исчезают. — Ха. Ты здесь из-за Армагеддона. Опять. Ты думаешь, что у нас тайм-аут, и Бог ждет, пока я попрошу прощения и пообещаю сыграть в мяч, и тогда все будет заново. — Я не думаю. Я знаю. Это наказание, Сэм, и оно заслуженное; это не отречение. Люцифер вклинивается, весь в веселье и мальчишеских ухмылках: — Смелое предположение даже для тебя, брат. — Мы в патовой ситуации, Сэм. И это не навсегда. Если ты помолишься, Отец услышит. Вы — его избранные дети. Он выслушает. На кратчайшее мгновение в голосе Михаила звучит отчаяние. Как будто все его молитвы остались без ответа, и он опускается так низко, даже пытаясь вести переговоры с недостойными. Как будто у него закончились варианты, и он готов на все, ибо находится на грани своей терпимости. И ему просто нужно убраться отсюда нахрен. Сэм почти сочувствует ему, но он слишком устал и истощен, чтобы питать веру в Бога, который никогда не был на его стороне. Оспаривать реальность произошедшего и ожидать сценария, который не был бы старой песней: роковое «да» и конец света. Михаил не предлагает выхода. Он призывает к покорности и покаянию, и, возможно, только возможно, Бог наблюдает. Возможно, спасение есть. Но миллион раз говоря «да» в клетке и имея это в виду, Сэм думал, что все уже в прошлом. Он думал, что оставил внешний мир позади, в безопасности, нетронутым и свободным, и его выбор здесь не имеет значения. Ведь все кончено, он может наконец позволить себе сломаться, принять на себя всю тяжесть сдачи, он и лишь он. Отпустить все и быть разобранным, принадлежным и измененным, потому что иногда «да» — легко, и «да» — безболезненно, он прямо здесь, это навсегда, и все это не имеет значения. Но снаружи жизнь продолжается. Солнце восходит и заходит, природа процветает, а люди, беспечные, ущербные и слишком человечные, ходят по улицам, как будто мир никогда не нуждается в спасении. Там снаружи Дин реален, а «да» — это смерть, уничтожение и последняя глава истории. — Нет. — Нет? — Я не верю, что кто-то слушает, Михаил. А если и так, то все равно нет. — Ты обрекаешь нас на вечность этого? — Уже обрек. И я знаю, знаю, Михаил. Тебе здесь не место. Это… изгнание, осуждение, что там с тобой, ниже твоего достоинства. И мне жаль. Но устраивайся и привыкай, потому что мы никогда не выберемся. Люцифер выглядит гордым, таким чертовски гордым. Сэм даже не может понять, почему. Лично ему это не сулит ничего хорошего, Сэм все еще стоит на пути, даже если это нелепая гипотеза, а Михаилу просто нужно держаться за веру, чтобы выжить, иначе темнота опустошит его. Нужно верить, что это суровая любовь и испытание, что он не забыт, что он не так же обречен, как его падший брат. — Я могу заставить тебя. Он пышет яростью, отчаянием и признанием чего-то безобразного и безнадежного, что должно просочиться в него и восстановить сожженные мосты. Но этого не происходит, и первый сын Бога тоже разрушается. Сэм медленно отступает перед угрозой, а Люцифер стоит во весь рост, в его глазах в гневном красном море плавает намек на печаль. Там собственнические притязания и защита того, что принадлежит ему, кульминация веками подавляемого насилия и обвинений, кружащихся в темных клаустрофобных углах, где некуда идти, кроме как здесь. Он выплевывает имя, как предупреждение. — Михаил. — Люцифер…