Придурок Джонни

      Дешевая бренчащая музыка. Тихий бубнеж посторонних собутыльников поблизости. Раскаты озлобленного на всю планету грома, иногда разряжающего слившиеся в одну сплошную кучу звуки.       Но их Райли не слышит совсем. Никаким краем уха. Обычно, он наваливается на стол, упирается на него локтями, и, сгорбившись, проводит так несколько избитых часов, совершенно не замечая ничего вокруг, даже течения времени. Сегодня же, непривычно откинулся на хлипкую спинку стула, чертовски смело, словно она выдержит далеко не одно массивное тело, да сложил руки на груди. Точнее, только одну. Вторую специально зафиксировал на первой, уперев локтем, держа сигарету на уровне головы. Время от времени он подносил ее к губам и, запрокинув голову, выпускал вверх густые струйки едкого дыма. Противопожарные датчики здесь все равно работали плохо, если вообще работали.       Сигареты всегда помогали опустошить разум от лишнего — к слову, только лишним он обычно и был забит... однако не сегодня. На этот раз мысли были приведены в порядок еще до посещения надоедливого бара. Вторым чудо-средством для успокоения, небольшого и такого же недолгого, служил алкоголь, что неудивительно, да покрепче, чтобы наверняка вштырило. Но даже так, прибытие сюда было решением, принятым на трезвую голову, а как всегда заказанный один и тот же стакан виски уже около получаса покоился отодвинутым на столе, выпитый наполовину. Это лишь первая порция. Не пятая, как в прошлый раз.       И взгляд он тупит не в обшарпанную крышку стола. Джонни снова с ним, сидит напротив, выжидающе молчит и кидает задумчивые взгляды. Лицо его было явно сосредоточено на диалоге, уже не таком легком и незначительном, как все предыдущие монологи. Именно монологи, поскольку в этот вечер Саймон не только внимательно слушал, скрывая это, а делал это в открытую, и также открыто вставлял что-то свое. Так и разговорились.       Скорее всего, такой поворот в стечении обстоятельств этого вечера был некой неожиданностью для него — однако это вовсе не значило, что он имел возражения на этот счет. Сам же прекрасно знал, что где-то в глубине души, на самом ее дне, так отчаянно жаждет подобных диалогов за жизнь, которых порой чертовски не хватает — да боится, безнадежно топя свои желания в бескрайней пропасти в глубине разума. Но как бы он не старался их глушить, те все равно рано или поздно всплывают наверх, заставляя Саймона проделывать один и тот же путь из раза в раз.       В ответ на ожидающий взгляд, он, уже несколько минут не сводимый глаз с МакТавиша, лишь сощурил веки.       — И его повязали? — наконец спросил Гоуст.       — Конечно. На 15 лет. А ты чего хотел за изнасилование и убийство? — несколько удивленно отвечает Джонни вопросом на вопрос.       — Более жесткое наказание. — невозмутимо проговаривает лейтенант.       Ожидаемый комментарий со стороны сильного борца за справедливость, с железными внутренними моральными принципами — и все равно, сержант хрипло усмехнулся, слегка опустив голову.       — Ты прям никого не жалеешь.       — Жалеть таких ублюдков? Смеешься надо мной? Будь моя воля — лично бы придушил.       Голос Гоуста не дергался ни на единую октаву вверх-вниз, оставаясь таким же гулким, властным и с привычной хрипотцой.       Соуп же в свою очередь тянет легкую ухмылку, смотря на напарника исподлобья.       — Ни капли не сомневался.       — Только не говори, что не сделал бы так же.       — Нет. Я бы застрелил, или забил... Хотя не очень хочется марать руки о таких мудаков. — одиноко сидеть совершенно без дела, потому Соуп опустил руки, чтобы похлопать-проверить карманы на наличие там собственной пачки. — А нормальный мужик был. Божился вылезти на высокие должности.       Выстроенный зрительный контакт пришлось разорвать, хотя на него все еще продолжали смотреть, наблюдая за всеми действиями. Найденную пачку он выудил, а затем достал и сигарету, неспеша зажав фильтр передними зубами.       — Я мало обращал на него внимания, но мутью от него веяло с самого начала. Везет мне пресекать таких, на голову больных подонков.       Зажигалки в карманах не оказалось. Но она и не была большой проблемой. Мужчина слегка склонился вперед, над столом, и вновь взглянул на Гоуста. Ему то слов не надо, чтобы понять, чего от него требуют. Он повторил то же телодвижение, сократив между ними двумя расстояние к минимуму. От тлеющей сигареты в чужих губах Соуп закурил свою и, не отстраняясь, сделал первую глубокую затяжку, выпустив дым прямо в наполовину сокрытое балаклавой лицо перед собой. Никто даже не поморщился...       Но огибаемый табачной дымкой, лейтенант смотрелся эпично...       — А ты как думаешь, мы нормальные? — серые, с долькой синевы, глаза, отблескивая в тусклом свете словно водная морская гладь, внимательно въелись в голубые, спокойные, как океан после штиля.       — Кто нас знает... Но в тебе я не сомневаюсь.       — Какой самоуверенный. — очередной смешок и свойское покачивание головой, похожее на стряхивание.       Курить МакТавишу приходилось не так часто в сравнении с напарником, настоящим локомотивом на углях, честное слово. Множество бокалов виски сменились несколькими сигаретами за последний час, как они торчат за столиком. Его так и тянет последовать пагубному примеру и также прочувствовать ненавистное послевкусие табака на корне языка. Не нравилось ему это, до жути. А хочется. Особенно в случаи, когда тремор охватывает суставы, мозговые мембраны жалят ядовитые, прытливые змеи, а табачный дым будет куда лучше повисшего над землей смрада копоти и крови вперемешку. Нервы надо как-то успокаивать. Даже ему.       — Если я перестану быть полностью нормальным... — Райли на секунду отвел взгляд вниз и в сторону, а затем вернул в прежнее положение, в местечко светлых глаз рядом, теперь с каким-то легким, серьезным намерением. — Не бойся и не медли меня застрелить.       Естественно, он боялся. Далеко не за себя, а за того, кто с ним постоянно рядом и всюду плутает по пятам. Тараканы снова заползли в подкорку и разбудили остальных. Снова это белошумовое копошение. И звуки стали громче, и мышцы напряглись.       Давно у него случаются приступы бесконтрольной агрессии. Война бьет по нему каждый раз все больше, рано или поздно наступает то время, когда боль нестерпима, не способна сдержаться внутри. Она охватывает его с головой, берет контроль над поврежденным разумом. Если обычно под руку попадаются предметы, абсолютно любые, которые можно изувечить или хотя бы стукнуть, страшно представить, что, если...       А представлять и не надо. Достаточно вспомнить недавно произошедшее. Еще немного, и на одного сержанта стало бы меньше. А не будь поблизости пистолета… не факт, что он остался бы целым. Или узнаваем.       Сгущающиеся, темные мысли сразу же прогнал звонкий безо всякого стеснения смех Джонни. Реального. Живого. Целого. А после смеха и давно полюбившийся слабый удар кулаком в плечо. Лучшая терапия.       — Даже не думай. Ты в норме, просто немного пьян. Но это ненадолго. Пошли.       Он поторопился подняться, только ненадолго остановился около столика, чтобы выйти вместе. Гоуст, еще не полностью отошедший от собственного потрясения, оглянулся по сторонам, и, увидев вошедшую банду массивных мужиков, походивших на местных быдланов, понял, к чему такая спешка удалиться ни свет ни заря. Скоро в баре будет безудержное веселье, которое им обоим и в приданное не надо. Он тоже поднялся, оставив недопитый виски на столе, и поспешил натянуть балаклаву на все лицо.       Намного легче и спокойнее на этот раз видеть слегка отросшую полоску ирокеза на затылке МакТавиша прямо под носом, не удаляющуюся все дальше и дальше. Ведь сегодня покидать бар им удосужилось в одно время.       Проходя мимо вошедших мужчин, он то и дело готов был вгрызться каждому в глотку, чтоб глаза не мозолили, да совместному вечеру не мешали. Но все, что он мог себе позволить — так это кидать недовольный донельзя взгляд, пока дверь не захлопнулась.       — Ну и повезло же... — пробурчал, кажется, полностью невозмутимый ситуацией в баре Соуп, ведь все, что его потревожило сейчас, это проливной дождь.       Улица встретила их резким порывом ветра, холодным и пронизывающим, а нещадные капли били по одежде и впитывались в нее. Райли поднял голову в затянувшееся черными тучами небо, и позволил балаклаве промокнуть насквозь за считанные секунды, а Джонни тем временем накинул на голову капюшон толстовки и быстрыми шагами направился на базу, держась близь стен, надеясь, что так спасется от какой-то доли ледяного ветра и промокнет меньше.       Ничего не оставалось, как побрести следом за ним.       Дождь бесперебойно шумел в ушах, стучал по крышам и только-только прорезающейся весенней листве. Машин в этом районе не было, слишком уж узкие улицы. Даже для того, чтобы идти плечом к плечу. Только друг за другом. Но никто не жаловался. Соуп знал, что Гоуст от него не отстанет ни на метр, да и контролировал слышащиеся сзади шаги, а Гоуст в свою очередь не терял из вида Соупа.       И лишь мысли не утихали вместе с неспокойным небом; заглушали любые окружающие звуки и шныряли по темным углам подворотен прыткими тенями, угрожая в подходящий момент зацепиться за штанину, обхватить зубами щиколотку, сбить с ног, и разорвать тело в клочья, а органы растаскать по городу, как частички сломанной памяти. По кусочкам, как пазл. И пусть потом ищут, как хотят — все попытки в любом случае не увенчаются успехом. Лишь разобьются в крах, на тысячи осколков, собрать воедино которые уже не будет возможности.       А если они действительно настолько рядом в последний вечер, и уже на завтрашнее утро Саймона закоротит на все 220 вольт, и только дьявол знает, покажет, что именно его внутренние зашкафные скелеты успели наворотить.       Он трясет головой, сбивая с подбородка скопившиеся капли дождя. Не хочется об этом даже думать. Но просто так ведь это не унять.       Проходит немного времени, отданного сомнениям, и вот, он на ходу обхватывает ладонями бока впереди идущего сержанта, замедляя ход и вынуждая остановиться, а затем разворачивает лицом к себе. Немного сонное недоумение МакТавиша сразу показалось перед глазами.       Он особо не сопротивляется — больше сказать, от слова совсем — даже когда его прислоняют спиной к стене и склоняются над ухом. От горячего дыхания со стороны виднеется еле уловимый взглядом пар. Райли продолжал сжимать чужую одежду на боках, и выжидал нужного момента, вслушиваясь в гулкие перекрестки улиц. Никого.       Джонни закрыл глаза, поднял голову выше и ткнулся затылком в стенку позади себя — своеобразное разрешение делать все, что только гоустовской душе захочется. Он не против, если это действительно необходимо для подтверждения напрасности выдуманных страхов, или изгнания чертиков. А зачем еще нужны такие внезапные откровения?       Ни одной человеческой душе неизвестно, какой именно день станет последним для того или иного существа. Ты никогда не знаешь, когда в последний раз сомкнутся веки очей твоих, а с уст сорвется финальный рваный вдох, ставящий точку в пройденном пути. Нередко подобные мысли стали навещать ни без того заполненную всяким бредом голову Мактавиша, и потому он стал придерживаться той точке зрения, что гласит, что нужно ценить любой момент, отыскавший место быть в твоей жизни.       Одному Всевышнему известно, когда в последний раз ты услышишь чей-либо голос, коснешься чьих-либо ладоней...       И вот, уголки его губ ползут вверх, он хватается за держащие его руки, чувствуя мокрое из-за балаклавы прикосновение губ к своей шее через ткань. Совершенно плевать, что они стоят сейчас посреди ливня и темной улицы. Земля постепенно ускользает из под ног, и слышно только плавное дыхание под ухом, пускающее мурашки вдоль по хребту.       Если это их последний раз... надо взять по-максимуму.       Правда... скоро ему пришлось пошкребсти подошвой о каменную крошку тротуара, стиснуть зубы и оттянуть за рукава руки Райли, мокрые, ледяные, пробравшиеся к оголенной коже под толстовкой. Он и не заметил, как этот засранец переместил вечно морозные культяпки. Вот же умелец отвлекающих маневров — в этом ему не сравниться ни с кем, и Джонни в который раз убеждается в этом.       — Ты же холодный, Саймон..! — еще немного, и он бы буквально взвыл, на что сам Саймон только виновато усмехнулся, но руки не убрал, скользя ими вверх по кубикам пресса. Но скоро все-таки прекратил. В его планах не было измываться над и так много вытерпливающим напарником. Он выудил ладони из-под кромки одежды, напоследок поправил ее и отстранился. Этого хватило, чтобы силуэты перед глазами улетучились как минимум до возвращения обратно в стены базы.       Недовольный, сменивший эмоцию блаженства на презрение, Соуп не дал холодным рукам Гоуста запрятаться в карманы, и перетянул в свои, всегда теплые, обхватив обеими ладонями, преподнеся их к губам.       — Давай скорее вернемся.