Придурок Джонни

      Отвратительные будни. Отвратительное время. Просто до невозможности мерзкая пучина, утягивающая непонятно куда, и ясно только одно — ничего в этом хорошего нет.       Сплошной ебаный пиздец.       Саймон не помнит, когда в последний раз спал, лежа в теплой постели. Получасовой сон, сидя в завалах, или, если повезет, на машинном сидении, неважно какой тачки — уже звучит как мечта. О еде лучше не стоит допускать проскальзывающих мыслей. Застрянет в мозгу надолго.       Русские расплодились хуже вонючих мышей в канализациях, и лезут также изо всяких щелей, толпой, со спины, прямо в тыл. Совершенно безрассудные и бесстрашные. И что им нужно на этот раз?       Нескончаемый и неуклонный поток до зубов вооруженных солдат... Их много, пуль тоже, оружия им хватает перебить всех и каждого. Только Гоуст похвастаться такими запасами не может. Он один. С автоматом наперевес, пытается не столько выполнить порученное задание зачистить территорию и не ослаблять оборону, сколько не свалиться с ватных ног. Просто навсего пережить наплыв надоедливых тираний русских, отделавшись пока сквозными ранениями. Благо, не в сердце.       В это слишком раннее утро, пока еще полностью солнце не показалось над кровавой линией горизонта, ему остается продолжать слушать перестрелки за много километров, и не дай дьявол они послышатся поблизости, и боже упаси, пусть в перепонках застрянет не рокот его собственного оружия.       В груди тем же ритмом отбивает артиллерию сердце, загнанной в угол птичкой, белой, маленькой, кровью запачканной белоснежностью перьев.       Сидит он сейчас, совершенно оторванный от своих ребят, на забытой и утерянной у всех из виду местности, незнакомой, пустой, пахнущей спертым запахом меди от спекшейся крови лежащих поблизости тел. Дышать становится тяжелее с каждым разом. Не такое он себе представлял, когда отправлялся на очередную обыденную разведку.       Конечно... Обыденную. Это чертов капкан с бесплатным сыром и сжимающе-острыми шипами, ломающими кости вдребезги. И если бы место разведки не оказалось бы ебаным ульем, который чуть только встревожишь — от диких ядовитых ос не отобьешься, сколько не отстреливайся и не беги. А жалят они больно. Почти смертельно.       К холодной стене Райли предательски жалобно жмется спиной, прижимает теснее к груди автомат, и смотрит затуманенным взглядом в заполненную трупами старую заправку. Даже проверять не хочется, кто из лежащих свой, а кто чертова помойная крыса.       И все-таки, совершенно пустая голова сама поворачивается в сторону, усталые глаза падают на задавленное остальными мертвецами тело. Лицо искажено почти до неузнаваемости, кажется словил разрывную между глаз. Руки вывернуты, ноги сломаны, на одежде следы пуль и бурые пятна крови. Не повезло.       Мухи ползают в вытекших глазницах по высохшим венам, в которых кровь застыла навечно вместе со временем. Одна из них, самая большая и толстая, звонко перелетела на другое тело, которое в отличие от первого разорвало почти пополам, и заместо скучного раскоряченного лица, у него почти все органы всмятку да наружу. Скоро прибудет воронье разгребать и разносить куски гнилого мяса, когда все уляжется. А пока лишь только жужжащие насекомые. Хорошую компанию он выбрал...       Подержав глаза закрытыми на мгновение, и переведя через себя несколько вздохов отвратного грязного воздуха, он снова посмотрел в сторону. У него на самом деле нет выбора, чем дышать, и куда смотреть.       Сейчас на него смотрел почти такой же взгляд со стороны среди кучи убитых, отличающийся безжизненностью и отдающий чем-то знакомым. Перед глазами плыло, но имеющийся четкости было достаточно, чтобы разглядеть больно подозрительный труп.       Ежесекундно его пробило разрядом электричества, а сердце перестало биться, растекаясь бесследным страхом по венам. На него четко смотрела пара неживых карих радужек, а по очертаниям лица и спутанном в грязи и копоти ирокезе...       Нет.       Нет, нет, нет, нет.       Ему кажется. Ему просто кажется.       Саймон быстро выходит из оцепенения и мотает головой. Перед ним, на том же самом месте, где только недавно разглядел тело МакТавиша, не было больше ничего, кроме незнакомых лиц.       Жирные, черные мухи с красными глазами мигом слетались в голове, кружили вокруг, прибавлялись десятками, сотнями, и жужжание превращалось в нервирующий гул, вынуждающий голову разрываться от белого шума.       Пора выбираться отсюда.       Райли поднялся с пыльной бетонной поверхности, преодолел минутное потемнение в глазах, и, осмотревшись по сторонам в последний раз, начал идти, влача затекшие ноги.       Дышать становилось все труднее. Нет, конечно, он бы смог пережить смерти солдат, и всегда спокойно отпускал чужие или родные жизни в последний путь в сопрождении старушки смерти.       Но Джонни...       Где он сейчас? В порядке ли, в безопасности?       Он мало видел его после того... Недавнего случая. А уж тем более не слышал. Только не весело с ним говорящего.       Омерзительная, удушающая тишина, сжимающая легкие вместе с сердцем в попытке выжать последний вымученный вздох. Хотя, куда сжимать теснее, когда многослойная одежда и бронежилет поверх и без того сдавливали его всю дорогу. Он все-таки отпустил его на терзания судьбы, одного, произвольно оторвал от себя, и выкинул скитаться в одиночку. Тысяча и одно сожаление не способны сейчас по щелчку пальцев переместить сержанта поближе, желательно на расстоянии шага, переводящего дыхание от окончившейся погони, или как обычно, прильнувшего к плечу лбом в каком-нибудь безопасном месте.       Боже, как ему сейчас только этого не хватало.       Пусть безустанно говорит всякий бред, мешается под ногами или просто, блядь, молчит — главное рядом. Главное, перед глазами, живой, потрепанный и целый. И как назло шквальным огнем непрекращающихся пуль их оторвало друг от друга. Возросшая до самых облаков черного дыма злость и, на самом то деле, глухая, наболевшая обида вперемешку со страхом со стороны МакТавиша, их вместе не свели больше. И изначально не планировали.       Если бы не его необоснованные вспышки неконтролируемого гнева, во время которых здравый смысл уходит на второй, а то и третий план, куда бы судьба занесла их на этот раз, в этот судный день? Он бы пережил, перетерпел, если бы вовремя посчитал идею приставить на напарника заряженный пистолет наихудшим, нет, наиглупейшим исходом событий. Но вспять уже не вернуться.       Блядство.       Пускай вина сожрет его полостью, обглодает кости и не оставит абсолютно ничего, если это будет платой за присутствие напарника.       Вроде обстановка затихла. В небе затрепетали проснувшиеся синицы. Только в голове трепещет от слабого порыва ветра тревога.       Но надо идти.

* * *

      Стемнело. Короткая часовая стрелка перевалила заполночь. Обычно в такое время жизнь затихает, особенно на военной базе. Но далеко не для всех. Их команде повезло справиться, едва вечерняя темнота устелилась на уставшую от нескончаемых битв землю.       Гоуст пришел последним. Его даже, кажется, не ждали. Или он так думал сам, не зная истины. А спросить было и некого, незачем.       В коридорах по прежнему темно и душно. Прежняя тишина сменилась копошением недавно прибывших обратно солдат, мало различимыми разговорами, хлопаньем дверей, а вслед за ними прокручиваемых в замочной скважине щеколды.       От старой лампы свет падает на стекло бутылки в руке, отблескивая чистым белым свечением. Как звезды среди чернильного неба.       Он не перестает идти. Колени подводят и подгибаются в образовавшемся треморе с самого утра. Или со вчерашнего дня. Или это оттого, что путь его простирается прямо до двери сержанта, от которой, кажется, тоже исходят посторонние шумы вперемешку с остальными. Иначе бы он не захватил с собой тот самый оставленный виски.       Просить извинения — слишком банально и просто, но слишком эксцентрично и сложно для Гоуста, в особенности, когда вина давит на плечи и голову несносным грузом, вот-вот норовя надломить косточки и расползтись паутинкой трещин.       Но он уже стоит перед закрытой темной дверью на расстоянии полушага, но прежде чем постучаться, неосознанно для самого себя же... Боится. По детски и довольно серьезно.       Боится, что его оставят смотреть на резко закрытую перед самым носом дверь, такую же, как сейчас, или выгонят, как это сделал он сам пару дней ранее. Или вообще не пожелают даже подойти к двери.       «Зачем ты пришел?»       Так и звучит без конца у него в голове устрашающе холодным тоном, совсем не подстать МакТавишу. Уже сейчас по телу проходятся ледяным стадом мурашки, страшно представлять, как он будет себя чувствовать, и что испытывать, когда услышит такое наяву. Но сколько бы ни старался, разбитость уже подкрадывается холодными пальцами к горлу. Действительно, зачем он пришел? Какого, мать его, он так унижается, выворачивает себя буквально наизнанку, заливает с головой чужеродными голосами, твердящими бросить все к херам собачьим.       Ответ он знает. Просто не хочет признавать. И раз он здесь...       Вдох. Выдох. Снова вдох. Медленный, вынужденный, в тщетной попытке сбалансировать дыхание. Рука, словно чужая, сама поднялась, чтобы отбить пару несильных ударов костяшками пальцев, и стук на самую малость разогнал угнетающие в четырех черепных стенах голоса, пытающиеся перекликнуть друг друга в непрекращающемся никогда споре.       Звуки за дверью на мгновение затихли. Как и все его существо. Как у жертвы, которая знает, что вот-вот выпрыгнет клыкастый хищник, правда, не знает, с какой стороны. Неплохая для такого положения защита — бегство без оглядки и не жалея ног.       Только побежит ли он, когда дверь откроется? Сорвется ли с места? Да и, что скажет?       Поздно.       Отделяющая их друг от друга дверь отворилась. За ней, неудивительно, показался сержант, давно сменивший военное снаряжение на обычную, домашнюю, серую толстовку и длинные шорты чуть выше колена. Он, обычно, редко открывает кому-то, пришедшему в такой час, в который никого видеть не хочется, и незачем совсем посторонним шастать возле его двери без надобности после напряженного дня.       Однако, Гоуста он ждал встретить на пороге в любое время, научился ведь по редким визитам определять именно этот стук.       И сейчас, МакТавиш окинул его взглядом, совершенно безликим и пустым, а завидев бутылку, сразу все понял, и молча отошел в сторону, все так же придерживая дверь открытой, чтобы пропустить пришедшего внутрь.       Хотя, глубоко внутри, один вид принесенного несчастного бурбона перекручивал артерии и перекрывал вены. Не его конек — обижаться, поведет себя маленькая девочка, обидевшаяся на родителей за некупленную игрушку, да и поделать с собой ничего не может. Сидящий в самых косточках зверь горделиво отнекивается и нехотя отбрыкивается, руководствуясь испытуемой неприязнью. Довольно тяжелым осадком в нем засел тот самый вечер, и эти полные яростью глаза. Он видит их до сих пор, несмотря на то, какую эмоцию они выражают на данный момент. Они кажутся ему повсюду. Наверное, поэтому он опускает взгляд, ожидая, когда вглубь комнаты наконец пройдут и можно будет закрыть дверь.       Саймона на ближайшее мгновение погрузило в межпространственное небытие, или вовсе выкинуло из реальности. Все его существо мертвенно замерло, пока обжигающим, разъедающим ядом вина разливалась по телу.       Так нельзя. Так не должно было быть. Он не заслужил немого приглашения пройти внутрь, пусть и паршиво надеялся на хороший исход.       Это совсем не то. Плоть так и разрывает изнутри заточенными как лезвие клыками, не успевая жевать, глотая куски так как есть, почти давясь и задыхаясь в бесперебойном безумии.       Он бы так и продолжал стоять, пока, сам того не осознавая, ноги оторвались с места, и, почти не чувствуя поверхности пола, не чувствуя физически совсем практически ничего, зашевелились, переместили застывшее тело вперед, пройдя на пару шагов дальше.       Паника, испытываемая сейчас, отличалась от всех остальных; она тихая, завывающая, происходящая только внутри, не переходящая в привычный тремор или что похуже. Пока.       Сзади послышался тихий хлопок закрывшейся двери, а за ним и поворот замка. Для надежности. На всякий случай. Ведь ждать чьего-нибудь прихода больше незачем. Джонни остался по прежнему молча стоять за саймоновской спиной, выжидая ответа на несуществующий, незаданный вопрос, но очевидно повисший в воздухе, настолько давящий и мерзкий.       — Я рад, что с тобой все в порядке. — буквально выдавил из себя Райли, совершенно неосознанно, отчеканил, как пулей, выпущенной по неосторожности в воздух, и удивился, как еще у него не запутался язык в минутном ступоре, так от него и не отойдя. Поворачиваться он не счел нужным, точнее, не позволил себе. До невозможности стыдно и не находится сил взглянуть снова прямо в глаза. Дожил до своего почти третьего десятка лет, а все еще не преодолел страх перед людьми. А как его преодолеть, вспоминая тот проклятый тысячью дьяволами вечер.       — Как посмотреть... Я то синяками отделался, а другим повезло куда меньше. — он всегда был смелее, поэтому посмотрел на посторонний силуэт в своей комнате, подмечая небольшую ассиметрию в боках сквозь футболку, предположив наличие на одном из них, левом, наличие останавливающей кровь повязки. — И тебе, как вижу, тоже?       Оцепенение, на секунду, по ощущениям длящуюся намного больше, отпустило его, и Гоуст опустил глаза на свой бок. Он и забыл, как еще днем зажимал руками сквозное ранение и божился не слечь, подняться, и проломить безмозглые черепушки тех, кто так метко, блядь, стреляет. Хотя, нет, не метко. Просто повезло.       Но заострять внимание на ненужных сейчас вещах он не стал. Голова стала куда яснее, и теперь он смог сначала обернуться через плечо в неверии чужого беспокойства, а затем и повернуться лицом. Перед ним все тот же... Почти прежний сержант, с искрой в глазах и живым нравом, ощущающимся приглушенным покалыванием в стенках выступающих вен, никак не больным, ощущение, которое он не отрицает, и не считывает за неправильное.       — Узнали что-нибудь новое?       МакТавиш сложил руки на груди, посчитав их разговор пока ничем более, как деловой беседой.       — Конкретно сейчас я тебе вряд ли скажу. Все не вспомнить. Но знаешь, вот что странно, наши засекли вертолеты, точно не занесенные в базу данных. Но мы были там, на северо-западе, где уловили сигнал, и ничего не увидели. Даже не услышали. Не могли же они... —       Мгновение. Очередное.       Его хватило, чтобы снова перебить говорящего Соупа, но на этот раз, за тем, чтобы заключить в крепкие объятия, а голову почти уложить на плечо, если бы не разница в росте, пусть и небольшая. Бутылку пришлось аккуратно приземлить на кровать. Сердце разрывалось, по ощущениям, на тысячи, миллионы маленьких кусочков, заливались они обдающей кипятком кровью, пока по извилинам мысли проносились со скоростью света и взрывались при столкновении друг с другом. Но каждая из них либо просачивалась в пространстве где-то между воздушных пазух, либо растворялась после взрыва в пустоту.       Также быстро, почти моментально, оно успокоилось, почувствовав спустя мимолетные секунды тепло через одежду. Не его тепло. Тепло Джонни.       Он то, ожидавший уже всего, точно не ожидал проявления такого рода теплоты душевной, отчего сначала непонимающе осекся. Страшно ему не было, вспоминая прошлые события. Скорее наоборот. Что-то такое в нем вспыхнуло, и продолжало гореть с новой силой. Почувствовав каждым миллиметром кожи децибелы сжимающих его в объятиях рук, он вскоре сам потянулся с объятиями, настолько охотно, словно хотел утешить рядом стоящего ребенка, и все ждал разрешения.       Одна из ладоней потянулась к саймоновскому затылку и надавила на него, позволяя окончательно уложить голову на плечо. Сам же Соуп для удобства приподнял голову, опять же, из-за десятка недостающих в росте сантиметров, в ответ уложив подбородок на чужое плечо, а второй уложившей на затылок рукой невесомо перебирал короткие светлые волосы. В таком положении ему отчетливо чувствовалось размеренное биение сердца в соседней грудной клетке, с которым почти в такт сопровождалось и его. А помимо, слышалось прерывистое дыхание, и, кажется, легкая дрожь в кистях.       А вот Райли по прежнему страшно. Страшно не верится в то, что он сейчас делает. Он слишком близко. Необходимо близко.       Да и он ли это делает? Давно им движет нечеловеческое, неведомое ранее чувство, взявшееся из ниоткуда, как только рядом оказывался Джонни. И сопротивляться ему нет ни сил больше, ни смысла. Оно сильнее. Сильнее всех его выросших в высоту и ширину лохматых адских гончих, сидящих в голове, и в сердце, постоянно грызущих еле заживающие оголённые нервы. Стоит только оказаться в компании сержанта, услышать его неизменно спасающий голос, как псы расходятся поджав хвосты и уши, скулят, и жмутся к земле грудинами.       — Я так за тебя боялся...       Зажмурив глаза, Саймон спрятал лицо в складках толстовки близь шеи, чтобы больше не видеть ничего вокруг. Совершенная пустая темнота, как и в голове. Наконец-то тишина, и только тихое дыхание под ухом.       МакТавиш все понял. Без лишних объяснений, слов или дополнительных намеков. Тут уже стало страшно ему. Он смог. Смог пробиться среди многослойных льдин, которые так тщательно Гоуст пытался стеснить, не давая прохода. Но теперь, когда в его еще не заледеневших водах посторонний...       Даже жутко представить, какие войны происходят и происходили у него внутри. Не хочется и предполагать. Он и не догадывался, насколько травмирует своим вниманием ни в чем не виновного Гоуста, что на секунду начал задумываться, не пропасть ли ему насквозь, не раствориться ли в воздухе или разлиться радиоволнами шума, лишь бы буквально на себе не ощущать последствия своих деяний. Несмотря на все, что-то глубоко запутавшееся в фибрах заставило оставаться здесь и сейчас. Ведь разве не этого он так долго добивался?       Хотя, на самом деле, далеко не этого. В нем играл чистый интерес разузнать побольше, чем остальные. Но кто же мог знать, предсказать как минимум, какой будет дальнейшая обстановка между ними обоими.       Но все что он имеет сейчас это, что ни на есть, сильнейшая привязанность со стороны Саймона к нему, давно перешедшая границы и начинающая его постепенно, но верно убивать.       От прошлой обиды ничего толком не осталось. Взгляд, непривычно холодный, с которым он встречал Гоуста на пороге, за ближайшую секунду оттаял и готов был растопить все на своем пути, даже такой огромный ледник, что находился рядом ним.       — И очень зря. Ты же меня знаешь. — прозвучал до боли родной смешок. — Никакая передряга мою жизнь не заберет. А если бы и забрала... С кем ты бы тогда щенячился, а?       Даже в такие моменты не стыдится выкинуть совсем невообразимую шутку. Райли потерял вмиг нить только-только налаживающегося комфорта и отстранился, посмотрел издевательским взглядом в карие глаза, да неохотно расслабил объятия. С трудом преодолевая дрожь в руках, обхватил сержантские плечи.       — Джонни... — отозвался он достаточно серьезно и грубо, с нехилой долькой обиды, лишь бы показать, насколько ему такие шуточки поперек горла стоят, а сейчас так тем более прорезали шею. Уж представлять, а то и думать, с кем бы он сейчас разделял свои накопленные страхи, ему точно не хотелось.       — Да ладно тебе, я понял, понял.       Соуп с искрящимися глазами сначала усмехнулся от кинутых в него возмущений, таких ему обожаемых, а затем натянул наглую улыбку. Треснувший лед голубых глаз встретился с волнующим теплом взгляда напротив, и говоря честно, все внутренние сковывающие замки готовы были шумно грохнуться на пол и раздаться гулким эхом в исцарапанных изнутри реберных стенках.       Не совладая с собой он, как завороженный, потянулся к губам напротив, утягивая в утешительный поцелуй.