Патология

Это шестидесяти трех тысячный день в Аду. И Сэму Винчестеру, возможно, и два века, но он все еще очень молод. И когда он не борется с обидой, с чистейшим смертельным презрением ко всему и всем, к тем, кто так и не пришел на помощь, к тем, кто пришел и не смог, к падшему ангелу за спиной и к себе самому, а больше всего к чудовищной беспомощной твари, грызущей его внутренности, потому что она в ловушке, яростна и жестока, и ей некуда деться, он трепещет от всепоглощающей любви. От нежности, прощения и мира во всем мире, от отпущения каждого грешника и каждого греха. И страстного увлечения, которое хочет, хочет, хочет и не может насытиться: жадное и в то же время бескорыстное, что-то от радости, волшебства и иррациональности, без тени самосохранения. Когда он не абсолютно жалок, по-человечески обездолен и сломлен, однажды принесенный в жертву на алтарь высшего блага, миллион раз после этого принесенный в жертву дьяволу ради божественного возмездия, ставший воплощением сражений, разыгранных и выигранных, проигранных и забытых: призраков стыда, вины и тщетности, вечно преследующих его по всем углам, он ликует. Он живет гребаной мечтой, он святой покровитель преодоления, выживания и выносливости, он способен, непобедим и свободен. И когда он не в ужасе, не напуган до безумия, не охвачен страданием, патологической тревогой, которая не имеет цели и не знает пощады, паникой, поглощающей его, как зыбучий песок, а стиснутые зубы, сбивчивые речи и приглушенные крики падают на равнодушные уши и полностью игнорируются, он в безопасности. Он греется в уверенности бессмертия и пожизненной гарантии, что к нему прилагается, от всех без исключения случаев износа. Он взят под буквальное пресловутое крыло, ему позволено исцеляться, расти и превосходить. Люцифер ощущается домом, убежищем и последним пристанищем. Милосердный бог, плечо, на котором можно поплакаться, и наставник, что всегда здесь, всегда слушает, всегда готов, способен и щедр. Почти во всех случаях либо — либо, никогда ничего среднего. Хотя иногда, иногда это и то, и другое, и все остальное, и Сэм полон противоположностей, которые не притягиваются, борясь внутри него за удержание, приобретение и обоснование, изгибающие его взад-вперед и скручивающие в неудобные позы, оставляя его открытым и готовым к взятию. И Сэм не может продолжать существовать как последствие уже свершившегося благородного дела. Баллада о героизме превратилась в хлипкую концепцию о себе, слишком выжженную и истощенную, чтобы и дальше иметь смысл. И еще есть надежда, величайшая из всех шуток. Нет. Сэм не может этого вынести, не может быть этим, притворяться, что ему наплевать. Топор уже зарыт, долг оплачен сполна. Он заслуживает двигаться вперед. Любовь — это движение вперед. Любовь — это сдаться и отпустить. Любовь — это покорность, эгоизм и предательство, а решение, без усилий принятое в момент прозрения, безверия и поражения, слишком похоже на победу. Инфекции и вирусу позволили закрепиться, распространиться и заявить о себе, разбрызгивая цвет, цель и иллюзию выбора на внутренние стенки его израненной груди. И Сэм не борется с этим, потому что не хочет. Потому что какая бы логика, разум или вендетта не укрепляла его сердце, сдерживая вторжение, она вытекает из него уже десятилетиями, не выдержав вечной осады, не в силах скандировать гимн войны и сопротивления до бесконечности, не тогда, когда каждая частичка его существа хочет покинуть пост и сдать ключи. Если уж на то пошло, Сэм считает, что он должен себе это: сдаться и дышать, позволить себе драгоценные кусочки отдыха, счастья и покоя, любить дьявола, когда он просто не может больше его ненавидеть. И Сэм любит его. Любит больше, чем тот заслуживает, любит меньше, чем тот заслуживает, любит его так, как зачастую и бывает с любовью — беспорядочно и безрассудно, напористо, необдуманно и самоубийственно. Даже когда любовь не делает Люцифера особенно добрым, едва ли смягчая его грани, слова или когти. Даже когда это означает, что Сэму есть что доказывать. — Значит, я люблю тебя. Люцифер, всегда скептик, вечно романтик, любовник и борец, со множеством проблем с доверием и слишком большой историей, гордыней, уязвленным эго и чувством собственного достоинства, не клюет на это. Честно говоря, Сэм, возможно, злоупотреблял этими словами, используя их чересчур вольно. Произнес их много раз как молитву, мольбу и разменную монету, ожидая чего-то взамен. Как торг в деловой сделке, лишенные смысла, веса и ценности, втоптанные в грязь. Потому что, несмотря на всю свою нравственность и высокие моральные принципы, Сэм знал, что его любят, и использовал это знание как оружие, даже когда оно не работало, даже когда оно было манипулятивным, слабым, оскорбительным и жалким. Только вот на сей раз Люцифер не причинял ему боли, и Сэм не пытался — и безуспешно — выкрутиться. Люцифер просто сказал что-то смешное, и Сэм прошептал это так, будто сам в это верил. Потому что он верил. Он жаждал этого, он был так уверен, но что он вообще знает о любви? — О, правда? И ты это серьезно? И если я вырву твое сердце и поднесу его к своим губам, я увижу его, и услышу, и почувствую его запах, вкус и ощущение? — Да, Люцифер, да. Так и сделал Люцифер. Слизал признание с этой кровавой скрученной штуки и обнаружил, что ему не хватает: сердце не билось достаточно быстро, не страдало достаточно, не желало достаточно. И он цокнул языком, вздохнул и трахнул Сэма грубо, сухо и безжалостно, оставив висеть под потолком с колючей проволокой на шее, задыхающимся от близкой смерти несколько дней подряд. — Не давай мне никаких механизмов преодоления, Сэмми. Только правда. Только честность. Только когда она настоящая. Сэм умолял о прощении и попытался снова через месяц. А затем через неделю, потом через день, и снова, и снова, и снова. Пару лезвий втыкались ему в горло, когда он звучал недостаточно тепло. Зубы вырывались, когда он недостаточно крепко целовал. Ногти, все десять, сдирались, когда он недостаточно нежно прикасался. Потому что, и Сэм слишком хорошо это понимает, хоть и хотел бы не понимать, Люцифер никогда не требовал от него любви; но если он все равно собирался ее получить, она должна была быть хорошей, надлежащей, абсолютной и окончательной, тиранией и потреблением сама по себе, чем-то соответствующим божественности, на чувства к которой претендует Сэм. Люцифер не одобрит ничего меньшего, не поймет ничего меньшего, как его отец до него, просивший Авраама пожертвовать собственным сыном, чтобы доказать гребаную точку зрения. И Сэму, возможно, придется сто раз отдать себя на заклание, чтобы простые слова были приняты во внимание. В каком-то смысле это также коммуникация, эксперимент и прелюдия. И нежное напоминание о каждом случае, когда Сэм говорил «нет», а должен был кричать «да». О каждом «никогда», что должно было быть «всегда». Люцифер разыгрывает из себя недотрогу, направляя его руку, как новый любовник, к особым местам, вызывающим у него интерес. Сэм не подвергает сомнению процесс. Знает, что все будет хорошо, потому что это, это закончится хорошо. Ему просто нужно больше стараться, погружаться дальше, утопать с ног до головы в свете, холоде и тепле, в прекрасном, ужасном и во всем, что между ними. Пока его грудь не лопнет, пока это не заполнит его кровь и не вытечет из него. Пока оно не выльется в слезы, ласки, долгие тоскливые взгляды и бессвязные отчаянные заявления, жаждущие освобождения, разрывающие его изнутри, вопящие, жаждущие, чтобы о них кричали во все горло. Пока это не станет чистым, совершенным, безупречным и истинным. Пока этого не будет достаточно. И Сэм знает его, знает так близко, что становится больно. Знает блеск в его глазах, когда они вспыхивают красным и вечным, захватывая дух, энергией и радостным подъемом, а не гневом. Знает характерные признаки привязанности, проскальзывающие сквозь жестокость, исправляя нанесенный им ущерб. Знает, когда Люцифер вне себя от нежности, когда он доволен, горд и пресыщен, когда это священный крестовый поход, достойный его поддержки, одобрения и благословения. Сэм хочет, чтобы он был счастлив; поскольку, когда он счастлив, благодать, струящаяся по душе Сэма, — это не что иное, как рай, и Сэм может жить синергией и тоже быть счастливым, даже когда все болит. — Люблю тебя. Весь я люблю тебя. Все во мне любит тебя. Люцифер, все, все, все. Клянусь всем. Люцифер ослепляет его на месте, сдирает кожу с его стоп и уносит их обоих на луг внизу. Ибо он хочет, чтобы лилии ознаменовали этот день. И сердце Сэма выпрыгивает из груди, потому что это хорошая новость. Это прекрасная новость. Люцифер сам создал этот луг, в каком-то смысле свой собственный Эдем, и не сорвал бы без цели ни единого цветка, если бы у него не было повода для празднования. Его привязанность к растительным формам жизни всегда вызывала восхищение, как осторожно он касался пальцами лепестков и пыльников, какими бы нереальными они ни были, и как его завораживали мельчайшие детали. Как часто он рассказывал о самом пленительном творении Отца и о том, как презирает человечество за неуважение и осквернение чего-то столь совершенного, такого долговечного и безупречного. Ибо Флора — это незапятнанная благодать Земли, Сэм, ее суть, топливо и жизненная сила. Иногда Сэм задается вопросом, был бы Люцифер в какой-то альтернативной реальности человеком с садом и талантом к выращиванию растений, его задний двор был бы усыпан маргаритками, нарциссами и подсолнухами, жасмином, сиренью, тюльпанами и дюжиной различных деревьев. Он бы выращивал свою еду, у него была бы собственная экосистема, и он бы смотрел, как мир снаружи рушится и сгорает, потому что это никогда не имело значения, и ему было на это наплевать. Итак, Сэм бродит по открытому полю, которого не видит, ступая медленно и осторожно, стараясь не наступить ненароком, куда не следует, потому что подошвы его ног уже повреждены, а Люцифер будет ох как чертовски зол. Он принюхивается, выискивая направление, и это много проб, ошибок и разочарований, ползания между клубами запахов, мягкости и колючек, чтобы уловить нужное ощущение, правильную форму и аромат. А потом проходит два часа, Сэм едва может стоять, он сжимает в руках букет, в котором, хочется надеяться, собраны цветы подходящего вида, и он вымотан. И это разобьет ему сердце, и, возможно, нос, и, вероятно, обе руки, но больше — сердце, если он все-таки разочарует. Люцифер щелкает пальцами один, два, три раза. И Сэм следует за звуком, как за зовом сирены. — Люцифер? — Да, детка. Здесь. Он подбирается ближе, один, два, три шага. Пока аура холода, силы и чистой, мать ее, изначальной энергии не становится острой и сырой на его коже. И Сэму хочется рухнуть на колени, обнажить горло и предложить все, но нет, не сейчас. Он передает свой подарок для оценки и вердикта, так как сперва — главное. — Лилии? — Не все. Но они великолепны. — Извини. Прости. Я знаю, что ты ожидаешь хотя бы согласования цветовой гаммы, но я… я не думаю, что знаю, что это значит, и мне жаль, мне жаль, я люблю тебя, прости. Когда Люцифер лишает Сэма зрения, а он периодически это делает, из него вымывается само понятия видения и все воспоминания, связанные с ним. А воспоминания Сэма, старые и новые, — это звуки, запахи и чувства; нельзя припомнить, чтобы он когда-нибудь что-то «видел» в своей жизни. И внезапная потеря всегда так тревожна, а у Сэма нет ни навыков, ни опыта, чтобы компенсировать. Это уязвимо и пугающе, и это портит ему все. Это призвано испортить ему все. Поскольку любовь тоже слепа, а иногда все является метафорой. Люцифер мягко притягивает его к себе. И Сэм преодолевает первоначальную дрожь, которая в последнее время прорывается при каждом прикосновении, приступообразный ужас, сменяющийся благодарностью, когда контакт происходит с хорошими намерениями. Но Люцифер — сама доброта, он обнимает его за шею, целует кончик носа и приговаривает. — Тише, Сэмми. Ты сделал все, что мог. Разве я когда-нибудь просил больше, чем ты можешь? — Нет, нет, никогда. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь, Сэм. Весь в крови, занозах, пыльце и нужде. Такой открытый для меня, красивый. Я так горжусь тобой. Сэм отмахивается, как всегда, когда его осыпают похвалами и лестью, которых он, по его мнению, на самом деле не заслуживает. Но он улыбается, инстинктивно прислоняясь к нему, и говорит так чертовски тепло: — Я понятия не имею, как что-то выглядит, Люцифер. Не втирай мне это. Тут Люцифер начинает посмеиваться, беззаботно и ласково, заставляя покалывать каждый нерв. Оборвав смех, он шепчет, пережевывая слова, словно смакуя их: — Я тоже тебя люблю. И я тебе верю. — Блядь, я сейчас заплачу. — Тогда плачь. Потому что я собираюсь дать тебе все, что ты заслуживаешь, Сэмми. Я избалую тебя до смерти. Я покажу тебе такие чудесные вещи. Попроси меня о чем угодно, и ты получишь это. И Сэм, быть может, и рыдает во весь голос, но он также находится в экстазе, опьяненный ликованием. Как будто это не Ад, и это не грустно, а только что принятая и одобренная любовь — не валун, который ему суждено катить вверх по склону до конца вечности и после. Как будто он только что не отдал себя в руки дьявола. Хотя, возможно, все это уже в прошлом: кто такой Люцифер, кто такой Сэм Винчестер, и как, почему и какого хрена — неважно. Возможно, это новое начало, новая эра, дивный новый мир, и все хорошо, приятно и прекрасно, а здесь нет никого, кто бы осуждал, обвинял, показывал пальцем или констатировал очевидное. И если есть хоть малейший шанс, что это может сработать, что продлится, сохранится и выстоит вопреки ревущему снаружи ничто и ревущему внутри пламени, Михаилу, и Богу, и здравомыслию, истории, этике и разуму, и тому, что любовь Люцифера — это обладание и уничтожение, темная извращенная штука, которая привычно разрушает и реконструирует, способная почувствовать скуку так, так легко, Сэм примет это. И Сэм точно знает, о чем попросить. — Хочу. Увидеть. Тебя. Он говорит это по-енохиански. В нем слова «видеть», «воспринимать» и «быть свидетелем» имеют одну и ту же номенклатуру, а Сэм знает, что ему могут даже не понадобиться глаза. И резкие первозданные звуки слетают с его языка плавно и мягко, точно передавая смысл. Однако Люцифер играет на английском, потому что ему нравится играть: — Тебе нужно зрение? — Нет-нет. Я хочу по-настоящему увидеть тебя. Без масок, вуалей, сосудов, всего тебя. Ослепи меня снова после. Ослепи меня навсегда. Позволь мне прежде увидеть тебя. Пожалуйста. — Ты так прелестно молишься. Дай мне больше. И благодать Люцифера гудит в его ушах, вся слава, все одобрение, и Сэму нужно на минуту заземлиться, прежде чем он потеряет себя в мелодии. Ибо теперь на нем руки, вокруг него крылья, а энергия кокетливая, озорная и дразнящая. И Сэм слышит улыбку, ласку, триумф, конечное «да», и он едва может дышать в волнах чистой беспримесной эйфории. Не то чтобы от него ожидалось красноречие или даже намек на него: Сэм именно такой, каким и должен быть, — отчаянный, невразумительный и страждущий. И он — симфония любви, тоски, преклонения и мне нужно увидеть тебя пожалуйста пожалуйста пожалуйста. И тут Люцифер затыкает его поцелуем, языком и зубами, кусая и опустошая, крадет воздух и заявляет права, шипя в приоткрытые дрожащие губы: — Это то, чего ты действительно хочешь, Сэм? Сэм знает, что находится на краю обрыва, висит на волоске, и что нет ни одной части его души, которая не решилась бы на этот прыжок веры. Еще одно ныряние, как и предыдущее; только на этот раз нет апокалипсиса, который нужно остановить, нет мира, который нужно спасти, нет себя, которым нужно пожертвовать. И что бы там ни было, Сэм делает это для себя. — Да. — Каждая молекула, из которой ты состоишь, раскроется для меня, когда я раскроюсь для тебя. Все еще да, Сэм? Сэм знает, что это окончательно, это неизбежно. Знает, что клей, скрепляющий его, расплавится, растворится и испарится, как только Люцифер выпустит свой свет. Знает, что он рассыплется, распадется и сгорит в огне. Знает, что его перестроят, переделают и возродят в нечто новое, старое, вечное, большее. И он не может ждать. Он не может, блядь, ждать. — Да. — Я буду внутри тебя, а ты будешь внутри меня, границы размоются, и я не смогу их вернуть. Все еще да, Сэм? Сэм знает, что это своего рода слияние, синтез, коалесценция, сплав. Знает, что это совсем не то же самое, что делить с дьяволом тело, комнату или пространство головы. Знает, что Люцифер приглашает его войти, впускает, погребает в себе. Знает, что прежние лилии были не только признанием в любви, но и хвалебной песнью той его версии, которой больше не будет. И Сэм заворожен, напуган, встревожен и очарован, это их долго и счастливо; он окунается с головой. — Да. — Ты не сможешь развидеть меня. Ты не забудешь меня. Ты не переживешь меня. Все еще да, Сэм? Сэм знает, что не откажется в любом случае. Знает, что Люциферу не особенно нужно его осознанное согласие; ему просто нравится звук его «да», нравится ирония его «да», нравится возмездие его «да». — Да. — Небеса и Ад, все от Отца, святое и проклятое, мое имя, я выжгу все это в твоей душе. Я отпечатаюсь на тебе. Навсегда и навечно, пока истинная смерть не разлучит нас. Все еще согласен, Сэмми? И истинная смерть может оказаться мифом, окружающий мир — сказкой на ночь, а Бог — лихорадочным сном Люцифера. И ничего, никто, ни время, ни место никогда не существовали, кроме них двоих прямо здесь. И если было до, если когда-нибудь будет после, Сэм не хочет даже думать об этом. Сейчас чертовски достаточно. — Да. — Тогда да. Все на свете для тебя, детка.