Придурок Джонни

      В коридорах темно. Неудивительно, многие в это время обессилено ушли на покой. Только в административном помещении, соединяющем перекрестки коридоров, тускло светит пожелтевшая лампа. Благодаря ней, хотя бы собственные ноги видно.       Гоуст тяжелыми шагами отправлялся к себе в комнату; едва влачит и переставляет ноги. Черт бы его побрал, больше никаких вылазок в горные местности. Пусть солдаты, за которыми они изначально шли с целью изничтожить, были маневреннее, более ловкие, то Райли такими качествами не особо мог похвастаться. От вечного перемещения с одного каменного пласта на другой, первыми загудели колени, а затем стопы. Военные ботинки пусть и были прочными, с острыми камнями справлялись так себе. Они впивались в подошву, и до самого окончания миссии, создавалось ощущение, что он ходит босиком по крупной гальке. Если на утро появятся синяки, и подняться с постели будет банально больно, он даже не удивится. Скорее, даже подобного исхода ждет, как самого лучшего.       Могло быть и хуже.       Но ноги — не единственное, что пострадало. Сказать кратко, пострадал весь он сам. Каждая мелкая косточка в его теле неистово изнывала, суставы на весу легко дрожали, словно его спускали лететь с горного склона несколько раз, а голова снова разрывалась от давно привычных болей.       Да, мать его, они рыскали в какой-то ебаной тайге 13 часов. Это, конечно, не рекордное время, проведенное на задании, но его достаточно, чтобы устать вусмерть. Все, что ему сейчас хотелось, так это дойти до своей комнаты, быстро принять душ и свалиться на кровать. Проспать целые сутки, а может и больше, если его присутствие нигде ныне не понадобится.       Ни о каком привычном баре сейчас и речи быть не может. И не только потому, что время на данный момент — почти 2 часа ночи. Кажется, от такого заявления Джонни расстроился, когда они расставались у дверей вертолета.       Но не об этом ему сейчас думать.       Войдя в комнату, он решил не включать свет. Он просто не понадобился. Комната давно стала для него до боли привычной, каждый уголок, каждая вещица, обычно стоящая без изменения месяцами. В полумраке не пропадет. Первым делом он сбросил давящий бронежилет вместе со всеми припасами, затем шлем, а с ним и маску. Наконец его лицо могло свободно дышать и не находиться сдавленным под прочным пластиком, изображающим череп.       Тишина. Никакой больше суеты, беготни и выстрелов. Наконец-то.       Но, вспомнишь лучик… Вот и Джонни. Никто, кроме него, больше не мог скромно постучаться в дверь, а затем, без разрешения, сразу же открыть ее и зайти. Он старался быть как можно более тихим, будучи неуверенным, чем сейчас занят лейтенант — а вдруг спит? — потому также тихо закрыл за собой дверь. К его радости, Гоуст пришел в комнату только-только.       — Не помешал? — дурацкий вопрос разрушил не менее дурацкую тишину. И почему именно он? Почему именно сейчас?       В руках вошедшего, точнее, только в правой, блестело от приглушенного лунного света стекло бутылки. Сержант чувствовал себя уже как дома в чужой комнате, и чтобы освободить руки, поставил старый добрый бурбон «Woodford Reserve» на стол рядом с собой. Зайти вглубь он пока не решался. Все-таки, личные границы должны оставаться нетронутыми, несмотря ни на что. На отказ, судя по свойски поставленной бутылке, он не рассчитывал. Когда еще Райли отказывался от выпивки, так еще и с кем-то?       Ладно, с кем попало, лишь бы выпить, он бы точно не согласился, но Джонни все еще помнит, как его просили посетить бар вместе, пускай и не выпить, так просто посидеть рядом. Просто поприсутствовать. Такая просьба — большая честь для него, каждый раз отдающая приятным теплом по венам.       Правда, в венах Саймона совсем не радость. Не тепло. Не расслабляющее благоговение. Сгущающая в главной артерии злость, как тромб, набухает все сильнее и больше. Первое время он не отвечает, отстегивает стягивающие кожу ремни верхней одежды, пытясь понять, что на самом деле чувствует, и откуда это резкое удушающее отвращение, взявшееся буквально из ничего. Усталость, поношенность, или может, задавленные физическим трудом чувства выбрались из тесной клетки, куда их старательно и долго загоняли, снова заполонили рассудок мыслями, что правильно, а что нет, принуждая по новой бросаться из крайности в крайность, губить запретами и неопределенностью сердце, нагружать и изматывать без того не вывозящий всю эту хуету мозг.       От одной только мысли дурно. Хотя, куда еще дурнее?       — Зачем ты пришел? — сухо, совсем сухо выбросил Гоуст, даже не взглянув на вошедшего. Он ожидал услышать любую причину, причем самую что ни на есть дебильную.       — Ты отказался от похода в бар, я подумал, мы могли бы выпить сами. Я тут нашел…–       — Я не зря отказался идти в бар. Зачем ты пришел? — Саймон, не совладая сам с собой, повысил тон хриплого голоса, особенно переходя к концу. Уловимые нотки зарождающейся агрессии указывали на то, что ему не нравится идея выпить тет-а-тет, а сказанная МакТавишем причина прихода не является исконно истинной. Он чувствовал, что за этим что-то стоит. Чувствовал, как поддается импульсивному отторжению, и загоняет себя глубже в пучину. Пучину, которую сам же создал и выдумал.       — Ну, я… — уверенным тоном начал оправдываться сержант, ну, пытался оправдаться, и сгладить резкие, но уже привычные для такого состояния нападки. Но не успел договорить, как его перебили. Ожидаемо.       — Не мямли. Просто скажи, какого черта ты приперся?       Момент. Всего доля доли секунды. Предельный выстрел. Прямо в голову. Спусковой механизм, выпускающий абсолютно все страхи на волю.       Паника. Недостаток воздуха. Тромб непереносимой злобы сорвался, разлился по артериям, венам, капиллярам. Он слишком слаб, чтобы как прежде держать оборону против этой чертовски цепляющей улыбки и сияющих глаз, прогоняющих все сомнения в сторону. Он не может расклеиться прямо сейчас. Никогда и ни в коем случае.       Райли ловко выхватывает пистолет из кобуры, выпрямляет руку в локте до упора, направляя дуло ровно МакТавишу в лоб, и уже намеревался зажать курок. Но вовремя останавливается. Застывает в таком положении, пока в глазах сверкает животный страх, какой испытывают, будучи загнанными в угол. Он захлестывает, взбирается под кожу иглами, и вонзается настолько глубоко, и впрыскивает яда столько, что уже, кажется, оправиться шанса нет.       Ему страшно. До ужаса. До костей. Дыхание вмиг замирает, а сердце пробивает барабанной дробью по каждому ребру с начала и до конца, и по кругу.       Джонни замирает также, но у него нет времени медлить. Выработанный инстинкт заставил его отступить на шаг назад и поднять руки с раскрытыми ладонями на уровень головы, аля, смотри, я безоружен.       — Саймон..? — в один момент выражение его лица, предвкушающего хороший исход трудного дня, полностью сбросилось к нулю, и также быстро преобразовалось в страх. Но никак не сравнимый со страхом в голубых глазах напротив. Совсем нет. Он наплывающий, размеренный, напрягающий сердце пропустить пару глухих ударов в небытие. Его брови приподнялись в тихом удивлении, а боязнь во взгляде переросла в застывающий ужас и смятение, но с долькой детского, наивного интереса, что же творится в непредсказуемой саймоновской черепушке.       Между ними повисла тяжелая, нагоняющая в тревогу похлеще, тишина. Слышно только глубокое и шумное дыхание Гоуста, которые тщетно пытается выровняться от переизбытка в нем кипящих эмоций; хотя в лице он нисколечко не изменился. Все такое же ледяное безразличие.       Сержант не посмел больше двинуться. Он знал, что его напарник один из тех, от кого можно ожидать самого безбашенного и безрассудного, а главное, осмысленного абсолютно на холодную голову, расчетливое донельзя. Поэтому, если он не хочет поймать пулю, ему лучше затихнуть.       Кажется, прошел целый час — на самом же деле невыносимо долгая минута и 46 секунд — как МакТавиш вглядывался в горящие глаза, побаиваясь произнести хоть слово. Все его нутро оцепенело, и даже кровь стала течь медленнее, сердце билось тише, а мысли кишили слишком плавно. Он ощущал весь спектр испытываемых эмоций, и еще бы немного — увидел ораву срывающихся, черных, больших цепных псов, бегущих прямо на него. Как минимум, вербально такое ощущалось, пуская холодок по спине.       Но никак не мог понять — почему? Какова причина? Был ли он слишком навязчив, неподходящим по духу, или Саймон действительно прячется от всех под маской, которую, увы, никак не снять? И посчастливилось именно ему пусть не увидеть, но полностью ощутить этого «настоящего» Саймона. Непривычно для него самого, колючие терновые корни сами поросли внутри, медленно и верно вонзаясь в сердце. Оно все еще стучит, и от его движения плоть мучительно разрывается о шипы.       Не каждый раз напарник, которому довелось доверять жизнь, намеревается ее отнять.       Наконец, лейтенант с тяжелым вздохом расслабил руку, и позволил ей болтающе, почти обессилено опуститься вниз. Все его существо моментально отпустило из хватких лап чувств. Словами не описать, сколько раз, и каким образом в его голове что-то с хрустом ломалось, возрождалось после и снова замертво падало.       Он отвернулся спиной к сержанту и потянулся второй свободной рукой к переносице, прикрывая глаза отяжелевшими веками, и протирая пальцами переносицу. Плечи его опустились, также, как и голова. Опустив наконец затекшие руки, Джонни остался также стоять на месте, но смотрел уже на широкую спину. Телом он расслабился, но разум бушевал все сильнее, равно как и неугомонное сердце.       Он ждал ответов, объяснения, хоть какого-то намека на то, что сейчас только что произошло, но не рисковал узнать сам. Это только множило его дискомфорт от самого себя. Вина за происходящее делало свое дело. Больше, к сожалению, винить ему некого, и нечего. И сказать честно, осознание этого, его почти ломало, разочаровывало, и беспощадно, нескончаемо било под дых.       — Уходи. Просто проваливай. — разрезал тишину приглушенный стыдом голос Райли. Но даже тогда МакТавиш сначала выдержал паузу, пытаясь понять, не послышалось ли ему это в его трещащей от вопросов голове. Осознание стукнуло по нему спустя полминуты, после чего он бесшумно развернулся, но прежде, чем открыть дверь и удалиться, в последний раз взглянул на Гоуста полным необъяснимой обиды и непонимания взглядом, вперемешку с сожалением.       Вскоре его удаляющиеся шаги послышались в коридоре.       Саймон вслушивался в происходящее за спиной, и когда все посторонние звуки перестали тревожить сознание, он с грохотом бросил злосчастный пистолет на пол, да постарался так, что чуть не отлетел магазин. Но и этого не хватало, чтобы вынести всю ненависть. Она разъедала его изнутри горячим заревом магмы, заставляло жалкую мышцу в груди бешено гонять бурлящую кровь, что даже взбухшие вены на руках покалывающе пульсировали. Со слабым рыком он буквально кинул себя на кровать, сел, уложил голову на ладони, а локти упер в расставленные колени. Ему хотелось исчезнуть. Больше не существовать и не находиться здесь. Не чувствовать, не ощущать, не смотреть и не видеть. Да что уж тут, он даже блядь не знает, что чувствует.       Подняв на мгновение глаза, окидывая взглядом комнату, он невольно замечает оставленную бутылку бурбона. Точнее, забытую.       Паршивый вечер.

* * *

      Любопытство — рисковая штука, особенно на войне, а Соуп любил щекотливое чувство риска. Несмотря на неожиданную вспышку гнева со стороны напарника, и клубящийся ужас переживания, застрявший в солнечном сплетении, он специально остановился неподалеку от двери, из которой несколькими секундами ранее чуть ли не вылетел, в попытке не разъярить и без того потихоньку съезжающего с катушек Саймона. Все затем, чтобы вслушаться, что будет происходить дальше. И пока он надеялся уловить малейший шорох, сконцентрировав слух на максимум, его тут же пронзил с силой брошенный пистолет, от которого на автомате сержант съежился.       Он все еще не понимал, за какие такие заслуги его выставили за дверь буквально под дулом пистолета. Настолько ли поднадоел частыми встречами, или просто попал под горячую… Ну или холодную руку.       Под нескладывающиеся мысли в голове, и борясь с желанием хотя бы на полчаса остаться, дабы проследить за состоянием Гоуста, Джонни совсем тихо зашагал прочь.