Патология

Это пятьдесят восемь тысяч семьсот тридцатый день в Аду. И Сэм Винчестер — объект для изучения и дальнейшей работы. По большей части у пыток нет цели. Это не проявление ярости, не расплата за все те разы, когда Сэм подводил его, не грандиозный план манипулирования и без того податливой реальностью в двоичной системе прав и ошибок или наград и наказаний. Люцифер обитает в серых зонах и моральных двусмысленностях, и существует несколько версий его правды и его прощения, как существует несколько его лиц. Сэм знает это, знает, когда запутанная паутина всего, что есть Люцифер, ожидает извинений, или ответа, или преданности, верности и любви, которые превосходят его добро и зло и принимают его безоговорочно. И он также знает, когда это просто садизм. И когда это так, Люцифер не приходит со средневековыми орудиями пыток, не тогда, когда его руки столь же эффективны и гораздо более личны. Настраивающиеся мгновенно и по требованию: пальцами и ногтями можно резать и рвать, клеймить и калечить. Вся мощь архангела задействована по желанию, чтобы ударить, подвесить или приковать, сжечь, заморозить или раздавить все, что когда-то было человеком и превратилось в нечто меньшее. Зубы, язык и член, когда повод требует близости, направленной на разрушение, и Сэм умолял об этом всеми возможными вариациями слов на семи древних языках, которыми теперь владеет, потому что это наименьшее из многих и куда более худших ужасов. Сэм считает, что здесь есть двойственность, которую Люцифер рассматривает как представление. Как любит дьявол контрасты: когда та же рука, что ранит, исцеляет, или когда Сэм сосет пальцы, испачканные в его собственной крови, такой жаждущий и такой благодарный, потому что все почти закончилось, а другая рука все еще по локоть в его груди. Люцифер бы нашел это романтичным. Но это не всегда веселье, игры и сентиментальности; иногда это воспитание. Потому что у Сэма, благослови его пылкое сердце, есть иерархия потребностей, и если у него не будет своих маленьких достижений, стимулов, вех и побочных заданий, которые нужно завершить и отпраздновать, то свет в его ярких глазах померкнет и угаснет, а бездонная яма отчаяния, следующая за этим, переполнит и затопит пресловутую комнату, и неблагоприятным исходом для всех участников станет уныние. Люцифер разделяет это стремление; и он удовлетворяет его, потому что понимает. А Сэм всегда жаждет большего, берет то, что ему дают, и впитывает, всегда преуспевая. Такое чудо и выдающийся ученик, будь то мертвый язык или тайны, которые Земля так и не раскрыла. Тысячелетия литературы, науки, музыки и естественной истории. Последний всеобщий предок, прежде чем жизнь остановилась на эволюции как на верном способе двигаться дальше. И сотни различных чудовищ, бродивших по планете до того, как Адам и Ева смогли ступить на нее и заявить права на то, что никогда им не принадлежало. Знания, ответы и откровения, никогда не попадавшие в книги и теперь свободно предлагаемые в виде эксклюзивных пакетов и частных показов. Так сложилось, что Светоносный — очень, очень хороший учитель, и когда он приносит на вечеринку инструменты, то не просто для визуальных эффектов. Люцифер называет их учебными пособиями, а занятия — уроком, практикой, викториной. Но самореализация — та территория, на которой Сэм не знает, как ориентироваться, не всегда улавливает это: смысл, суть или «зачем делать мне больно? Я понял. Клянусь. Пожалуйста!» Что это болезни роста и метаморфозы, и они необходимы во всех отношениях, и это неприятно. Что когда Сэму дают мелки и глину, свободу и творчество, безграничные в пределах дозволенного, — это тренажеры, положительное подкрепление и разрешение летать. А когда все это отнимается, и человечность, достоинство и все, не являющееся бесконечным страданием и чистым несчастьем без примесей, становится далеким воспоминанием, о котором больно думать, — это руководство, направление и горящие корабли, которым никогда не должно было отплыть. Мягкий толчок, чтобы сосредоточиться на главном, отринуть нелепое представление о распятом Христе, достичь нейтральной территории, где есть смысл, значение и ценность помимо мученичества и первородных грехов. Сэм никогда не теряет рассудок, потому что Люцифер не расточителен. Потому что есть потенциал, будущее и сотни тысяч сценариев, когда это могло бы стать партнерством, а не чистилищем. И на протяжении прошедших и грядущих веков «могло бы быть» — это абстрактная концепция, что упорно сохраняется, всегда на заднем плане и всегда там. А Сэму даны цвета, пространство, возможности и целая вселенная на кончиках его пальцев, расширять и сужать ее по своему усмотрению, лепить из своих мечтаний нечто осязаемое. Ибо он мог бы править миром. Он мог быть богом с галактиками у его ног и Люцифером, стоящим в углу. У него могло быть все, но он этого не захотел. Взамен он выбрал вечность в запертом ящике. В этом есть извинения, которые Сэм должен себе самому. Но Сэм, похоже, пока не может этого увидеть, настолько поглощенный извинениями, которые он должен принести всем остальным. И если бы Люцифер не был терпелив и так глубоко заинтересован, это все было бы таким разочарованием, что измотало бы даже дьявола. Итак, ящик буквален, и это также инструмент обучения, метафора и символ. И все это упражнение может быть аналогией, проведенной в конкретных параллелях, вульгарной в своей кристальной ясности, почти снисходительной в том, как она изложена. Потому что это не манипуляция; это заявление и открытый разговор, старый промах в суждениях, тщательно изученный на предмет того, что это такое и что его побудило. И Сэму не нужно забывать, отрицать или бормотать извинения, которые он на самом деле не имеет в виду. Это не та правда, которую можно выбить из него; это правда, которую они могут найти вместе. И Сэму просто надо копнуть глубже, притормозить и заняться самоанализом, прислушаться. Это процесс, путешествие и поиск сокровищ, долгий, жуткий и жестокий во всех смыслах, какими может и должна быть проверка реальности. И требующий участия, потому что единственный выход — пройти через него. И не то чтобы Сэм не хотел или в нем остались силы сопротивляться назойливым рукам. Но ящик и то, что он обозначает, множество вопросов, что он поднимает, — это слишком, слишком много. Слишком много боли, слишком много ужаса, слишком много уродства, слишком мало места для дыхания. Сэм не знает, как пережить или вытерпеть все это, чтобы сделать правильный вывод, или как превратить себя в образцовый ответ, который Люцифер в конечном итоге хочет для прекращения. Не тогда, когда случайный взгляд на маленький металлический ящик в углу заставляет его свернуться калачиком и кричать, как сумасшедший, пока его голосовые связки не потеряют громкость. Не тогда, когда вся его реальность сводится к низкой потребности убежать и исчезнуть при одном только упоминании об этом, и он пытается выброситься с балкона, или бьется головой о стену, или молится единственному богу, что слушает, чтобы просто уничтожить каждую частицу сознания, которая в противном случае прожила бы достаточно долго, чтобы снова оказаться внутри ящика. Не тогда, когда он перерезает себе горло, выпускает наружу кишки, вонзает нож в собственное сердце и падает к ногам Люцифера, пропитанный кровью и истерикой, предлагая разобрать себя по кусочкам, потому что все, что угодно, только не снова. Но побега в забвение нет, и переговоры столь же иллюзорны, сколь и бесполезны. Это произойдет. И пока что-то не щелкнет и Люцифер не будет удовлетворен, ящик остается. Темно-синий, потому что подходит к шторам. По сути, блестящий безобидный куб, четыре кубических фута того, чем Ад мог бы быть на самом деле. — Я пытаюсь, пытаюсь… Люцифер, ты же видишь, что я пытаюсь, правда? Сэм запускает руки в волосы, ногтями царапая кожу головы, сжимая пальцы вокруг потных прядей, словно хочет их вырвать. Он ходит взад-вперед по комнате, тревога и адреналин подпитывают его беспокойство, а потребность, бессмысленное желание вылезти из своей кожи свирепой хваткой скручивает его внутренности. Сейчас ему попросту хочется блевать. Люцифер пожимает плечами: — Да, но ты не получишь пятерку за старания, Сэмми. Тогда помоги мне. Скажи мне, что сказать, и я скажу. Скажи мне, что чувствовать, и я почувствую это. Но Сэм больше не озвучивает эту просьбу. Жалкое проявление готовности может сработать в других условиях, но не здесь. Сэм может быть чертовски восприимчивым, внимательным и сосредоточенным, но одно лишь сотрудничество не принесет ему очков снисхождения. Не ту истину Люцифер хочет услышать в ответ; вывод следует извлечь из самых глубин себя, которые Сэм подсознательно отказывается признать. — Скажи, приятель, мы когда-нибудь сегодня заберемся в этот ящик? Мышцы дергаются и напрягаются, от дрожи в ногах у Сэма подгибаются колени, а Люцифер смотрит на него, словно он невероятно трудный. Упрямый, неразумный и принципиально усложняющий себе жизнь. И не то чтобы Сэм ожидал сочувствия или даже намека на него, зная, что это ничего не изменит, но больно все равно. Помимо того, что должно произойти и почему это якобы необходимо, ранит пренебрежение. Отстраненное выражение лица, клиническая апатия и непринужденная жестокость, все это, как будто ничего другого и не было, жжет, как глубокое личное предательство. Ужас сменяется дикой яростью, и Сэму уже нечего терять, так что он может это сделать. — Знаешь что? Пошел ты. Нахуй все, что ты есть. Нахуй твои уроки, твои крохи доброты, сопливое дерьмо, которое ты на меня извергаешь, будто вся эта хрень имеет значение, как будто ты можешь чувствовать и у тебя не черная дыра вместо сердца. Я никогда не прощу тебя за это… Боже, я… Его грудь вздымается, тогда как Люцифер наблюдает за его срывом, словно за мыльной оперой, мелодрамой, не вызывающей ничего, кроме легкого веселья. Немного забавно и немного неловко. А Сэм просто чувствует себя таким чертовски одиноким, беспомощным, клаустрофобным и глупым, и он не может прогнать слезы. Он рыдает, как если бы был не в силах это вынести. Потому что, во всех смыслах этого слова, он не в силах этого вынести. И он, шатаясь, идет к Люциферу, обвивает его, целует и молится на непроницаемый холод. Лицо, шея, грудь. Он прижимается так, словно нуждается в нем. Как будто там, за стенами безразличия, есть спаситель, к которому Сэм пытается достучаться. Ибо Люцифер всегда был спасением, даже когда он организовывал ту самую гибель, от которой Сэм нуждался в избавлении. Это не «Аве Мария», и нет никакого плана. Сэм — это просто чистый инстинкт и по-детски искреннее желание. — У тебя есть я, целиком и полностью. И я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Пожалуйста, не делай этого со мной. Пожалуйста, Люцифер, только не снова. Он прижимается ближе, подносит руку дьявола к своим губам, целует костяшки и кончики пальцев, так медленно и осторожно, словно он, блядь, поклоняется ему, в другом кулаке все еще сжимая ткань, цепляясь за него, как за спасательный плот и окончательный выбор, лицо исказилось от яростных заявлений, а сердце выбивает безумный ритм. Как будто он уже сдался, и они могут быть просто счастливы. Как будто есть другой путь. Люцифер позволяет ему. Но он неподвижен и безучастен, нет отдачи, ничего, за что можно было бы ухватиться. Его тон ровный и незаинтересованный, и что бы Сэм ни продавал, он на это не купится: — Это не весь ты, нет. — Обещаю, обещаю, я… — Твоя любовь — отговорка, Сэм. И этого недостаточно. Сэм всхлипывает, трясется и кусает внутреннюю сторону щек, пока не чувствует вкус крови и тщетности. Он носит отчаяние на рукаве, позволяя ему капать с каждым слогом, удрученный, измученный и несведущий. — Чего будет достаточно? Скажи мне. Если я хоть что-то значу для тебя, скажи мне. Чего ты хочешь? Уголки губ Люцифера дергаются, складываясь в легкую теплую улыбку. Почти непроизвольно, почти ласково. Потому что эмоциональный шантаж и уныние — детские и чертовски милые, и иногда Люцифер не может удержаться. И если Сэм нуждается в поддержке, чтобы пройти через это и вернуться победителем, что ж, он бросит ему кость. — Я хочу от тебя всего. И я хочу отдать тебе все мое. Я хочу, чтобы ты понял, почему все так, как есть. Я хочу, чтобы ты позволил нам быть. И я не могу держать тебя за руку в этом, Сэмми. Не могу позволить тебе жить во влажных мечтах в заемное время и притворяться, что это выживание. И если для того, чтобы мы пришли к этому, придется терпеть боль, то, полагаю, это нормально. Потому что я здесь, и я исцелю тебя. Я сделаю тебя снова хорошим, новым и красивым. И ты станешь от этого в десять раз сильнее. Хорошо, Сэмми? Хорошо, детка? И это нечестно, но не нежеланно. Потому что, какие бы успокоения ни нашептывал ему Люцифер, словами, благодатью, мягкостью, поглощающими его и заставляющими перспективу невообразимой боли звучать достойно, это не настоящее и ничего не меняет. И рассеется через минуту, когда начнется настоящий ужас. Но Сэм все равно поддается. А что еще ему делать? Люцифер мягко подталкивает его в ноги. Вот только ноги Сэма не могут его нести, гравитация притягивает, желает проглотить его целиком и спрятать, защитить. И Сэму хочется свернуться калачиком, кричать и брыкаться, пока его не пощадят, или пока он не превратится в прах и ничто, и не останется ни капли сознания, чтобы страдать от того, что грядет. Но Люцифер крепко держит его за руку, не оставляя вариантов, и все равно ведет их обоих к ящику. — Скажи мне, что ты сделаешь все возможное. Скажи, что будешь стараться изо всех сил. — Я сделаю все возможное. Я буду стараться изо всех сил. — Молодчина. Ты смелый и великолепный, и после этого мы пойдем на прогулку. Сэм машинально кивает, отводя взгляд от ящика, невинно стоящего на пару дюймов ниже его колен. Пока не стоит думать о неизбежном. Лучше сосредоточиться на том, что будет после и было до, на месяцах, когда его балуют, потому что Люцифер говорит, что он заслуживает всего мира. Люцифер приседает и открывает крышку: — Хорошо. Давай, чемпион. И вот Сэм молча вступает внутрь, опускается и садится, поджав колени к груди. Потому что он чертовски мал, и Сэм презирает себя за то, какой он большой, что все его 6 футов 4 дюйма никогда не поместятся внутри. Его длинные конечности не сгибаются настолько, чтобы вместить его. Люциферу приходится рвать сухожилия и связки и перемалывать кость тут и там, чтобы сложить его так, как надо, и запихнуть целиком. И тогда Люцифер начинает спрашивать, подкрепляя слова игривым постукиванием по соответствующим частям, которые могут потребовать корректировки. — Позвоночник и колени или плечи и лодыжки? Что было в прошлый раз? — Плечи… в последний. — Ах, но тогда нам пришлось заняться и твоей шеей. Что предпочитаешь? — Только не спину. — О-кей. Сэм скулит и задерживает дыхание, а крепкие пальцы прижимаются к влажной коже, и под ней трещат и рвутся соединительные ткани. Образуются сгустки крови и синяки, кости вылетают из суставов, грузные, свободные и лишенные опоры. Человеческое тело такое гибкое, едва ли что-то удерживает вместе его части, оно скелет или марионетка, чтобы скручивать, переплетать и завязывать узлы, переставлять их в любой форме, засовывать туда, куда иначе они бы не попали. Это молнии и раскаленные пули, это боль и систематическое разрушение, ужасная пульсация, которая распространяется и преобладает. И это унижает, дегуманизирует и вызывает тошноту, поскольку крадет подвижность, особенности строения и саму основу, делающую человека человеком. Сэм пообещал себе приберечь крики на потом, но он просто не может перестать выть. Его голова зажата между бедер, где она и останется до конца этого урока, шея сломана у основания черепа и бесполезна. Люцифер поднимает ее за корни волос, потому что Сэм не сможет, даже если попытается. А в этой части, в этой части требуется зрительный контакт. — Заслуживаешь ли ты пощады? Сэм моргает и сглатывает, дрожа, являя собой воплощение абсолютного страдания, если такое вообще существует. — Нн-нет, пока нет. — А чего ты заслуживаешь? Зрение плывет, а фигура перед ним то смещается, то исчезает из фокуса. Он держит глаза прямо, ведь голос Люцифера всегда притупляет боль, когда он этого хочет, а иногда тот дарует маленькую милость только за хорошее поведение. Он пытается дышать, продираясь сквозь белый шум в поисках ответа, который знает наизусть. — Любви и принятия, силы, знания и свободы воли. Фигура довольно мычит, и Сэм чувствует это. Всегда чувствует, когда Люцифер гордится. — И я даю тебе их? — Д-да, Люцифер, да… всегда. Сейчас Сэм не в том положении, чтобы подвергать сомнению импульсивные или внушенные ответы. Но если бы это было так, вряд ли он ответил бы по-другому. Когда они в порядке, а они в порядке часто, Люцифер позволяет ему играть с сырой силой, которую он едва может сдержать, вливает в него понимание, осознание и видение, метафизическое и вневременное, выходящее далеко за пределы ограниченных человеческих чувств и умственных способностей. И во всех смыслах Сэма принимают и видят. И во всем остальном выбор Сэма остается за ним и только за ним. И по непонятным для него причинам Люцифер действительно любит его. Сэм не мог по-настоящему поверить в это, пока не почувствовал. Каждый раз, когда благодать Люцифера оказывается внутри него, его омывает нежность, словно водопад. Любовь, мягкость и принадлежность, всепоглощающие и безграничные. Бесконечные во всех смыслах, недоступных для восприятия Сэма, выше и вне времени, пространства и разума. Сэм никогда не сможет понять, почему, как и когда, но это так чертовски прекрасно, и одна только мысль об этом наполняет его и горит в глазах, тепло, и радость, и мир, и все хорошее, блестящее и легкое, когда Люцифер активно не разрушает его. — И я делаю тебя счастливым? Сэм хрипит в ответ совершенно честно и без колебаний: — Больше всего на свете. Люцифер сжимает губы. Не совсем в улыбке, но почти. Он наклоняется ближе и несколько секунд просто смотрит на него, а потом отвечает на вопрос, даже не озвученный Сэмом. — Потому что ты мой, и ты создан по моему образу и подобию. Я избрал тебя прежде, чем Бог тебя сотворил. Мой принц, мое наследие и моя недостающая часть. А потом его пальцы разжимаются, и голова Сэма падает на место. И Сэм дрожит от внезапного, всепоглощающего и такого сильного чувства, что его сердце не выдерживает. Он не знает, чье оно — его или Люцифер, и есть ли какая-то правомерность в этом различии. Такое ощущение, что в нем взорвалась тысяча звезд, а он слишком изломан и смят, чтобы собрать все воедино и придать этому смысл. Но каким бы монополизирующим ни был натиск чувств, то, что наступит потом, а Сэм знает, что наступит потом, имеет приоритет. Люцифер шепчет: «Сладких снов, Сэмми», крышка закрывается, и Сэм больше не чувствует его, и это больно, и это страшно, и это все, и нет нет нет нет нет нет. Потому что теперь ящик горит, металл нагревается, и Сэм ревет еще до того, как чувствует жар, ибо это все, и он не может пошевелить ни единым мускулом, не может выбраться, и этого не избежать, не пережить, и Сэм пока не заслуживает пощады. И будет становиться все хуже, хуже и хуже, пока не останется ничего, кроме затягивающего дыма, медленной обжарки, палящего жара, горящей плоти и агонии, такой непреодолимой, что она поглотит все остальное и вытеснит. И в данный момент, а он кажется то мгновением, то вечностью, нет ни прошлого, ни будущего, ни языка, ни разума. Ни рациональных мыслей, ни достаточного сознания, чтобы молиться. Только момент, безумие, боль и простое первобытное осознание того, что это невыносимо и это нужно прекратить. А когда кожа покрывается волдырями, кровь закипает и все плавится, а Сэм представляет собой груду оголенных нервов, обугленных разъединенных костей и осознания без личности, тогда-то и приходят кошмары. Сначала прямо за веками, пока и они не исчезнут, и останутся лишь вспышки ужаса, мерцающие в самой его душе. Образы, которые Сэм не может переварить и от которых не избавиться. Воспоминания о жизнях, которые Сэм не прожил, но все равно будет переживать. Травма каждого мужчины, женщины, ребенка, обезглавленного, изувеченного, утопленного, сожженного, разорванного на куски, изнасилованного. Зверства каждой войны, каждой революции, каждого преступления в состоянии аффекта, каждого случая бессмысленного насилия и неоправданного кровопролития, каждого человека, когда-либо попавшего в ловушку, убитого, замученного, изуродованного, обезображенного, повешенного, выпотрошенного и четвертованного чужими руками. После этого Сэм никогда не помнит своего имени. И вот он снова цел и невредим, Люцифер воссоздал его из пепла, потому что ему он нравится красивым, цельным и отзывчивым. И Сэму требуется некоторое время, чтобы осознать свое тело, что у него есть конечности, части и органы, остающиеся внутри, ногти, функциональные голосовые связки и бьющееся сердце. И он сгибается пополам, скручивается в комок, воет и корчится от боли, пытаясь выцарапать себе глаза, потому что все еще может видеть. Тогда Люцифер убирает повреждения, оставляя память. — Как ты себя чувствуешь? Как заражение, яд, что-то испорченное, оскверненное и загрязненное. Как будто в воздухе токсины и испарения, и я задыхаюсь, и все вокруг темное, мрачное, уродливое и кровавое, а я не могу видеть дальше, не могу найти ничего, за что стоило бы бороться. Хочу умереть, хочу умереть, хочу умереть. Сэм прячет лицо в ладонях, желчь подступает к горлу, а в груди давит тяжесть, хочется быть маленьким, невидимым и несуществующим: — Грязным. Люцифер приседает перед ним, скривив лицо, как будто понимает, и прижимает подушечку пальца к сердцу Сэма, все еще товарному поезду, грохочущему от желания вырваться или остановиться: — Давай приведем тебя в порядок? — Да. Да. Пожалуйста. Сэм слишком убит горем, содрогаясь от брезгливости, отвращения и послевкусия тьмы, о существовании которой он всегда знал, но предпочитал закрывать на нее глаза, чтобы спокойнее спать по ночам. Тяжесть, бремя и скорбь, его ссутуленные плечи, он так слаб и так устал, чтобы что-то изменить или всех спасти. Он принимает любое утешение, которое ему дают, и цепляется за него, нуждаясь, паникуя и отчаянно ища волшебную синюю таблетку, способную заставить все это исчезнуть. И Люцифер услужливо осыпает его благодатью, принятием, светом, прощением и исцелением. И это похоже на объятия. Как краски, свежий воздух, реабилитация и место, что можно назвать домом. Иногда Сэму хочется, чтобы это была стратегия. Цикл насилия и нежности, разработанный специально для того, чтобы подорвать его. Уловка, ложь и манипуляция. Что-то, чему он может неохотно поддаться, потому что у него нет другого выбора. Что-то, что он может ненавидеть и винить во всем хрупкую человеческую психологию. Но хуже всего то, что это не так. Это честно, безоговорочно и правдиво, все это, весь Люцифер. Его доброжелательность так же сильна, как и его жестокость. А иногда Сэм не может выдержать этого, этой доброты. Когда Люцифер — это все, чего он мог желать, в чем нуждался или о чем мечтал. Красота, слава, любовь и ответ на любой вопрос. Когда он — благость и спасение, солнце и звезды, и вся вселенная во всем ее блеске, необъятности и неизмеримости. Потому что в другое время он — дьявол. И когда он дьявол, это блядски больно. Как это обычно бывает, они оказываются на кровати. Люцифер целует его живот, медленно и снисходительно, рассказывая Сэму, как он его выбрал. Как любимый сын Божий выбрал свой собственный истинный сосуд из тысяч поколений одной и той же кровной линии. Как Отец пытался загладить свою вину после Лилит; и Самаэль, как ни один ангел или архангел до или после него, получил возможность видеть все это, вспышки постоянно меняющегося будущего, выбирать и избрать единственного, вне времени, генетики и неизбежности божественных планов. До грехопадения, до Каина и Авеля, до запретного плода. И Сэм снова задыхается, потому что: — Почему я? Люцифер, почему я? — Ты задал мне тот же вопрос в первый раз. Помнишь? Сэм никогда не забывал, повторяя слова как мантру: — Это всегда должен был быть я… — Всегда. Ты не был предсказан, Сэмми, ты был избран. За всю твою уязвимость и стойкость. За твой потенциал, силу духа и упорство. За твое любопытство, голод и бунтарство. И свет в твоих глазах, отражающий только мой собственный. Люцифер утыкается носом ему в бедро, и Сэму становится холодно, он дезориентирован, очарован и напуган. Он неглубоко и прерывисто дышит, словно воздуха слишком много, всего слишком много, и если Люцифер и был когда-либо ловушкой, то Сэм угодил в нее еще на заре человечества, и все это нечестно, неправильно и неразумно, и у него никогда не было ни единого гребаного шанса. — Не надо больше ящик. Я понял, понял, понял. Люцифер смотрит на него, улыбаясь. И на мгновение выглядит таким нормальным, таким человечным и полным надежд. И сердце Сэма трепещет, потому что он сходит с ума. — Ты хочешь, чтобы я выбрал себя. Себя, который выбрал тебя; себя, которого выбрал ты. Потому что человечество саморазрушительно, это особая порода монстров, питающихся самими собой. И тебя тошнит, у тебя разрывается сердце, что я выберу их, пожертвую собой ради чего-то такого гнусного и вульгарного. Потому что они губят планету и губят друг друга, а ты, при всей своей жестокости, равнодушии, склонности к насилию, ты бы по-своему спас мир. Как и я хочу спасти мир, как и я избавляюсь от тварей, что бродят в ночи. И я понимаю, Люцифер, понимаю. Я единственная семья, которую ты когда-либо выбирал. И вместе мы могли бы стать волшебством. И ты… самое худшее и самое лучшее, что когда-либо случалось со мной. Сэм моргает, на глаза снова наворачиваются слезы, так как все, чего он действительно хочет сейчас — это отправиться в обещанный поход, исследовать лес, созданный Люцифером пару недель назад, взобраться на холм с другой стороны и заняться любовью среди звезд. И он задается вопросом, не погибнет ли мир снаружи через сотню, тысячу или миллион лет, а они все еще будут здесь. Только они вдвоем. Прижавшись друг к другу. Навсегда. Матрац слегка прогибается под весом Люцифера, когда он приподнимается и усаживается на него верхом. Не отрывая от него глаз. Пальцы и ногти расчесывают, трогают, щекочут, ласкают. Вся мощь архангела задействована по желанию, чтобы удержать, сберечь и сохранить, смаковать и ублажать все, что когда-то было человеком и превратилось в нечто большее. Зубы, язык и член, потому что случай требует близости, приглашающей праздновать. И Сэма снова целуют, любят по-настоящему и по всем правильным причинам, а холод, проникающий в его кости, знакомый, собственнический и вечный, оседает там и остается.