Придурок Джонни

      — Не терпи. Кричи, разговаривай, царапайся. Все что угодно.       Ему вправду не хочется нарушать чужой покой, но как тут молчать, когда тишина оглушает похуже собственных звуков?       Оказавшись в руках Гоуста буквально, грубых от постоянного взаимодействия с оружием, которое в отличие от людей боли испытывать не способно; но безумно ласковых и теплых от бушующих в груди чувств, просто невозможно вести себя смирно. И Джонни проверил это на практике, хватая распахнутыми губами последний свежий воздух, то прогибая напряженный позвоночник до предела, то вдавливая его в матрас всеми косточками, все же стараясь сдержать даже частое дыхание. Тщетно.       Невозможно контролировать бьющее ключом приятно-тягучее чувство в животе, словно комок некогда сжавшихся напряженных змеек разжимается и медленно сжимается снова, с периодичностью в секунды и только ускоряется, когда разгоряченной кожи шеи касаются влажными губами, оставляют очередное множество поцелуев... И так только в лучшем случае. В худшем в ход прибавляются ярко-багровые следы укусов с разных сторон и углов, а вместе с ними разноцветные кровоподтеки прямо под нижней челюстью, так, чтоб не спрятать и ничем не скрыть.       Не сказать что Саймон был жутким собственником. Ему просто нравилось каждый раз замечать смятение на лицах других и самого сержанта, когда отметины особо выделяются, врезаясь в чужие взгляды. Не описать словами зарождающееся внутри злорадное чувство, которое он любит испытывать снова и снова, и будет делать для этого все, к большому сожалению для напарника.       Но сегодня он откровенно мягок, и довольствуется стандартным очерчиванием узоров на смуглой коже слегка царапающими обветренными губами. Хотя слышать что-то кроме тяжелых вздохов и полу-стонов ему нравилось куда больше.       Только в одном Гоуст оставался неизменным. И в который раз МакТавиш в этом убеждался, особенно сейчас, резко втягивая спертый воздух, пока выдерживает вновь внезапно грубый толчок вперед. От такого колени сводит сильнее, а бедра на автомате сдавливают саймоновские бока. Глаза слезятся, и кто бы мог подумать, что в кромешной темноте все вокруг может темнеть еще больше. Спасибо, что не до звездочек.       Он вдавливает затылок в подушку за головой, и одновременно прижимает теснее к своему плечу голову лейтенанта, зарывшись одной рукой в рассыпчатых русых волосах, а второй, так уж и быть, с чужого разрешения, данного минутами ранее, оставлял заметные красные полосы на лопатках. Давно он не видел как смертельно привычный и скучный потолок смещается, идет кругом и скручивается. Настолько по детски стукнул алкоголь в голову, что все поехало к чертям, или это настолько, до головокружения, хорошо?       Если здравый рассудок, как минимум его крупицы, не рассыпались бесследно хотя бы у одного из них, у Соупа, то Райли насовсем их утерял, развеял по ветру еще по пути. Подхватывая бедра Джонни повыше, поближе, фиксируя в нужном положении руками на талии, ему больше ничего и не нужно: ни думать, ни сожалеть, ни разбираться в скрытых значениях прошлого. Да даже смотреть по сторонам. Его глаза закрыты, и откроются еще не скоро.       Незачем их открывать сейчас, будучи полностью запрятанным от всех напастей в родных руках. И запах кожи прямо под носом успокаивал его больше, чем что-либо существующее на земле. Настоящий, чистый наркотик, не приносящий смертельного вреда, но обладающий сильнейшей зависимостью и последующей ломкой, которая взбудоражит все прожилки подчистую.       Единственное, что ему оставалось делать, или, скорее, что его буквально тянуло зверским инстинктом — касаться оголенной кожи губами, да двигаться в Джонни не переставая, выдавливая из него все звуки до единого, до последнего измученного вздоха.       Очередная пара толчков, мягких, и резких одновременно, заставляющих Саймона зажмуриться и прохрипеть в плечо, а МакТавиша вздернуть голову назад еще больше, выпустив оборванный, непроизвольно вырвавшийся стон.       Все бы и ничего, но своеобразная игра в горячо-холодно, сопровождающаяся излишним напряжением в мышцах лейтенанта и перебитой сомнениями головой, порядком тревожили Соупа, мешая расслабиться и ему самому. Порою бессонная ночь начиналась также, продолжалась, и не заканчивалась толком.       Он долго думал, долго выжидал момента и нужных приходящих мыслей, по идее обязанных рано или поздно грандиозно выскользнуть во имя улучшения положения.       Но мыслей нет. А момент есть.       — Расслабься. — на выдохе, с одышкой, громким шепотом промямлил Соуп, пытаясь снова привести в порядок сбившееся дыхание. Слова со стороны вернули выпавшего из мира Райли, вынудили открыть слипшиеся глаза, и несмотря на мутность перед ними, наконец поднять голову, чтобы посмотреть в лицо сержанта, которое приобрело розоватый оттенок на щеках. Чтобы увидеть такое изумление, не нужно было особой четкости.       Что-то в его взгляде переменилось, что-то диаметрально отличительное от всех прошлых действий — неподдельная встревоженность. Не всегда его вот так окликают во время процесса почти под самый конец. А если все же окликают — ради чего-то действительно важного. И вместе с этим во взгляде читался немой вопрос.       Около четверти минуты Джонни вглядывался в такие безумно яркие голубые глаза, словно они отражали весь имеющийся в комнате свет, прежде чем ответить.       — Все хорошо, слышишь..? Просто не напрягайся. — он обхватил ладонями на ощупь, неаккуратно, лицо напротив, огладив большими пальцами щеки. Говорит он серьезно. На шутку было не похоже.       Райли даже слегка выпал в осадок, не сменяя озадаченного выражения лица. Вмиг в пустую головешку начали вскарабкиваться вновь цепляющие мысли, но Соуп не дал им просачиваться дальше вглубь.       — Давай. Не торопись.       Как по команде, Гоуст расслабил плечи и слегка приподнялся, послушно и не спеша входя внутрь снова, почти полностью, останавливаясь лишь на пару секунд перед тем, как вогнать оставшиеся миллиметры. Он почти перестал дышать на таком моменте, прикрыв глаза и направив лицо немного наверх, а губы, немо разомкнувшись, застыли, так и не сделав вдох. По телу расползлись мурашки от резкой смены интенсивности, и вместе с собой унесли былое напряжение с мышц.       МакТавиш, наблюдая за этим, и ярко ощущая явные перемены, самодовольно и мягко улыбнулся, утягивая белокурую голову обратно вниз, к себе, примыкая к чужим губам напротив своими, да поддаваясь вперед, побуждая повторить. И Гоуст повторяет. Плавно, безмятежно, чувствуя каждым клочком тела ту особую пульсацию внутри.       А затем снова. И снова. Постепенно ускоряясь, но теперь совсем по другому, сохраняя мягкость и размеренность движений. Кажется, что земля исчезает из под ног.       — Вот так. Смотри на меня. — с трудом выдавливает из себя Соуп, и к нему сразу тянутся, приближаются, соприкасаясь кончиками носов. Их взгляды, разморенные и томные, встречаются, и как по щелчку друг к другу приковываются.       В следующие минуты они дышали только друг другом, выхватывая каждый вдох буквально с кончиков губ, жадно и ревностно, словно дышать скоро станет совсем нечем.       Тишина переполнилась совместными вздохами настолько, что готова была разорваться, если бы не сдерживающие ее стены комнаты.       И продолжалась совершенно иная соития до тех пор, пока не переполнился презерватив. Саймона почти потряхивало, отлично сложенные мышцы пресса перекатывались парочкой волн, пока окончательно не отпустило и не разлилось внутри чувством несравнимым ни с чем расслаблением. Сродни долгожданной смерти после мучительной жизни. Только умирать он не собирался.       Соуп давно закончил первым, и с ломаной улыбкой, да глухим смешком, наблюдал за тем, как наконец довел себя до ручки и напарник.       Томное молчание улеглось на их влажные тела легкой дымкой, укрывающей с головой. Райли больше не в силах опираться на суставы рук в легком, приятном треморе, вызванном далеко не бьющими высоким напряжением мыслями. Потому, он полностью приземлился на тело под ним, облегченно выдохнув, пока руки, его обнимающие, расслабили объятия, позволяя это сделать.       — Ну ты и кабан... — почти без дыхания, единственное, что выдернул из пустеющих легких Джонни, с трудом проделывая новый вдох, все так же перебирая короткие волосы на склонившейся к нему голове.       После его замечания, в ответ последовала издевательская ухмылка.

* * *

      Нарушая за все время выстроенные традиции, МакТавиш вышел из душа вторым, уже переодетый в гражданскую одежду. Вышел он не спеша, почти не глядя, куда делает очередной шаг. Благо, по памяти знал примерное расположение мебели, стен, дверей. Сложно смотреть по сторонам темной комнаты, высушивая волосы полотенцем и опустив голову.       Ему бы не хотелось спать с мокрой головой, поскольку, пусть и немногое количество волос ирокеза, на утро будут пушиться как у лохматого щенка, больше схожего с одуванчиком. Хватило ему, несчастному, пару раз ловить насмешливые улыбки остальных солдат на службе, от одного только безобразия на голове.       Обычно, Гоуст вот так лениво выползает из ванной комнаты последним, только с наспех накинутым полотенцем на шею или голову. Под конец дня, особенно после полуночи, у него включался режим жуткого энергосбережения, кнопку переключения которого он нашел только после того, как Джонни начал заходить чаще, задерживаясь на целые дни. И потому такие обыденные вещи давались ему с большой неохотой, и если бы не отточенная военная дисциплина, блуждающая в крови, он бы совсем не поднимался, не отстранялся от напарника в нечастой возможности побыть наедине.       В этот же раз они обоюдно решили поменяться местами. Но никто и не жаловался.       Справившись с волосами, сержант повесил влажное полотенце сушиться на входную дверь уборной рядом с собой, и теперь мог свободно оглядеть взглядом комнату. Окна не были закрыты створками жалюзи, поэтому вглядываться в темноту не пришлось. И все равно ярким пламенно-алым огоньком горела тлеющая сигарета, зажатая между пальцев. Саймон выглядел сейчас по особенному безмятежно, словно время давно застыло и перестало проноситься ускользающими частицами мимо.       Почти сомкнувшиеся два ряда влажных ресниц, взгляд в никуда, и расслабленная полу-сидячая поза. Струящаяся ввысь струйка белесого табачного дыма. Наконец ничего его не беспокоило.       Соуп и сам не заметил, как на десяток секунд засмотрелся.       Тихими шагами он перебирается к кровати и старается также беззвучно на нее переползти. Очень не хотелось нарушать саймоновское гордое одиночество, а наоборот, хотелось тихо-молча стать его частью.       В конце концов, подобно приблудившемуся дворовому щенку, он улегся прямо на Гоуста, уложив голову ему на грудь.       Неповторимая безмятежность и тишина. Лейтенант почти не изменил ни положения, ни занятия, стряхивая пепел в пепельницу поблизости, на тумбе. Только невесомо повел ладонью, ранее сложенной вдоль тела, к спине лежащего на нем сержанта, и оглаживал кончиками пальцев посередке сведенных вместе лопаток.       Такая гладкая, почти лишенная шрамов кожа. Он даже немного завидует, хотя завидовать было почти нечему, за исключением, что именно такой нетронутостью войной похвастаться не может. Но без того, каждый миллиметр и так принадлежит ему. В более собственническом плане.       Последняя затяжка. Почти до фильтра. Он выпускает последнее облако белого дыма, медленно поднимающееся ввысь, и тушит бычок о стекло пепельницы, оставив безжалостно скрученным там. Опускает глаза на МакТавиша. Тот уже спокойно закрыл уставшие веки, слушая сердцебиение за ребрами как колыбельную.       Саймон растягивает уголки губ в слабой улыбке, освободившейся рукой касаясь еще мокрых волос ирокеза. Что-то они ему напоминали. Он точно много видел по телевизору в ранней молодости нелюбимых исполнителей с бас-гитарами, в черной кожаной одежде, с несуразными аксессуарами, и, что главное — с цветными причёсками, часто стоящими прямо. Джонни не был из таких, и все же... Какой никакой ирокез у него был.       Ведомый чистым интересом, Райли, нахмурив брови, старательно пытался буквально поставить пряди в стоячее положение, подключив и вторую руку. Постоянно образовавшаяся пирамидка падала, а некоторые прядки выбивались из общего числа, что понемногу его раздражало. Абсолютно все протестовало просмотру, как мог бы выглядеть Соуп, будучи участником какой-нибудь рок-группы. Это желание буквально не давало покоя.       Сам же Соуп, почувствовав некое копошение, происходящее на его голове, немного приподнялся, чтобы заглянуть прямо в глаза.       — Что ты делаешь..?       Гоуст не захотел отвечать. Ему было некогда. Лишь агрессивно молчал, заглаживая образовавшуюся прическу и пытаясь ее возвести, не имея для того специальных средств. Просто так хотелось.