Грешница и праведник

       Но с моими планами насчёт Хёнджина пришлось повременить. Я проснулась в обед, и когда встала – еда была на столе вместе с запиской «вернусь вечером». Вечером он пришёл в половину седьмого, чтобы проследить, что я готова идти на работу. Чувствовалось, что Хёнджин дуется на меня. Неразговорчивый и язвительный, проводил меня до двери, позволив поцеловать себя в щёку. Ночью он опять пришёл в ресторан, забирать меня со смены. Задал вопрос, подумала ли я? Я сказала, что ещё в процессе. Поэтому дома он, дёрганый и вообще замолчавший, ушёл и хлопнул дверью своей спальни. Может, я перебарщиваю с неприступностью? Сомнения я старалась отгонять воспоминаниями о его поведении в начале знакомства. Вот уж кто перебарщивал с неприступностью! Даже тест на ЗППП заставил сдать.        Весь четверг Хёнджин пытался со мной не разговаривать, но я доводила его, приставая ещё больше. Если я не буду его раззадоривать, то терпеть ему будет слишком просто. Когда после обеда он привалился с книжкой на диване, я забралась на него, оседлав, и потянула за обложку. - Порвёшь! – хлопнул он легонько мне по руке. - А кто тебе сказал, что отвлекаться на чтение приличнее, чем на телефон? Это та же игра в мудака, нельзя так делать, когда рядом есть собеседник!        Скрипя зубами, он закрыл книжку и грозно на меня посмотрел. Я просияла: - Да-да, я выругалась, целуй! - Не буду. Не хочешь со мной спать – не буду тебя целовать. - Не будешь целовать ты – будут целовать другие!        Положив книгу на пол, он шлёпнул меня по заднице, сидевшей на нём: - Какие ещё другие? Щелкунчик твой? - Это он у тебя Щелкунчик. А у меня… -… Лошпед. - Сынмин! - Вам надо было в школе начинать встречаться, чтоб искры при поцелуях летели. - Зря ты думаешь, что со скобами целоваться неудобно, парни не жаловались… - Так, оставь при себе свои истории! Я не хочу знать, что там со скобами тебе было удобно делать… - Я поиграла многозначительно бровями, кивая. – Нет! Нет, молчи! Заткнись, Юна, только открой рот насчёт того, что ты в возрасте ношения скоб делала… фу, ну блять! - Материшься! – я наклонилась его поцеловать, но он ухватил меня за плечи, не давая приблизиться, и, округлив глаза, осенённый, произнёс полушёпотом: - Только не говори, что ты сосала Щелкунчику? Нет же? Нет! Молчи, не хочу знать! Не хочу! А то я тебя в жизни больше поцеловать не смогу! – раздражая его, я всё равно лезла целоваться, и он, отбиваясь, в конце концов скинул меня с себя на пол, схватил диванную подушку и накрыл себе ею голову. Смеясь, я встала и упорно забралась обратно. Постучала по подушке, как в дверь: - К вам можно? - Никого нет дома, - приглушённо донеслось из-под неё. Я положила ладонь ему на рубашку в области груди, и плавно повела ею ниже, ниже, дошла до живота: - Я тогда к вам войду без спроса… - Мои пальцы взялись за пуговицу его джинсов, дома он в основном ходил без ремня. Хёнджин убрал подушку и посмотрел на меня. Я, сползшая чуть вниз, многообещающе наклонялась: - А после себя самого тоже побрезгуешь? - Юна… - Моя ладонь уже лежала на ширинке и, с лёгким нажимом водя по ней, чувствовала, как под тканью твердеет плоть. – Прекращай. - А что мне ещё делать? Ты же читать хочешь, а не со мной разговаривать. - Мы установим ещё одно неписанное правило? Когда я захочу минет, должен буду просто углубиться в чтение?        Резко убрав улыбку, я выпрямилась: - Обойдёшься! – я слезла с него и поправила футболку, как хорошая девочка. – Пойду, с Ками погуляю в саду. - Юна! Юна! – крикнул он вслед, но я не поворачивалась. – Какая же ты нестерпимая зараза! - От заразы слышу!        Открыв стеклянную дверь во внутренний дворик, я тихонько свистнула, и Ками откуда-то побежал ко мне. Босая, я прошла до белоснежного садового столика и уселась в плетённое кресло под сенью магнолии, словно не в центре Сеула находилась, а где-то на малонаселённом островке Индийского океана. По газону было приятно пройтись, но если у меня дома им занимался приходящий садовник, то тут раз-два в неделю с газонокосилкой проходился сам Хёнджин. Я как-то хотела составить ему компанию, но он окатил меня взрывом измельчённой травы из-под лески, развернув её под нужным углом, так что я вычёсывалась и вытряхивалась добрых десять минут. Но я ему потом отомстила, обрызгав из поливочного шланга.       Увидев на скамье под деревьями какую-то книжку, я поднялась и приблизилась рассмотреть. Автор - Ан Юджин. «Школа упущенных возможностей». Забавное название. Взяв романчик, я вернулась в кресло и решила полистать. Аннотация обещала, что произведение мне расскажет о первой юношеской любви и бла-бла-бла… Так уж она хорошо пишет, что Хёнджин осилил прочесть, а Гынсок решил издать? Закладка лежала где-то за четверть до конца. Я открыла первую страницу и через пару абзацев хотела закрыть. Школьная тематика мне была чужда, всё это казалось примитивным, наивным, глупым. У меня в школе такого вообще не было, такое хоть бывает? Рассказ от первого лица вообще не шёл мне на душу, потому что главная героиня была какой-то ущербной чуней, не способной открыть рот и заговорить с парнем, который ей нравится! Фуфло-то какое, эта Юджин сама верит в то, что пишет? В наше время таких девиц не бывает, их буллят до смерти, и они уходят с крыши в небытие в районе второго-третьего класса. Но чем дальше я читала, тем больше понимала, что это роман именно об их классе, о классе Хёнджина, и парень, в которого влюблена героиня – Хёнджин! Хотя имена были изменены, по многому можно было узнать, о ком речь. Например, хулиган с последней парты любил раздавать всем клички, злил учителей, был непокорным и буйным, носил непозволительно длинные для школы волосы и имел не менее длинные, и ещё более запрещённые комитетом спасения девичьих сердец ноги. А лучший друг главной героини? Хоть его звали и не Феликс, но по веснушкам и благородному поведению я поняла, что речь о нём. Ну да, когда такие друзья рядом, можно быть тихоней безнаказанно, в обиду не дадут. А тот озабоченный, пристававший к подруге? Я бы в него влюбилась в старшей школе наверняка, до последнего времени обожала, когда мужчины напористые и горят желанием, хотят меня. Прототип паренька с чувством юмора я не разобрала, но и он показался мне симпатичным, люблю умеющих шутить мужчин! Да всяких любила, кроме вот таких, как этот язвительный строптивец с последней парты, к которому на хромой козе не подъедешь, такие вообще не в моём вкусе! Терпеть не могла людей, предъявлявших мне какие-то претензии и пытавшихся научить меня жизни. Что пошло не так?        Я и заметить не успела, как была уже на пятидесятой странице, увлечённо штудируя юность Хёнджина, о которой прежде не знала, глядя на него не своими пошлыми глазами, а глазами девушки, никогда не целовавшейся, стеснявшейся малейшего эротизма, не употреблявшей никаких бранных слов. Хёнджин – под другим именем – сразу выглядел не тем, кто меня учит нравственности, а именно тем, кого самого надо воспитывать. Неужели на него так в своё время повлияла Юджин? Или кто-то другой? Или что-то другое? Я хотела раскритиковать книжку изначально, найти что-то, за что буду высмеивать стиль, содержание, манеру, заплюю её перед Хёнджином, но так хотелось дочитать до конца и знать больше, что было бы лицемерием сказать, что мне неинтересно.        Дверь из дома открылась, и из него вышел Хёнджин с подносом, на котором стояли две чашки: с кофе для меня, и с чаем для него. - Я думал тебя уже птеродактили унесли. Ушла и пропала!        Он подошёл и поставил поднос на столик, подвинул второе кресло к моему и сел рядом. - Отстань, я читаю. - Когда рядом скучает собеседник – это неприлично. - Собеседник не скучает, собеседник сам ведёт себя как какой-то хер с горы. - А вот теперь мне скучно, - опять спарадировал он мой тон. Захлопнув книжку, я негодующе на него посмотрела: - Так и будешь меня подкалывать? - А как тебе ещё показать, насколько иногда ты глупо себя ведёшь? - А тебе? - Я себя глупо веду? - Да, весьма. - В чём же? - Когда я рядом и тянусь к тебе – тебе это на фиг не надо, но стоит мне куда-то деться или послать тебя, ты опять зовёшь назад и сам пристаёшь!        Хёнджин задумчиво замолчал, опустив взгляд к своим коленям. Потом исподлобья покосился на меня: - Я знаю, я очень противоречивый. Это мой большой недостаток, Юна. Внутри меня всегда борется два чувства, и если пропадает одно, то и второе вместе с ним. Если меня что-то раздражает – меня к этому тянет, если я что-то ненавижу, то начинаю страстно любить. А если перестаю ненавидеть, то и любить перестаю. Я хотел бы изменить это, но, к сожалению, своим чувствам человек приказать не в силах. У меня так с рисованием было. Я любил этим заниматься, и вместе с тем, когда не получалось – ненавидел рисовать, рвал в детстве листы, швырялся карандашами. Но чем дольше не получалось, тем сильнее хотелось вернуться к начатому и завершить начатое лучше, в том виде, каком и представлял. И с девушками у меня так же было. Я тебе говорил. Когда не из-за чего было их ненавидеть, когда они не бесили – я не мог пробудить в себе к ним страсти. - Но когда я бешу тебя, ты требуешь, чтобы я исправилась? - Ну так бесишь же! - Но если перестану, то тебе будет неинтересно! - А я, может, и хочу, чтобы мне перестало быть с тобой интересно! – вспылил он и, поднявшись, сделал шаг в сторону дома, но остановился и посмотрел на меня. – Может, мне не нравится, что ты мне нравишься! Хочу тебя скучную, неинтересную, банальную и предсказуемую! - Ах, вот так вот?! – я наклонилась за резиновым мячиком в траве, которым иногда играл Ками, и запустила его Хёнджину в голову. Но он его отбил. – Тогда я не буду больше исправляться! Ясно? Не буду! Я хочу тебе нравиться! Хочу! - Эти оставшиеся полтора месяца? Шикарно! Но когда они пройдут, а ты не перестанешь мне нравиться, что я буду делать, а? На хрен мне это? – впился он в меня взглядом. Я запыхтела. Неужели он наконец заговорил о том, что будет потом? Неужели он подразумевает, что всё могло бы продолжиться, и проблема во мне? Это я не дала ему намёков на то, что готова к продолжению? Разве я не давала? - Я не буду становиться такой тупой трусихой, как Юджин! Даже если бы хотела – не смогла бы!        Шлёпнула я книгой по лавке, откинув её. Хёнджин хмыкнул: - Эта трусиха смогла рассказать о своих чувствах в книге, она написала об этом подробнейшим образом и дала узнать о них всем, не побоялась, что это прочту я, Хан, Феликс. Все! А у меня даже не хватило смелости прочитать до конца. Да и люди вообще, даже друг другу в глаза, наедине свои истинные мысли и чувства раскрыть не решаются, так кто же тут трус, Юна? - Ты, может быть? – сразу перевела я стрелки. Меня бесполезно пытаться ставить в неловкое положение и устыдить. Хотя я признала правоту его замечания. Да, выясняется, что мы два труса, которые делают вид друг перед другом, что нас будущее не волнует, что мы не думаем о нём. Что мы играем, по-прежнему забавляемся своим пари, за рамки которого уже сто раз вышли. - А ты – нет? – Вот мы вечно так можем, всё время, ходить вокруг да около, перекладывать ответственность друг на друга, уходить от ответа через дополнительные вопросы. - А если я окажусь более храброй, чем ты, и решусь на что-то первой, тебе самому не будет стыдно? А? Кто здесь мужчина? А? А? А?! – требовательно закивала я. Хёнджин яростно поднял указательный палец, намереваясь что-то сказать, даже рот открыл, но захлопал губами, как немая рыба. - Тебе на работу пора собираться! – в результате выпалил он. - Нет, ещё рано! - Нет, уже как раз! - Не уйду, пока ты мне что-нибудь не скажешь! - Что я должен тебе сказать? - Ну уж точно не защищать вечно свою любименькую Юджин, - покривилась я и указала на книгу, - пишет она погано! - Получше, чем выглядит твой Лошпед! - Нормально он выглядит! - Ах, а тебе его защищать можно? - Да! Я же с ним встречалась, а ты утверждаешь, что у тебя с Юджин ничего не было! Или врёшь? - Да не было у меня с ней ничего! - Тогда выброси её книгу! - Да пожалуйста, - шагнул он к скамье, но я соскочила с кресла, опередив его, и, схватив роман, прижала к груди: - Нет, сначала я её дочитаю! - Определись уже! То выбрасывай, то нет, то одно, то другое! Ты сама не знаешь, что ты хочешь, Юна! Отдай, - попытался забрать он у меня книгу, но я вцепилась в неё мёртвой хваткой и пыталась укусить его за руки, когда он их тянул. Поняв, что вырвать у меня предмет можно только порвав, Хёнджин, злясь, прошипел: - Бесишь! – и, тотчас, пользуясь тем, что я прижимаю книгу и руки мои заняты, сгрёб меня в охапку и поцеловал. Я задохнулась под напором его губ и языка, его ладони быстро перекочевали к моему лицу, обхватив его и притягивая к себе, словно он пытался бесконечно углубить поцелуй, хотя дальше уже было некуда. Наконец, когда у нас обоих закончился воздух, Хёнджин отпустил меня. – Что тебе говорить постоянно надо? Тебе без слов неясно? - Не ясно! Мы, девушки, существа мнительные, вдруг я чего не того себе надумаю! Я хочу услышать прямым текстом, от тебя, чтоб всё по полочкам… - По полочкам хочет всё человек, который не в состоянии в порядке одну комнату содержать! - Я в состоянии, просто мне лень… Не переводи тему! – я огрела его книгой по плечу: - Ты знаешь, о чём я хочу услышать! - А вдруг нет? Вдруг я тоже мнительный и неправильно догадываюсь? - А-а! Я сейчас тебя убью, Хван Хёнджин! – мы побежали вокруг столика, потом он перепрыгнул через скамью и выбежал на стриженый газон между деревьями, оторвавшись от меня. Обернулся, когда мы оба остановились: - Мне надо подумать. - Как долго? - А сколько тебе ещё думать надо? - Не знаю. - Тогда и я не знаю. - Ладно, давай завтра? Давай один день подумаем, и завтра после моей работы всё решим? - Хорошо, договорились, - он подошёл и протянул мне руку, - мир? - Стратегическая пауза с целью сбора и разведывания данных. Для заключения мира все условия договора должны устраивать обе стороны, иначе мир будет недолговечным. Меня пока устраивает далеко не всё. - Я же забыл, с кем связался…        Но я всё же пожала его ладонь и, дёрнув его за неё на себя, поцеловала. Хёнджин не стал сопротивляться и, напротив, с готовностью ответил, после чего выдохнул, поправляя ширинку: - Всё, кофе-брейк, госпожа дипломат, а то я сдохну от перевозбуждения до конца условленного срока.        Когда наступила ночь пятницы, я, наконец, поняла, что такое работа, и чем именно трудна профессия официантки. Посетителей навалило – битком. Заказы сыпались, люди менялись, за баром было не протолкнуться, ресторан кишел и приходилось всё делать в два раза быстрее. А как без сноровки это делать? Правильно – плохо. И я стала косячить. Сначала я перепутала столы, но, к счастью, понимающая семейная пара вежливо меня развернула, а потом я жутко задержалась, и мужчина, ждавший свой поздний ужин с бокалом вина, стал на меня орать. Я опешила ровно на пару секунд, которые мне понадобились, чтобы активизировать весь свой запас умения давать отпор. Гость обалдел от того, что я посмела открыть рот, стал шуметь ещё больше, потребовал администратора. - Ещё мамочке своей позвони и пожалуйся, - ляпнула я, и началась гроза. На меня стали на весь зал выкатывать такие помои, что и сотой их долей можно было оскорбить целый район красных фонарей. Но я была готова посоревноваться в этом поединке грязных слов, однако это всё уже увидели другие девушки-официантки. Напарница потащила меня на кухню, другая побежала за Банчаном, на мою беду присутствовавшим сегодня здесь.        Начались продолжительные разборки с извинениями. Я попыталась вырваться, но Чан тоже гаркнул на меня, не заступился, а велел замолчать и посидеть в помещении для персонала. Потом сам ушёл отвешивать поклоны перед наглецом. Господи, да это просто какой-то тип вроде моего отца, который считает, что раз он заседает в Синем доме, то вершит великие дела и вся страна ему обязана. Да бабло они там пилят, а не великие дела вершат, кому вы рассказываете? То японские, то китайские, то американские лобби заносят огромные бабки для продвижения интересов своих транснациональных корпораций, и эти политики радостно штампуют разрешения на проекты, интеграции, инвестиции, фонды. Последние годы они только и делают, что улучшают условия для работы иностранных специалистов, упрощают получение трудовых виз, делают вид, что борются с незаконной миграцией, но тысячи филиппинцев, вьетнамцев и китайцев продолжают пахать на низкооплачиваемых работах, на которых в Корее особо не прожить – они высылают деньги на родину своим семьям. Фирмы, где устраивается такая дешёвая рабочая сила, за откаты покрываются местными чиновниками. Своё собственное население, под давлением этой полудармовой конкуренции и других негативных факторов, скатывается на дно и вымирает, ведь коэффициент рождаемости в нашей стране достиг одного ребёнка на две пары, а это значит, что у ста корейцев будет четыре правнука, и лет через сто от нынешних пятидесяти миллионов останется около двенадцати, если ничего не изменится. А что изменится? Люди? Такие как этот мужик? Которому плевать, кто перед ним, молоденькая девчонка, бабушка, беременная, хоть инвалид! Он будет орать, думая только о своём статусе, своих правах, своих удобствах. Это то общество, которое мы получили стараниями наших политиков и чеболей, оно всё состоит из вот таких дядей и тётей. А ведь я в начале всего лишь попыталась ему объяснить, что только устроилась и не хотела задерживать заказ, так произошло случайно, попросила его понять… Стал ли он меня слушать? Нет, он стал меня оскорблять. Ненавижу таких уродов, ненавижу! Таких уродов, как я, потому что я сама себя не раз вела так же, если меня что-то не устраивало, и мне нравилось смотреть, как никто ничего не может сказать мне в ответ. На первом курсе Кюджин как-то вылила официантке не понравившийся коктейль на голову, и перед ней же ещё и извинились. А что сделала я? Была рядом и смеялась, как лошадь, радуясь тому, какие мы крутые и классные. Мы были не классными, мы были убогими.        Банчан вошёл в помещение, где я кипела гневом, сжимая кулаки. - Иди, извинись перед гостем, - сказал он мне так жёстко, словно я была!.. А я и была его подчинённой. Не подружкой, не любовницей, не сестрой. Я – его работник. - Нет! – вспыхнула я, встав со стула и округлив глаза. - Да, Юна. Иди. - Но он первым мне нахамил! - Это не имеет значения. Я перед ним уже извинился, он сказал, что забудет конфликт, если извинишься ты. - Я не буду извиняться! Он зажравшийся чмошник! Это он неправ, а не я! - Юна, я не хочу спорить, - он подвинулся с прохода и, взявшись за дверную ручку, головой указал на выход: - Ты должна извиниться. Это моё заведение и тут такие правила. - Клиент всегда прав? – хмыкнула я. - Да. - Это не тут такие правила! Это во всём нашем продажном мире, всюду, где эта всратая коммерция, такие правила! Нет, всюду, где есть деньги! Всё продаётся и покупается, даже правота? Он может быть прав, потому что платит? - Тебе ли этого не знать? – хлёстко сказал Банчан и добавил: - Либо извиняешься, либо ты здесь больше не работаешь.        Меня как холодной водой окатили. Ультиматумы мне до этого могли ставить только родители. Выполнить приказ или уйти? Первым же порывом было сорвать с себя передник, крикнуть «ну и валите все на хуй!» и исчезнуть. Но я подумала о Хёнджине. Что я ему скажу? Что сдалась, подставила Банчана? Не смогла? Хёнджин сказал, что верил в меня, верил, что я справлюсь. А я не справилась? Слёзы стали щипать мои накрашенные глаза. - А если я пойду и скажу тому мужику, чья я дочь? Если я заставлю его заткнуться? - Мне не нужны здесь разборки, выпендрёж и выяснения. Хорошо, ты пойдёшь ему и скажешь, кто ты, а что будут делать другие официантки, случайно оказавшиеся в таком же положении и нуждающиеся в заработке ради выживания? Что они будут делать, Юна, если у них нет твоих козырей? Смотреть, как ты бахвалишься и выделываешься, тогда как им пришлось бы согнуться пополам ради денег?        Мы уставились друг на друга, глаза в глаза. Банчан выглядел спокойным, но я впервые почувствовала его характер. Казавшийся мягкотелым, он умел приструнить и построить всех так, как ему надо. Я же едва держалась, чтобы не разораться, не затопать ногами, не заорать яростно. Сжав зубы и губы, кулаки и все мышцы, напряжённой походкой, я пошагала в зал. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не потерять решительность, я достигла столика этого говняного смутьяна и, сложившись пополам, так что кончик моего хвоста коснулся пола, громко произнесла: - Прошу простить меня и мою нерасторопность, я очень виновата.        Не разгибаясь, я стояла и ждала, что последует. Мне было не видно реакции, ведь лицо моё смотрело в пол. - Поменять вам официантку? – спросил Банчан, подошедший следом. - Нет, - хмыкнул ехидно мужчина, - пусть дооблуживает эта, но будет порасторопнее!        Он просидел до двух ночи, постоянно что-то заказывая и при каждом моём приближении окидывая меня таким презрительным взглядом, будто я вонючий клоп. Не знаю, как у меня хватило сил дождаться его ухода, но когда он оплатил счёт и удалился, я больше не выдержала – убежала в подсобку и разрыдалась там. Спустя несколько минут за мной пришла другая официантка, а я была даже не в силах произнести, что со мной, отчего я плачу? Она опять позвала Банчана, но я услышала чуть позже за спиной его тихий голос: - Оставь её, пускай.        Так я и закончила смену, в слезах, соплях, неукротимых рыданиях, сморкающаяся в одноразовые платки. Там меня и нашёл Хёнджин, пришедший встречать с работы. Когда он вошёл в подсобку, я посмотрела на него и сразу отвернулась, запоздало подумав, в каком я, должно быть, ужасном виде. Плавно пройдя до меня мимо шкафов и коробок, он опустился на корточки передо мной. Хлюпая носом, я не хотела, чтоб он смотрел на мою слабость, но где-то внутри полегчало от его присутствия. Вытянув бумажный платок, он приподнял моё лицо за подбородок, и стал вытирать мои щёки и под глазами. Я видела, что на белом остаются чёрные разводы от туши. - Я опять панда? – приглушенно, хрипло спросила я, нервно хихикнув, и опять кривя лицо в подступающем приступе слёз. Хёнджин улыбнулся: - Больше на какую-то кикимору смахиваешь. - Иди ты! – Он вытянул следующий платок и, послюнявив его, затёр интенсивнее мою щёку. Не сопротивляясь, я недовольно проворчала: - Не хочу больше работать официанткой! Это отвратительно! - Слабачка. - Да, и что? - Ничего, живи теперь с этим. - До этого же как-то жила! - До этого ты не была слабачкой. - А теперь буду! - Тогда и я дальше буду трусом, - между делом ввернул он. Я на него опасливо зыркнула: - Нет, мы договаривались, что скажем сегодня друг другу, что надумали! - Так ты и с Банчаном договорилась о двух неделях испытательного срока, а сама и одной ещё не продержалась.        Нахмурившись, я задумалась. Опять переламывать себя? Пока сидела тут два часа, я уже для себя решила свалить, пойти к отцу, помириться. В конце концов, если всё равно унижаться и гнуть спину, то не лучше ли перед тем, кто мне заплатит куда больше? Да ещё и родной человек. Но Хёнджин опять заставил усомниться в собственном решении. - Это несправедливо, что одна сторона должна молчать. Почему прав только потребитель? Слово-то какое мерзкое! Потребитель! Тот, кто потребляет. Не то про алкоголика, не то про тлю какую-то. - Добро пожаловать в реальность, Юна. - Да знаю я её отлично! - Только ты её знала не с той стороны. - И всё было отлично по ту сторону. - У тебя – не у других. - Да плевала я на других! - Именно поэтому и им на тебя плевать. Из-за чего же ты плачешь? Раз ты признаёшь за таким положением вещей норму, чего нюниться? - И Банчан за меня не заступился! – пожаловалась я, прекрасно понимая, что он и не должен был, и как владелец ресторана следовал закону рынка, но не могла не напроситься на сочувствие Хёнджина. Вообще, с того мига, как он присел возле меня, мне хотелось на ручки. Хёнджин потянул с меня передник: - Переодевайся, пошли домой. Наведу тебе успокаивающего чая, наберу тебе ванную с пеной, включу музыку, и всё пройдёт.        Шмыгая носом, я подтёрла его тыльной стороной ладони. Поглядела насуплено: - А пирожные к чаю будут? - Поищу круглосуточную доставку. Но если ты каждый стресс будешь заедать сладким, станешь толстой. - И что, разонравлюсь тебе толстая? - Ну… я не любитель пышных форм. Но если слегка наберёшь – не критично. - А говорил, что человека надо ценить за то, что внутри, а не снаружи! - Так у тебя внутри прячется гулящая, распутная слабачка, высокомерная выскочка и капризная эгоистка, что там ценить-то? - Я может всю жизнь в себе всё плохое копила, чтоб тебе понравилось, и ты не заскучал!        Хёнджин засмеялся, поднявшись на ноги: - И тут всё в свою пользу вывернула! Ну что ты за чудо в перьях? – собрав все использованные платки в мусорную корзину, которую нашёл у выхода, он пошёл по направлению прочь из подсобки: - Жду тебя снаружи.        Банчана уже не было, когда я выбралась из своего убежища, так что доброй ночи пришлось пожелать лишь напарницам. В выходные нас работало больше, чем в будни. Хёнджин молча взял меня за руку на улице, и мы пошли домой. - Ты зря восприняла это близко к сердцу, - продолжал он пытаться меня приободрить, - воспринимай это как напоминалку о том, к чему нужно стремиться. - Тебе Чан в подробностях изложил, что произошло? - А что, были какие-то подробности? Он объяснил в общих чертах. - Ну да, он меня отсосать ещё тому мужику разве что не попросил, так что рассказывать не о чем! - Да хорош тебе. Если мы расслабляемся и работаем в абсолютно комфортных условиях, мы теряем продуктивность. Думаешь, на меня мой менеджер не орёт? Орёт ещё как, если я не сдаю к сроку материал. Это заставляет помнить, что надо быть более дисциплинированным. Я научился воспринимать такие деловые замечания как помощь мне же. Иначе я потеряю границы, расплывусь и долго буду собираться обратно. Самодисциплина появляется с годами, с профессионализмом, но наращивается она исключительно через подобные испытания. - От этого их не легче проходить, - заметила я.        Придя домой, я отказалась от ванной, боясь в ней уснуть, поэтому приняла душ и, выйдя из него, поплелась в спальню. Хёнджин появился со стороны лестницы: - Ты не идёшь пить чай? - Я уже засыпаю, не хочу ничего. - Ну вот, а я тирамису заказал… - Серьёзно, что ли? – посмотрела я на него. - Да, минут через пятнадцать-двадцать привезут, - он проницательно воззрился в моё лицо и вздохнул: - Ты уже не хочешь, да? Как обычно. - Прости, ну просто у меня сил уже нет! Не злись, ладно? - На тебя трудно не злиться, - он вошёл за мной в мою спальню, тем не менее не выглядя заведённым или раздражённым. Откинув одеяло, я забралась в постель и укрылась. – Ты всё ещё огорчена? - Я вроде помылась, но всё равно ощущаю себя облитой помоями. Мне с таким ритмом жизни опять антидепрессанты понадобятся. - Не накручивай себя и не думай об этом – и не понадобятся. - Нет, знаешь, я всё-таки хочу чай с тирамису, если ты мне сюда принесёшь. Ты не принесёшь? – просяще улыбнулась ему я, оттенив улыбку бессилием умирающей в хосписе. - Я тебе горничная, что ли? Да и ты не болеешь. - Ну пожалуйста!        Скрестив руки на груди и закатив глаза, Хёнджин развернулся к двери: - Ты просто мошенница и манипуляторша! Я перестаю верить, что ты вообще была расстроена! - Была! И до сих пор расстроена! Но я же не могу проигнорировать твои старания, ты хотел меня порадовать, а я откажусь? Нет, это будет некрасиво с моей стороны.        Уйдя, Хёнджин застрял внизу, так что я думала, что он не вернётся уже, не собираясь выполнять моих просьб. Но я не могла уснуть без его возвращения, ведь мы договаривались поговорить сегодня о важном! Или отложить на завтра? Нет, нельзя вечно откладывать, а то никогда не решимся. Я уже готова была подняться и пойти проверять, не уснул ли Хёнджин где-то сам, когда раздались его шаги. Он дождался доставки и вернулся и с чаем, и с пирожными. Целой тарелкой разнообразных кондитерских изделий с фруктами, орехами, взбитыми сливками, шоколадом, карамелью. Быстро подобравшись и взбив под спиной подушку, я похлопала себе по коленям, накрытым одеялом: ставь! Хёнджин дал мне блюдце с чашкой: - Условие! Дам тебе это съесть, если перестанешь быть слабачкой. Толстую слабачку я точно не оценю. - И кто тут ещё манипулятор? Ладно уж, доработаю я до конца официанткой! Давай сюда! – Он поставил на меня тарелку. Сел рядом. – Боже, какое счастье, пироженки… Кто бы знал, как мерзко не иметь денег на карточке, чтобы покупать их, когда захочется! Я вчера опять тщетно пыталась, но карты не заработали, а Банчан не давал аванса… - Иметь возможность поесть что угодно – это вообще счастье, но люди об этом не задумываются. За исключением тех нескольких миллионов на нашей планете, что живут в голоде. Уж они-то цену еде знают по-настоящему. Не только пирожным. - Хватит пробуждать во мне совесть, это не убавит моего аппетита! - Чёрт, а я-то понадеялся…        Но я смогла остановиться на двух и, когда ощутила себя сытой и умиротворенной – сладкое, действительно, подействовало на настроение немного, - составила тарелки на тумбочку. - Ну, теперь я готова к главному. А ты?        Хёнджин внимательно на меня посмотрел. Глаза его были полны загадки, всегда немного скептичные, и в то же время будто наивные, как у ребёнка перед Рождеством. Он и в самом деле почти во всём противоречивый человек, и с ним сложно. - Можно я тебя сначала обниму? – спросил он. Я выдержала паузу ради приличия, хотя сразу знала, что ответить: - Нужно. Меня сегодня нужно обнять.        Улыбнувшись, он помог мне спустить подушку и, когда я легла, лёг рядом и через одеяло притянул к себе. Выдохнул как-то расслабленно, как снявший с себя груз. - Юна… - Мм? - Я, правда, не люблю говорить. О своих мыслях, о своих чувствах, о себе. Не люблю и не умею. - Нет, просто не хочешь. - Ну или так. Но раз уж мы демонстрируем друг другу примеры силы и храбрости… - Я повернула к нему лицо, и чуть не спугнула, потому что под моим взглядом он запнулся. И всё же продолжил: - Остался месяц и неделя примерно… Когда наше пари закончится… Я хочу, чтобы мы попытались дальше. Без него. - Встречаться? – подсобила я конкретикой. Как же парни боятся чётких и внятных слов! - Да. - Но мы же стремимся к тому, чтобы я тебе разонравилась? - Я сомневаюсь, что у нас получится. Даже когда ты становишься правильной, ты всё равно какая-то неправильная. И мне просто хочется, чтобы ты, с которой… я хочу встречаться… не изменяла мне. Я не смогу простить измену и не выдержу постоянно ревновать. Если ты выдержишь… впрочем, куда я погнал? Я сказал то, чего хочу я, но не услышал твоего мнения. - А я и не об этом должна была подумать, мы договаривались решить, будем ли мы спать вместе. - Ну, это тоже! Но я хотел бы услышать и твоё мнение насчёт отношений… - Этого вопроса в моей повестке не было. - Я тебя придушу, Юна! - Так вот, что касается совместного спанья… - Я хочу услышать об отношениях! Не издевайся! - А о сексе? - Какой, к чёрту, секс! Я тебе предложил встречаться, как ещё понятнее сказать? Ты согласна или нет? - То-то же! – ткнула я его пальцем в грудь. – А то выискался, моралист! С этого и стоило начинать, а не в постель ко мне лезть! - Юна… - Думаешь ослабить мою бдительность? После пари – это после пари, но до него правила не менялись.        Он опрокинул меня на лопатки и, захватив запястья и заведя руки за голову, прорычал: - Если ты сейчас же не ответишь, будешь ты со мной встречаться или нет – я тебя изнасилую. - Ты просто-таки вынуждаешь меня промолчать… - Вот зараза! – отпустив, Хёнджин скатился с меня и лёг рядом. – Опять у тебя всё к сексу сводится! - Я согласна. - Ещё бы не согласиться с тем, что очевидно! - Да нет, не с тем, что у меня всё к сексу сводится – хотя и в этом есть доля правды. Я про отношения. Я не только согласна попробоваться встречаться с тобой после пари. Я хочу этого.        Он резко повернул ко мне лицо с загоревшимися глазами. - Хочешь? - Да. Я хочу попробовать быть твоей девушкой. Знаю, у меня хреновый опыт отношений и вообще я не собиралась в них ввязываться в ближайшее десятилетние, но… с тобой я хочу попробовать. - Я вообще никогда больше не хотел в них ввязываться. Но я не уверен, что готов тебя отпустить через каких-то пять недель. А, может, и месяцев… - Он вновь обнял меня и, поцеловав крепко в висок, чем вызвал мурашки, погладил по голове. Я уткнулась ему в шею, которую обвила своей рукой, и прошептала: - И про спать вместе я тоже согласна. В смысле, лежать, без секса. Никакого секса до конца пари! - Я помню. Я постараюсь сдержаться. - Уж постарайся как-то. - А ты постарайся не быть развратницей и гулёной. - Даже с тобой развратничать нельзя будет?        Хёнджин задумался. - А что ты подразумеваешь под развратом? - Ну… оральный секс, всякое такое… - Пф, ну нет! – возразил он. – Это не разврат, это в отношениях естественные вещи. - Разврат! - Нет! - Да! - Нет! - Да! Хочешь праведницу? Не буду ни в чём подобном участвовать! - Да не хочу я прям праведницу… - А прям кого ты вообще хочешь?! - Тебя. – Я замолчала. Хёнджин поцеловал меня. Или наоборот, сначала он поцеловал меня, и потому я замолчала. Одним словом, мы, наконец, пришли к взаимопониманию, и постепенно уснули, не покушаясь ни на что большее, кроме присутствия друг друга.