Придурок Джонни

      Ночная прохлада обнимает за плечи, гладит мурашками по спине, рукам и не собирается никуда отпускать.       Гоуст никуда и не собирается. В ближайшие несколько часов так точно. Самая высокая часть вышки, которую Джонни как-то показывал ему, представляла огороженную небольшую площадь для осмотра с толстым, идущим вверх столбом, продолжающимся еще несколько метров. Там он и уместился, почти на середине, вытянув полусогнутые ноги перед собой, а лопатками и затылком оперевшись о холодную металлическую поверхность, кажется, еще сырую из-за частых дождей.       Почему-то именно здесь дышалось куда легче, чем где-либо еще. Может, потому, что вокруг него не было ни сдавливающих стен комнат, как в коробке, честное слово, ни вгоняющих в излишний самоконтроль людей.       Ни единой души. Кроме как пролетающих мимо ворон, хрипло кричащих что-то друг другу.       Хотел бы он оказаться на их месте — обрести крылья и улететь куда вздумается, когда угодно, или куда поведет ветер плавными порывами. А что там под облаками? Похожи ли они на белоснежное море когда смотришь совершенно с обратной стороны? А во время заката?       Он вздыхает. Втягивает воздух носом, такой сухой и холодный. Руки тоже холодные, мирно сложенные на линии пояса, держащие снятую маску. Редко его посещали мысли, что всякие средства скрывать лицо напоминают ношение намордника и эти времена абсолютно кристальных мыслей, мелькающих в голове, ему не нравились.       Лучше уж спутанность сознания, чем предельная ясность, кидающая откровения прямо в лицо без зазрения совести.       И небо абсолютно чистое, невзрачно голубоватый небосвод, и только вдали темнеют фиолетовые тучки подкрадывающегося заката. Он не следил за временем, но мог определить, что сейчас около восьми вечера.       Сколько он здесь сидит? Часа два? Три?       Ответ ускользал из мыслей, как и на вопрос, в каком положении застопорилась часовая стрелка, когда он вообще приземлил свое тело на решетчатую поверхность вышки.       Хотя ноги почти не чувствовались, словно кровь в них застыла и начинала остывать, как у мертвецов словивших пулю.       Как в прошлый первый раз, вечер опускался на утомленный город вторым полотном одеяла. Первым был убаюкивающий покой. Редко проезжающие машины по асфальтированным венам, с нарисованными белой краской швами, мелькающие крохотные силуэты людишек, кажущиеся разноцветными солдатиками в игрушечном городке — протяни руку, да переставь их местами.       И ветер. Как такое же основное составляющее. Сегодня он не поднимался настолько сильно и высоко, а только едва шелестел зелеными листьями, играющими между собой, как мушки в черно-белой ряби телевизора, и шумел ворохом сухой листвы где-то внутри, пробираясь сквозь оголенные, обглоданные ребра Саймона.       По-прежнему пусто. Измученно до невозможности. Рано или поздно нервы должны были сдать по тормозам, или же мысли, запряженные сворой необузданных тревог, умчались нескончаемо далеко, и ему за ними уже никак не угнаться. Вот и остался выжженным изнутри ходячим сосудом с отсутствующим взглядом.       Он стал как решето, и то ли невидимые пули пробили столько дыр, то ли копошащиеся все это время внутри змеи и сколопендры пробурлили путь наружу, когда травить смертельным ядом стало больше нечего, и некого. От этого тела они взяли предельный максимум.       С одной стороны — и хорошо, что больше нечему тревожить разум. А с другой стороны — бесследно теперь ускользают силы. Утекают быстрее скоротечного времени. Гоусту остается только догадываться, смерть ли это во имя перерождения, или вынужденное очищение, после которого придется набираться нового, чистого и светлого в ближайшем будущем, не подпуская больше черноты и близко.       Брови непроизвольно хмурятся, глаза закрываются.       Хотел бы он, чтобы в него прилетела пуля. Будучи застреленным, ничего больше не будет волновать, война перестанет таскать по неизведанным тропам под ручку с риском и под четким присмотром опасности, прямиком в адские котлы.       Так родитель ведет свое чадо в детский сад, или начальную школу, беспокоясь о безопасности.       Но кто побеспокоится о них?       Саймон давит затылком конструкцию за собой и сжимает ткань маски в кулаках. Жмурится. Чертова трясина. Нельзя допустить, чтобы его силы заканчивались вот так просто. Самое ужасное осталось позади... Он так думает. И пытается не предполагать худшие сценарии того, что приготовила судьбоносная дорога, когда врата будущего приоткроются хоть на щелку.       Резкие звуки сигналящих машин расползлись по улице и домчались до слуха, такие рассеянные и одновременно неприятно громкие, как гвозди, заходящие в доску плавно, но с характерным стуком.       Первый отвлекающий маневр.       Когда это он начал настолько непозволительно раскисать? Казалось бы, все начало налаживаться, он ни в чем не нуждается и жизнь разворачивается своим чередом. Остается только плыть по течению и справляться, когда порой вода становится либо слишком холодной, либо нестерпимо горячей. Зато теперь не выбрасывает на берег обескровленным, изнеможенным телом.       Смены течения пока не наблюдалось. Слава богу.       Все-таки переходное. Он уже был в подобных ситуациях, точно в таком же времени. Только переносит легче, чем было тогда. Научился справляться, или, быть может, нервы перегорели от перебоев электричества.       Измученно выпустив воздух из легких, мужчина открыл глаза, ослабил хватку рук и потянулся ладонями к лицу. Сначала просто закрыл его ладонями, потом протер веки, и сквозь разомкнутые пальцы снова взглянул на небо. Оно всегда было отражением того, что происходит на земле, как зеркальный купол, и коль войной разразится земная жизнь — разольются облака кровавыми красками.       Палитра заката приобретала все более яркие цвета, некогда фиолетовые облачка стали почти пурпурными и увеличились в размерах, заслоняя теперь нехилую часть неба собой, а линия горизонта ползла красновато-желтым оттенком, словно трупное разложение, вверх. Но скоро остановится, не достигнув и одной четверти неба.       Часы стремительно пролетают, как чайки, или воронье, все мимо, растворяясь в небе или среди домов.       Райли вернул руки в прежнее положение и выпрямился, когда услышал совершенно посторонние звуки, отдающиеся где-то рядом, поблизости. Повернув голову, понял, что с лестницы. Он насторожился, и уже готов был подняться, чтобы поторопиться уйти. В такое время какие-нибудь подростки тоже любят провести время в тишине, вдали от суеты и будучи он на их месте, расстроился бы, будь любимое место для посиделок занято.       Второй отвлекающий маневр.              Накативший к горлу комок одновременно напрягал, а поселившаяся безмятежность в солнечном сплетении заставляла оставаться на месте. И не зря. Когда источник звука стал приближаться, взгляд первым делом зацепился за растрепанный ирокез. Можно выдохнуть. В глубине души он как раз таки знал, что никого кроме МакТавиша, сюда вряд ли принесет. Видеть других в таком месте он не хотел и подавно. Хоть и был готов.       — А я-то думал, куда ты запропастился.              Шотландец ловко поднимается на платформу и отряхивает ладони друг о друга, прежде чем посмотреть сверху вниз на сидящего Гоуста перед собой. Обычно, все наоборот, и это ему приходится поднимать взгляд, чтобы заглянуть в чужое лицо. Но не ему жаловаться.       Ему ничего не отвечают; молчаливо смотрят бездонными глазами, говорящими тысячи слов. Ну точно котенок, которого обделили то ли кровом, то ли лишним куском. И как ни странно, его понимают. Джонни протягивает руки, обхватывает уставшее лицо теплыми ладонями, укладывая на прохладные мягкие щеки — еще один повод прикрыть глаза и расплыться в безмятежности.       В секунду другую он наклоняется, чтобы оставить частичку теплоты также на потрескавшихся губах, одарив чуть ли не единственным поводом растянуть уголки губ в улыбке.       — Если не явишься в ближайший час, уверен, за тобой вышлют патруль.       — Плевать.       Сержант ведет головой в показательном жесте аля «как знаешь» и с самодовольной усмешкой садится рядом, притянув к себе согнутую в колене ногу, которую обхватил руками.       — Тебя они искать также будут, если пропадешь, как я? — переводя взгляд снова куда-то на небесную гладь, спросил Гоуст, незаметно для самого себя, прижимаясь поближе к приземлившемуся рядом мужчине.       — Всех нас будут. Только я предупредил о своем отсутствии и в случае чего, со мной смогут связаться. А ты отключил все, что можно, и ушел, ничего не сказав.       Последние его слова звучали с явным недовольством, хотя Райли мало сейчас различал любые эмоции, включая свои. Кажется, промелькнула даже какая-то обида в только что услышанном голосе. Наверное, он преувеличивает.       Реальность перестала быть такой, какой была прежде. Как минимум не такой пустой и одинокой. Он всегда мог чувствовать себя собой, вне зависимости, кто находится рядом, но одиночество действительно отступало, когда поблизости оказывался Соуп. Его нейроны, витающие в воздухе, магическим образом могли растормошить серьезность напарника без особых усилий, не прилагая абсолютно ничего сверхсложного.       Облака сгустились и повисли над ними так низко, словно вот-вот сорвутся с ржавых цепей небесной темницы атмосферы. Теперь они выглядели больше приветливыми, укрывающими от миллионов маленьких звездных глаз, готовящихся в сию секунду пробиться сквозь небосвод.       И все это отражалось в их глазах, как в водной глади. И если у него — моря, то у Соупа — океаны.       Приобретающий порывы свойственного ночного холода ветер огладил лицо, понизив нагретую температуру щек. Пастельные оттенки линии горизонта темнели вместе со всем небом. А если приглядеться, сквозь плывущие прямо на них облака, можно разглядеть разрезающий их острыми концами полумесяц. Он уже светил тусклым светом, и только ждал, когда солнце уйдет достаточно далеко, чтобы воссиять вместо него.       — Ты как-то спросил, ждет ли моего возвращения кто-то... там. — Гоуст выдержал недолгую паузу и вздохнул. Любопытными глазами сержант взглянул на него, хотя разглядеть лицо полностью все равно не мог; но внимательно слушал.       — Никто.       Такой сухой ответ. Почти безжизненный. Аж в горле пересохло. И почти пробежалась орава мурашек по спине, но остановилась, сделав только несколько шагов от поясницы вверх.       МакТавиш бы наивно переспросил, или уточнил, чтобы затем перевести все в шутку, и развеять взращиваемую напарником напряженную обстановку, если бы не уловил в голосе действительно нотки медленно сокрушающей правды.       Обычно, подобные темы они горазды обсуждать строго после третьего стакана чего-нибудь крепкого, когда точно ударит в голову и на утро только один из них вспоминает все выуженные, хорошо спрятанные изнутри слова и то только мелкими обрывками, которые еще надо постараться сложить в единую картину. Однако Райли решил не использовать на этот раз щипцы в виде виски, постоянно вырывающими из него все, что так долго пряталось.       Нет, грустно ему от таких откровений не было. Но тяжело — это точно.       Поддерживать сержант умеет, но с трудом вышел из ступора раздумий, как помочь тому, кому простые слова, пускай и наполненные желанием скорейшего восстановления, покажутся только выпущенными звуками на ветер.       — Но ведь не все так плохо, не так ли? Пускай одного тебя никто не ждет, но... Сколько всего ждет нас?       Гоуст усмехнулся, а после на его губах застыла слабая улыбка надежды. Он молча опустил глаза, чтобы внешние виды не отвлекали от нарастающего разговора.       — Когда-нибудь войне придет конец.       — Ну, или нам.       — Нам еще рано. — недовольно пробубнил МакТавиш, несильно пнув напарника в бок локтем, чем вызвал очередной шутливый смешок. — Вот в первый же день бросим все на самотек, и махнем куда-нибудь. Вот куда бы ты хотел?       — Откровенно говоря, из-за твоих рассказов захотел в Шотландию.       — Значит мне будет что тебе показать. — сержантская улыбка растянулась шире. — Там достаточно живописно, ты знаешь?       — Знаю. И правда, что мужчины ходят в юбках?       — Что, тоже хочешь примерить?       — Нет, уж спасибо...       — Вообще, только на праздники. Редко можно увидеть их просто на улицах. Но, да, ходят. Это традиционная одежда, между прочим. Обещай не смеяться, когда увидишь...       Саймон выдавил короткий смешок и слегка отвернул голову, возвращая ее на прежнее место. Можно считать, что своеобразную клятву он дал. Бушующий огонь яркого заката начал тлеть, и догорал последними красками, будто у художника больше не осталось никаких цветов, и он елозил кистью по полотну; так же расплывались облака в рассеянные кучки, и прежние оттенки стремительно меркли.       — С первого дня, как ты рассказал, мне, кажется, каждую неделю стабильно снится мостовая. Та самая, о ней ты часто говоришь. И о Сьюзи.       — Сьюзи... боже, как она там поживает, бедняга.       — Как давно ты ее не видел?       — Несколько лет... Эй, сколько живут утки? Может, ее уже давно нет.       — Не знаю. Лет пять, наверное.       — Бог ты мой. — сержант выпустил горький смешок. — Теперь, меня тоже никто не ждет.       Вместе они посмеялись, придавая разнообразия приглушенному шуму города, шелесту пролетающих мимо птиц, возвращающихся домой после кормежки, и ветру, который немного усилился, развевая вечерний штиль. Насмотревшись на утухающий закат вдоволь, Джонни уложил голову на саймоновское плечо и сразу после, почувствовал прикосновение холодной щеки к голове.       — Это мы еще проверим.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Слова звучали так нереально и вкрадчиво до невозможности, буквально врезались в подкорку мозга клеймом или шрамированием, только совсем не больно.       Звезды тусклыми огоньками постепенно включались в небе, темнеющим с каждой минутой. Ватные облака затянулись в одно большое полотно и только вдали желтоватой полоской все еще догорали остатки ушедшего солнца.       На ощупь лейтенант плавным движением рыщет поблизости ладонь напарника и когда находит, сцепляет мизинцы вместе.       Теперь все встало на свои места.       Теперь спокойно полностью.