all that makes me holy, i found in you

Сынмин постепенно понимает, что проводит больше времени с Минхо и Императрицей у него дома, чем в своей собственной квартире. Странная тяга, которую он всегда испытывал к Минхо, каким-то образом стала лишь сильнее, до такой степени, что он ощущает холод, когда они находятся порознь. Что-то грядет, думает он. Что-то, в чем они будут нужны друг другу. Но об этом он не говорит, хотя Минхо, кажется, тоже это чувствует. Он стал более тактильным, постоянно тянет к нему руку, чтобы провести кончиками пальцев по коже Сынмина, будто хочет убедиться, что он все еще рядом. По крайней мере, Сынмин так думает. Минхо часто задерживает на нем свой взгляд, даже когда они не находятся рядом друг с другом, и в этом взгляде есть что-то, что Сынмин не может прочитать, что-то, что глубоко запрятано. Но он не спрашивает. Минхо расскажет, если захочет. Сынмин верит ему, когда старший говорит что-то важное. Их уроки магии продолжаются, но Сынмин думает, что это, скорее, завуалированный предлог для Минхо, чтобы держать его рядом. В них нет особого смысла. Сынмину мало что удается повторить из тех вещей, чему учит его Минхо. Младший изо всех сил старается найти способ творить магию без того, чтобы у него перехватывало дыхание. Он видит, что Минхо все еще задается вопросами, и Сынмин так близок к тому, чтобы просто все рассказать. Сынмин может доверить ему это. Он верит, что Минхо не осудит его и не будет считать слабым. Но он никогда не чувствовал, что способен рассказать. До разговора с Чанбином. Сынмин сидит на полу в квартире Минхо, в то время как старший сидит напротив него, окруженный солнечными лучами. Их ладони оборачивают запястья друг друга, большие пальцы Минхо прижимаются к местам переплетения вен младшего, и Сынмин изо всех сил пытается оставаться сосредоточенным. Это щекотно, и он уверен, что Минхо знает об этом и делает это специально. Он бросает на старшего почти свирепый взгляд, и Минхо в ответ дарит ему дразнящую улыбку. — Это не помогает, — говорит ему Сынмин, и тот смеется. — Если бы ты сделал щит, я бы не смог тебя щекотать, — указывает он. Сынмин просто делает взгляд еще грознее. — Давай, — продолжает Минхо. — Я знаю, что ты сможешь. Он защитит тебя практически от всего, если ты сможешь это сделать. — Даже от тебя? — дразнит Сынмин. — Ни одни другие меры защиты мне в этом не помогли. — Правда? — Да. Когда мы впервые встретились на фестивале, на мне было достаточно оберегов и защитных рун, чтобы сделать меня почти невидимым. Но ты… Ты посмотрел мне прямо в глаза, когда проходил мимо. — Ты боялся меня. — Боялся. Сынмин замечает, как выражение лица Минхо немного меняется. Он выглядит опечаленным, думает Сынмин, как будто старший сожалеет, что когда-то являлся тем человеком, которого боялся младший. Но Сынмин этому не удивляется. За время их странной дружбы Минхо достаточное количество раз извинился перед ним за все, что произошло между ними в самом начале. — А сейчас я думаю, что ты просто раздражаешь, — неуверенно шутит он, и взгляд Минхо теплеет. Он сжимает запястья Сынмина, на мгновение легко дергая его, будто хочет притянуть младшего ближе. — Я бы никогда не пытался найти тебя, если бы знал, что у тебя такие плохие манеры, — дразнит он в ответ. — Не важно, с вмешательством Богов или же без. — Но ты искал, — говорит ему Сынмин, и глаза старшего почему-то становятся еще теплее. Это ощущается так, словно солнечный свет окутывает его, когда Минхо вот так на него смотрит, и вместе с нежным прикосновением большого пальца к запястью Сынмина, этого достаточно, чтобы заставить его чувствовать себя единственным, что видит Минхо. В последнее время это случается все чаще. И он понятия не имеет, что это значит. — Давай, — говорит Минхо. — Ты можешь это сделать. Просто сосредоточься. Представь его вокруг себя, словно ты в снежном шаре, и вытащи его из воздуха. Закрыв глаза, Сынмин пробует снова. Пытается прислушаться к наставлениям Минхо и создать щит из воздуха вокруг себя, собирая мир по кусочкам в собственные руки, чтобы защитить себя. И на мгновение начинает казаться, что он ощущает его. Это почти как объятия, крепкие и безопасные, и руки Минхо отскакивают от его рук, словно от огня, оставляя Сынмина в покое. И именно это, как он считает, заставляет его впасть в панику. Ощущение одиночества в сочетании со слишком плотным щитом вокруг него зарождает в голове голос его наставника, его яростный шепот, что режет и кусает. И это слишком. — Сынмин? — слышит он голос Минхо. — Сынмин, все в порядке. Продолжай дышать. У тебя получился отличный щит, слышишь? Просто дыши. Сынмин пытается удерживать щит так долго, как может. Он чувствует его прямо в своих руках, и он делает все возможное, чтобы убедить себя, что эта магия обороняет, а не ограничивает. Что это защита, а не клетка. Но это не помогает, и он отпускает его, отталкивая от себя с такой силой, что до его ушей доносится звук разбитого о стойку стакана. Минхо в мгновение ока оказывается рядом с ним, одной рукой нежно касаясь его щеки, а другой поглаживая волосы. — Хэй. Хэй, Сынмин. Все в порядке. Ты в порядке. С тобой все хорошо. Прерывисто вздохнув, Сынмин опускает голову на плечо Минхо. Он пока не силен в этом, он не может так же легко касаться его, как это делает Минхо, но он знает, что если он сделает это, то старший, скорее всего, поймет, что ему нужно. И он прав. Минхо заключает его в теплые объятия, хватка его достаточно слабая, чтобы Сынмин не чувствовал себя в ловушке, но все же достаточно крепкая, чтобы младший почувствовал себя в безопасности. Сынмин думает, что то, когда его вот так обнимают, может взрастить внутри искру паники, но что-то в том, как руки Минхо держат его, просто приносит… легкость. Как будто он понимает, что Минхо никогда не попытался бы удержать его или усилить хватку. Одна из рук Минхо медленно двигается вверх-вниз по его спине, и дыхание выравнивается с ритмом этих движений. — Щит был хорошим, — мягко говорит ему Минхо. — У тебя почти получилось. — Да, — шепчет Сынмин. — Я чувствовал его, я просто… Минхо ничего не говорит в ответ. Он знает, как думает Сынмин, что есть какая-то тайна, которую младший ему не раскрывает. Но он никогда не давит на него. Просто всегда терпеливо ждет, пока Сынмин сам не захочет выговориться. Он сам обнимает Минхо немного крепче, просто чтобы попытаться показать, как он благодарен. За все. — Ладно, — говорит Минхо ему на ухо. — Давай прогуляемся. Подышим свежим воздухом. — Да, — тихо соглашается Сынмин. — Свежий воздух.

***

Минхо выводит его из города, петляя по отдаленным от центра улочкам и переплетая пальцы с Сынмином, чтобы тот не потерялся. Сосредоточившись на ощущении его теплой кожи, Сынмин слепо следует за ним, каким-то образом ощущая, что Минхо знает, куда они идут. Постепенно дома редеют, каменные мосты сменяются деревянными с веревочными бортиками, пока они блуждают по пригороду. Впереди маячит лес, и Минхо ободряюще улыбается Сынмину. — Там не так страшно, как кажется, — обещает он, и Сынмин ему верит. В лесу почему-то чувствуешь себя… в безопасности, если не как дома. Словно родственник, которого он никогда прежде не встречал, тепло приветствует его дома. Темнота под кронами деревьев не такая густая, как он думал, солнечный свет проникает сквозь ветви, словно снег, и, несмотря на то, что деревья сбросили свою листву, вечнозеленые растения все еще отбрасывают тени на это тихое золото. Это приятно. Это успокаивает. Это именно то, что ему нужно. Кажется, Минхо всегда знает, что Сынмину нужно. — Недалеко есть небольшое святилище, — с улыбкой говорит ему Минхо. Его пальцы все еще сжимают пальцы Сынмина, несмотря на то, что они теперь шагают медленно, и они пробираются между деревьями, взявшись за руки. — Оно меня успокаивает. Я подумал, что мы бы могли просто… насладиться этим местом. — Звучит неплохо, — неопределенно соглашается Сынмин. Место спокойствия, думает он. Наверное, именно так стоит его называть. Но он меняет свое мнение, когда они приходят. Святилище такое крошечное, внутри едва хватит места для двух человек — потолок настолько низкий, что Сынмин не думает, что сможет встать в полный рост. Он отпускает руку Минхо, когда они приближаются. — Сынмин? — Я не могу… Я не могу туда зайти, — говорит ему Сынмин. — Это… я не могу. — Хорошо, — бережно говорит Минхо, его взгляд, яркий и пронзительный, скользит по лицу Сынмина. — Все хорошо. Мы просто можем посидеть прямо здесь какое-то время. — Ты уверен? — Абсолютно. Не говоря больше ни слова, Минхо присаживается на землю спиной к святилищу, а лицом — к зимнему солнцу. Он выглядит почти как Императрица, сравнивает Сынмин, которая греется в солнечном пятне на полу, и эта мысль заставляет его улыбнуться, когда он присаживается рядом. Их плечи легко соприкасаются, но Сынмин не пытается отодвинуться. Сегодня ему это нужно. Нужно это странное, светящееся утешение, что дарует присутствие Минхо. Долгое время никто из них не произносит ни слова. Сынмин не считает это необходимым, когда Минхо просто находится рядом, а нежное тепло святилища греет спину. Он будто ощущает присутствие кого-то еще, кого-то, кто осторожно направляет их, и Сынмин делает все возможное, чтобы попытаться связаться с этим. Послушать, что ему должны сказать, даже если не через слова. Пока он пытается слушать, мысли его блуждают. Они кружатся вокруг Минхо и всего, что изменилось между ними. Вокруг странной неизбежности их близости, того, как каждый момент рядом с ним ощущает так, будто что-то встает на свое место, как недостающая деталь в сломанном механизме. Вокруг того, как это все сблизило их, превращая из соперников в друзей и людей, которым они доверяют с той скоростью, с которой маленький порыв ветра превращается в сильный, что заставляет шум сухой листвы нестись по улицам. Вокруг этой теплоты между ними. Доверия. Того, как Сынмин ощущает себя… в безопасности в присутствии Минхо. Это чувство в новинку, но младшему хочется этого. И он хочет дарить его в ответ, если сможет. И если он хорошенько подумает об этом, это ведь означает, что не нужно больше ничего скрывать, верно? — Я ненавижу замкнутые, узкие пространства, — говорит он, и Минхо распахивает глаза, явно удивленный тем, что Сынмин заговорил. — Я не могу там находиться. — О, — говорит старший. — Извини, что привел тебя в одно из таких. — Нет, это не… Это не то, что я хочу сказать. Я пытаюсь объяснить. — Хорошо, — медленно говорит Минхо. — Продолжай. — Спасибо, — Сынмин делает глубокий вдох. Он не знает, как начать, но он хочет, чтобы Минхо знал. — Мой наставник… Сначала я был не особо хорош в магии. Не так, как он учил меня. В моей голове просто… Я не мог понять, как работают все эти правила, точность линий и ритуалы. Я все делал неправильно. И он… пытался исправить это. Минхо ничего не говорит. Он слушает. Сынмин может сказать это, даже не глядя на него. Может почувствовать это в глубине его молчания. Святилище тоже его слушает, думает он, ощущая присутствие, словно руку в его собственной, что мягко побуждает продолжать говорить. Он понимает, что это ощущение Бога самое яркое, что он чувствовал за долгое время, и этот Бог ведь даже не его покровитель. Точно не здесь, среди всей этой зелени. — Он рисовал руны на стенах, — продолжает Сынмин. — И если я делал что-то не так, если я… ошибался, или… или отклонялся от правил, которым должен был следовать… комната становилась меньше. Не сильно, но… но я делал много ошибок, и как только совершал очередную, в панике делал следующую, и если бы я продолжал ошибаться, стены, скорее всего, сомкнулись бы так быстро, что… Сынмин останавливается. Он думает, что, вероятно, вот-вот заплачет, и, хотя он прекрасно знает, что уже плакал перед Минхо, что это не было чем-то новым, он все еще хочет сдерживать рыдания так долго, как только сможет. — Я просто… Я так боялся ошибаться, — продолжает он дрожащим голосом. — Ты видел это, ты… ты видел, что происходит, когда я делаю что-то не так или когда пытаюсь колдовать иначе, не так, как меня учили, я просто… Я не выдерживаю. Я всегда думал, что это просто потому, что я слаб, что я не справлюсь с тем хаосом, какой магия должна быть, но затем ты… Ты показал мне, что есть и другие способы. И ты однажды сказал мне, что подумал, что у меня паническая атака, и я начал задаваться вопросом, был ли ты прав и нужна ли мне помощь, и ты был так добр ко мне, и я… — он вздыхает, пытаясь выровнять дыхание, прежде чем оно станет чаще, чем сердцебиение. — Не знаю, к чему я веду… — Тебе не нужно к чему-то вести, — тихо говорит Минхо, и Сынмин думает, что чужой голос немного напряженный, будто он делает все возможное, чтобы оставаться спокойным, но ему трудно. — Я… Спасибо, что рассказал мне, — он колеблется, и Сынмин просто ждет, избегая взгляда старшего. — Ты же знаешь, что это… Ты же знаешь, что все это ужасно, да? Ты же знаешь, что то, как он обращался с тобой, было неправильно? И Сынмин почти смеется. Ведь он не знал этого. Он понятия не имел, что настолько жестоко нельзя было обращаться. Он был ребенком, и он ничего не понимал, и он верил, что взрослый, которому его доверили, знал, что для него лучше, и он просто не понимал, что этот старик ошибался, заставляя Сынмина мучиться. А затем появился Минхо. — Да, — говорит он. — Начинаю. И тут он срывается. — Ох, хэй. Иди сюда. Минхо притягивает Сынмин ближе к себе, нежно раскачиваясь взад-вперед, пока младший плачет. — Все в порядке, — повторяет он. — Все хорошо. Прости. Мне очень, очень жаль. И Сынмин начинает плакать сильнее, а Минхо просто прижимает его еще ближе, будто не хочет отпускать, никогда. Сынмин не уверен, как долго плачет. Щека Минхо прижимается к его волосам, а святилище успокаивает своим теплом. Должно быть, прошло чуть больше часа, как он думает, потому что солнце на небе говорит об этом. Он поднимает взгляд, и Минхо аккуратно вытирает мокрые дорожки с его лица рукавом. — Ты не обязан делать это, — бормочет младший, и Минхо качает головой. — Знаю. Просто позволь мне позаботиться о тебе, хорошо? Как только ты будешь готов, я провожу тебя домой. Сынмин сомневается. Он не уверен, что хочет вернуться в свою тихую, маленькую квартирку, где бумажные фигурки на веревках словно издеваются над ним, сидят, как пауки на паутине. — Ты можешь… Ты можешь остаться со мной? Ненадолго, тебе не обязательно оставаться на ночь, если ты не хочешь, я просто… — Не хочешь оставаться один? — заканчивает за него Минхо, и младший кивает. — Да. — Все хорошо. Я тоже не хочу, чтобы ты был один. После этих слов Сынмин снова чуть не плачет. Есть что-то особенное в простоте слов старшего, в искренности его тона. Как я мог подумать, что не смогу доверять тебе? Спрашивает он самого себя. Как я мог не видеть, насколько ты добрый? Они еще немного посидели там, прежде чем отправиться домой. Сынмин все еще дрожит, но странная тяжесть, которую он даже не замечал, покинула его, и Минхо просто продолжает держать его за руку. Однако, вечерняя тьма начинает опускаться на лес, и Минхо мягко поднимает Сынмина на ноги. — Пошли, — мягко говорит он. — Отведем тебя домой. Сынмин, не задумываясь, сжимает его руку в своей.

***

Несмотря на то, что Минхо уже был в его квартире, Сынмин все еще находит это странным. Кажется, будто старший не вписывается. Он воплощение цвета, что выделяются на фоне спокойных оттенков квартиры. Он привлекает внимание, думает Сынмин, его острые линии и светлые оттенки заставляют Сынмина смотреть на него снова и снова. Очевидно, заметив его пристальный взгляд, Минхо улыбается. Его глаза сверкают, и Сынмин чувствует, как его сердце подпрыгивает, как это часто бывает, когда старший дарит ему свою улыбку. Будто его счастье заразительно. — Ты в порядке? — спрашивает Минхо, и Сынмин делает все возможное, чтобы сосредоточиться. Разум его все еще немного затуманен от истерики и недавней паники из-за щита, и вопрос Минхо медленно, словно патока, расплывчато доходит до него. — Да, — выговаривает он. — Я просто… Сегодня было… — Слишком много всего? — Да, — странно признавать это. — Ладно, — мягко меняет тему Минхо. — У тебя есть чай? Я заварю. — Ничего, похожего на твой. — Все нормально. Просто скажи где. Сынмин показывает, и Минхо принимается за дело, когда младший присаживается на свою кровать, все еще дрожа. Первоначальное облегчение от того, что он рассказал все Минхо, немного ослабло, оставляя после себя дрожь и усталость. Он точно не может понять почему. Просто говорить кому-то правду не должно быть настолько утомительно. Минхо даже не так ярко отреагировал — дрожание его голоса прошло, как только они направились домой, сменившись чем-то нежным, успокаивающим, пока старший вел его обратно. — Давай отведем тебя домой, — продолжал говорить он. — Я позабочусь о тебе. Похоже, именно это он и делает в последнее время, думает Сынмин. Заботится о нем. Как по часам, вода в чайнике со свистом закипает, и Минхо аккуратно льет кипяток на чай, раскрашивая ее в нежный янтарь. — Вот, — мягко говорит он. — Пей медленно, хорошо? Он все еще горячий. Сынмин делает, как просит старший, осторожно дуя на поверхность чая, прежде чем сделать глоток. Напиток достаточно вкусный, немного пресноватый от долгого нахождения за закрытой дверцей шкафчика, но Сынмин думает, что чай куда вкуснее, чем обычно. Видимо, это дело рук Минхо. — Я хочу… — внезапно начинает Минхо. Сынмин слегка вздрагивает при звуке его голоса, не ожидая, что старший заговорит, и последний поднимает руки, чтобы, если будет необходимо, удержать чужую кружку. — Прости. — Все в порядке. Продолжай. Сынмин слышит, как он делает глубокий вдох. Видимо, ему трудно начать, что не складывается в одну картинку с обычной легкостью Минхо. — Я хочу сказать, что… что у тебя отлично получается, — медленно начинает он. — Не знаю, помогает ли тебе то, что я так думаю, но… Но я все равно хочу сказать тебе об этом. Должно быть, тебе было тяжело — пытаться с детства жить рядом с таким человеком, как твой наставник, и… и, возможно, когда мы впервые встретились, я недооценивал тебя, но я думаю, что ты гораздо сильнее. Думаю, ты намного сильнее, чем сам думаешь. Чтобы пережить все это, я имею в виду. — Спасибо, — тихо отвечает Сынмин. — Но не думаю, что тут дело в силе. Не совсем, — он избегает взгляда Минхо, уставившись в свой чай. Он боится, что снова увидит в чужих глазах ту же сияющую искренность, и он никогда не знает, что с ней делать, особенно когда она направлена только на него. — Я думаю, что у меня просто никогда не было выбора. Минхо вздыхает, вновь хватая Сынмина за руку. Тепло, исходящее от его кожи куда сильнее, чем от кружки горячего чая. — Сынмин… — начинает он, и голос его полон сомнений. — Выживание — это не… Оно не так работает. Младший ничего не отвечает, и Минхо вновь вздыхает, поглаживая большим пальцем ладонь Сынмина, пока на мгновение задумывается. — Сынмин, если ты будешь запирать человека в пещере каждую ночь, если ты будешь заманивать его туда и заставлять каждое утро двигать огромный валун, чтобы он смог увидеть солнечный свет, смог добыть еду и почувствовать дружелюбие — ему будет тяжело. Почти невыносимо. Но он все равно будет двигать этот валун, потому что у него просто нет выбора. Он умрет, если не сделает этого. И в конце концов, пока он будет продолжать делать это снова и снова, он станет сильнее, и ему начнет казаться, что на это будет способен любой. Выполнение такой непосильной задачи будет казаться чем-то обычным. — Я не понимаю. — Я не очень хорошо объясняю, — признается Минхо. — Но я пытаюсь сказать, что то, что у тебя не было выбора, не значит, что это не сделало тебя сильнее. Это не значит, что ты не стал кем-то особенным из-за этого. Сынмин не знает, что ответить на это. Минхо, кажется, понимает это, потому что просто продолжает водить большим пальцем по тыльной стороне руки Сынмина, а затем поднимается на ноги, направляясь обратно к плите, чтобы молча убрать заварку. Поэтому Сынмин просто сидит, думает и тихо попивает свой чай. — Ты хочешь, чтобы я остался? — спрашивает старший, может, спустя минут двадцать. — На ночь, я имею в виду. Я был бы не против. Сынмин задумывается. Он не хочет оставаться один. Он знает, какого это. И он знает, что может пойти к Джисону и Чанбину, если нуждается в компании, но он не уверен, захочет ли объяснять им все. — Мне негде постелить тебе, — слабо начинает Сынмин, и хотя он думает, что Минхо понимает, что это означает «да», старший все еще, кажется, немного сомневается. В блеске его глаз, как думает Сынмин, мелькает неуверенность, которой он раньше не замечал. — Думаю, мы оба поместимся на твоей кровати, — медленно говорит Минхо. — Но если тебя это не устраивает, я могу просто стащить у тебя одеяло и поспать на полу. — Минхо, нет, ты не можешь… — Сынмин замолкает, не зная, что говорить. Я не против спать рядом с тобой, хочется ему сказать. Я хочу, чтобы ты был рядом. Тогда я чувствую себя в безопасности. Но будет странно говорить все это, поэтому он делает все возможное, чтобы просто что-нибудь ответить. — Не спи на полу, — слабо заканчивает он, и Минхо улыбается. — Хорошо, — нежно отвечает старший, и почему-то это ощущается словно объятия. — Не буду. Даже будучи несколько рассредоточенным, Сынмин умудряется найти для Минхо рубашку для сна. Это меньшее, что он может сделать, думает младший, даже если это и совсем небольшой жест заботы с его стороны. Минхо с благодарностью принимает вещь и уходит в ванную, чтобы дать им обоим немного пространства и чтобы переодеться, а Сынмин к тому времени, как старший выходит, уже свернулся калачиком на кровати. Он чувствует, как матрас немного прогибается, когда Минхо присаживается, а одеяло немного сдвигается с младшего. — Прости, — тихо произносит Минхо. — Все в порядке. Между ними ненадолго воцаряется тишина, усиленная темнотой ночи и почти физически ощущаемая. — Сынмин? — М-м? — Ты… Тебе нормально? — Что ты имеешь в виду? — Я просто… Я делал так с Хенджином, когда ему нездоровилось, и… ему просто нравится, когда его обнимают. И я просто… хотел знать, нормально ли тебе вот так, или ты хочешь, чтобы я тебя обнял. Сынмин колеблется. Его сердце трепещет внутри, словно колибри, и прикосновения Минхо успокаивали его на протяжении всего дня, нежные и заземляющие его на грани срыва. Это может помочь. — Не мог бы ты… — неловко начинает он. — Это может… Да. — Хорошо, — шепчет Минхо, и Сынмин обнаруживает, что понемногу начинает расслабляться, когда старший двигается ближе, заключая Сынмина в свои объятия. — Могу я… — младший немного сдвигается, пытаясь показать, что хочет поменять положение, и Минхо хмыкает в знак согласия. Сынмин оказывается лицом к нему, прижимается лбом к его ключице, пока руки Минхо покоятся у него за спиной. Так хорошо, думает он. Так безопасно. — Спокойной ночи, — бормочет он. — Спокойной ночи, Сынмин, — шепотом отвечает Минхо, и когда Сынмин уже почти проваливается в сон, окутанный отголосками ярких цитрусовых духов Минхо, ему кажется, что он чувствует нежный поцелуй в макушку.

***

На следующее утро Минхо уходит довольно рано. Он не очень-то и хотел. Он проснулся со все еще прижимающимся к нему Сынмином, греющимся под одеялом, и старший ничего так сильно не хотел, как просто закрыть глаза и снова уснуть. Но Сынмин проснулся, пристально глядя на Минхо. В его темных глазах мелькнуло напряжение и некоторая неуверенность, и Минхо отстранился, чтобы дать ему время на раздумья. Они вместе попили чай. Старший делал все возможное, чтобы насладиться таким Сынмином, что находится в своей стихии. Глаза его все еще были немного сонными, волосы немного завились. Он выглядел таким красивым, нежным, идеальным в своем несовершенстве. Но казалось, что он не хотел, чтобы Минхо остался. Поэтому он, проглотив все, что хотело сорваться с языка, ушел. Он все еще может ощущать эти слова внутри своего горла, пока шагает по знакомым переулкам, что, как он знает, приведут его к дому Хенджина. Они скапливаются, словно слезы на глазах, густые и приторные, и почти заставляют его задыхаться, пока он пытается их сдержать. Но когда Хенджин распахивает перед ним дверь, срывается лишь одно предложение. — Я влюблен в него, — говорит Минхо, и Хенджин даже не выглядит удивленным. — Проходи, — мягко говорит он. — Давай позавтракаем. Большую часть дня он проводит с другом, частично ради ощущения комфорта, частично ради отвлечения. Хенджин пытается научить его печь печенье, а Минхо хитрит, используя магию, чтобы скрыть обожженные края, что случилось из-за того, что парни забыли о сладости в духовке. Они ставят цветы, что Чонин купил для Хенджина, в одну из его лучших ваз, и младший во время этого мягко улыбается. И когда Минхо чувствует себя немного более готовым, они садятся и начинают разговор. — Что же тебе, наконец, дало это понять? — спрашивает Хенджин, обхватывая руками кружку рубиново-красного фруктового чая. Он слишком сладкий на вкус Минхо, в его же кружке — нежная зелень мяты и свежесть лимона. — Знаю, что ты был… на полпути к этому, по крайней мере, но… Что заставило тебя осознать это? — Он… рассказал мне кое-что, — осторожно объясняет Минхо. — Секрет. И это не… Дело не в секрете, не совсем, просто это значит, что… — Он доверяет тебе, — заканчивает за него Хенджин. — Дело в том, что он доверяет тебе. Минхо кивает в благодарности, что Хенджин понимает. Он был в ужасе от истории, что рассказал ему Сынмин, от мысли, что он снова замкнется в себе, когда стены начнут смыкаться, но тот факт, что младший чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы рассказать об этом, заставил внутренности Минхо свернуться в узел, пока он пытался заснуть с теплым, тихим и совершенным Сынмином в его руках. — Я был с ним прошлой ночью. Просто чтобы составить компанию. Он не хотел оставаться в одиночестве, и я… я был не против остаться с ним, — он не может сдержать смеха из-за собственного преуменьшения. — Я хотел остаться, — исправляет он. — Я хотел быть рядом с ним. И в итоге мы оба спали в его постели, и он просто… — Минхо со вздохом замолкает. Он не уверен, что способен словами описать мягкую нежность Сынмина, прижавшегося к нему, теплое дыхание на своих ключицах, робкую ладонь, лежащую на его руке. Мгновение покоя и доверия. Может быть, подобное слишком неприкосновенно, чтобы вообще пытаться выразить это словами. — Но сегодняшним утром ты не задержался, — медленно говорит Хенджин, и Минхо качает головой. — Думаю, что, вероятно, напугал его. Подобрался слишком близко. Ночью он не думал о том, что Сынмин заметил тот нежный поцелуй, с которым Минхо прижался к его волосам. Это было непонятное побуждение, и он был слишком уставшим, чтобы действительно сопротивляться этой смеси подарить утешение и удовлетворить странный, легкий голод внутри. Он никогда не знал, что любовь может быть такой. Что от нее может быть больно и тоскливо, словно кошки скребутся острыми когтями где-то внутри, словно его собственные руки вовсе не его под тяжестью всего этого. Но утром Сынмин был таким отстраненным, что Минхо был уверен, что младший заметил, и теперь он проклинает себя за то, что поддался. Это было слишком. Не то чтобы он может повернуть время вспять. — Дай ему время, — советует Хенджин, протягивая руку, что сжать ее руку Минхо. — Он не знает того, что известно тебе. Для него это все не так неизбежно, как для тебя. — Ты прав, — вздыхает Минхо. — Я просто… Я был так близок к тому, чтобы рассказать ему обо всем. Это бы упростило все. — Может быть. Или, может быть, основываясь на том, что ты мне о нем рассказывал, он бы почувствовал, что его принуждают. Будто это просто еще одна вещь, в которой у него нет выбора. — Да. Да, ты прав, — он мягко сжимает пальцы Хенджина, даря ему улыбку. — Когда ты успел стать таким мудрым? Когда мы повстречались в том поезде, я подумал, что мы оба еще молоды и глупы. — И я тоже. Но я думаю, что этот город заставил нас немного повзрослеть. И тогда Минхо смотрит Хенджину прямо в глаза. Под ними все еще лежат тени, хоть они и стали немного бледнее, а в его взгляде есть какая-то смиренная печаль, которой не было при их первой встрече. Как будто младший смотрит на цветы на своем столе, на все эти яркие цвета и смелые бутоны, просто ожидая, когда они завянут, превратятся во что-то тусклое и тонкое, как бумага. Минхо задается вопросом, есть ли в его собственных глазах такая же тихая, терпеливая печать. Он думает, что, вероятно, есть. — Знаешь, — тихо начинает он. — Думаю, так и есть. Чонин присоединяется к ним несколько часов спустя. — Я не задержусь надолго, — предупреждает он их обоих. — Я просто по пути в храм решил заскочить. Улыбка Хенджина, до этого яркая и теплая, немного трескается, чего Минхо почти ожидает. — С нами все будет хорошо, — говорит он, и Чонин немного расслабляется. — Ты уверен, что будешь чувствовать себя в порядке в храме? — Со мной все будет в порядке, — обещает Чонин. — Там знают меня и всю мою семью. — А они знают обо мне? — спрашивает Хенджин, и Чонин немного теряется. — Ну, меня все еще ни разу не развернули у дверей храма, — говорит он, и Минхо морщится при мысли, что Хенджину и Чонину приходил в голову такой исход. Но ему приходится признаться самому себе, что не потребовалось бы много усилий, чтобы все случилось именно так. Не сейчас, когда пропасть между Богами становится все шире, а их последователи тоже отстраняются друг от друга. — Хорошо, — соглашается Хенджин. — Просто… береги себя, ладно? — Ладно. Завтра я останусь подольше, — обещает Чонин. — Пока, Минхо. Он направляется к двери, мягко улыбаясь самому себе, и Минхо осеняет, словно свет падающей звезды. — Подожди, — говорит он, прежде чем младший может уйти. — Могу я… Могу я пойти с тобой? Чонин хмурится. — Ты же знаешь, что я иду в храм Сирина, верно? В тот, куда не пускают последователей других Богов? — Знаю. Я просто… Я уверен, что смогу найти способ пройти внутрь, ладно? И я думаю, что это может пролить свет на некоторые вещи, — они с Сынмином так старались отыскать мага Сирина… Может быть, они старались слишком сильно. Может быть, ответы найти куда легче, чем они думают. — Конечно, — медленно соглашается Чонин. Минхо может сказать, что младший сомневается, но он, кажется, давно понял, что, если Минхо что-то решит, его невозможно будет переубедить. — Хенджин, ты будешь в порядке, если немного побудешь один? — Да, — негромко говорит Хенджин. Минхо может чувствовать на себе его взгляд, обдумывающий и любопытный, и он делает все возможное, чтобы подарить ему ободряющую улыбку. — Скоро увидимся, хорошо? — Хорошо, — отвечает Минхо. — Обещаю.

***

Ночь сегодня холодная. Дыхание парней клубится вокруг них, пока они в тишине подходят к храму, чей купол сверкает в первых лучах лунного света, что появляется на горизонте. У Чонина много вопросов, Минхо уверен, но он, кажется, держит их при себе до того момента, пока не сможет нормально сформулировать. Предельно внимателен, как и всегда. — Я ищу кое-кого, — тихо говорит Минхо в свежесть воздуха, прежде чем младший успевает что-нибудь спросить. — Кое-кого, кто, как я думаю, сможет помочь нам с Сынмином пережить все это. — А? — Он избран Сирином. Думаю, что он может нам помочь. — Я думал, что все маги Сирина погибли. — Сынмин наложил заклинание, которое говорит об обратном. — И ты этому веришь? — тон Чонина сквозит сомнением, но Минхо старается изо всех сил сделать так, чтобы это его не разозлило. Чонин ведь не знает Сынмина, он не видел, как все это работает. Поэтому его сомнения понятны. — Больше, чем сам Сынмин, наверное. Он не самый большой поклонник собственной магии. — Ладно. Между ними снова воцаряется тишина, переливаясь серебром в свете луны. Чонин первым прерывает ее, как раз в тот момент, когда улица расширяется и огромная обсерватория храма показывается целиком. — Надеюсь, что у вас получится, — тихо говорит он. — Правда. Если есть выход из всего этого, если это значит, что вы выживите… Надеюсь, вы сможете его найти. — Я тоже на это надеюсь. Их пути расходятся сразу перед храмом, и Чонин затягивает Минхо в нехарактерные для младшего объятия. Он не из тех, кто любит физический контакт, заставляя даже Хенджина жаловаться на то, что тот его едва обнимает, но, очевидно, сегодня ему это нужно. Минхо игнорирует тот факт, что это так похоже на прощание. Но этого не будет. Минхо позаботится об этом. Он на мгновение остается один, наблюдая за мерцанием огней внутри купола. Священники у дверей и новые механизмы смотрят на Минхо с большим недоверием, и он понимает, что его шансы попасть в храм через парадную дверь невелики. — Ты тоже чувствуешь это? — тихо спрашивает он Сирина. — Что твой брат одинок. Он может чувствовать, что Тебя больше нет рядом с Ним. Чувствуешь ли Ты то же самое? Как и ожидалось, ответа он не получает. Он уже почти решает пробраться внутрь храма через одно из окон библиотеки, когда он видит следующую картину: молодая пара подходит к храму, держась за руки, и останавливается прямо рядом с Минхо, смотря на купол вместе с ним, то, как он закрывает собой звезды, затмевая их свет своим собственным. — Думаешь, они будут такими же, какими были раньше? — спрашивает одна молодая девушка другую. — Звезды, я имею в виду. — Не могу сказать, что что-то изменится, — отвечает другая. — Это продолжается уже некоторое время. Я смотрю на них почти каждую ночь. — Ты знаешь, почему это происходит? — спрашивает первая. — Почему появился этот свет? — Нет. Я посещаю этот храм всю свою жизнь и никогда не видела ничего подобного. Не знаю, что такого важного в этом месте. Это всего лишь Сихтанский лес, там нет ничего, кроме сосен. Может, одна лишь небольшая деревня. — Но над ним появилась эта новая звезда? — И она ярче, чем все остальные, — шепотом продолжает вторая девушка, задрав голову, чтобы посмотреть на свет настоящих звезд, а не на те, что изображены на куполе. — Не знаю, заметил ли кто-нибудь еще. Но она… особенная. Я точно могу сказать. Позволь мне показать тебе. — Нам обязательно заходить? — спрашивает ее возлюбленная, когда они вдвоем делают шаг к огромным сияющим дверям храма. — Я не… В последнее время он меня немного пугает. — Знаю. Но мне это нужно, любимая. Мне нужно попробовать ощутить это снова. То же, что я чувствовала, когда смотрела на эту звезду. Пожалуйста. Я давно не ощущала чего-то подобного. И знаю, что ты тоже. — …Хорошо. Ради тебя. Они исчезают в дверях храма, все еще крепко сжимая ладошки друг друга, и Минхо посвящает безмолвную молитву тому Богу, что привел их сюда в такое подходящее время. Сихтанский лес, думает он, поворачиваясь и оставляя храм позади. Вот, где находится последний маг Сирина. Ждет их под этой новой звездой, сияющей так ярко, словно само солнце. Он направляется прямо к Сынмину.

***

Стук в дверь становится для Сынмина неожиданностью. Прямо за ней стоит Минхо, он точно может это сказать, может ощутить ту яркость, что появляется с его присутствием. В эти дни она стала оставлять приятные ощущения, окутывающие его, словно солнечные лучи, но сегодня она заставляет его чуть ли не запаниковать. В конце концов, Сынмин весь день не мог выкинуть мысли о старшем из головы. С того момента, как он проснулся в его объятиях и подумал — здесь мое место. Эта мысль была тревожной, несмотря на ее теплоту, и он спровадил Минхо, чтобы немного подумать. Спустя несколько часов он все еще не пришел к тому выводу, который бы ему приглянулся. А затем эта конструкция посреди квартиры рухнула, разнося по помещению звон колокольчиком и мягкий шелест бумаги, падающей на деревянный пол. Не было никакой причины для этого, ни дуновения ветерка, что мог бы ее расшевелить. Она просто… упала. Развалилась на кусочки в один сокрушительный момент, словно замок из песка, снесенный волной моря. И тогда Сынмин понял, что она все это время была неправильной. Что последний маг Сирина был давно мертв и все это время они с Минхо пытались отыскать призрака. А теперь Минхо снова стоит у его двери, и Сынмин не знает, что делать. — Сынмин! — громко зовет Минхо, и голос его звучит… Отчаянно? Радостно? Сынмин не уверен. — Сынмин, впусти меня, я думаю, что знаю, где он. Все еще будучи в тихом, пугающем шоке и все еще не зная, что делать, младший открывает дверь. Минхо врывается внутрь с ослепительной улыбкой на губах. Он немного покрасневший и запыхавшийся, будто бежал сломя голову, и он хватает Сынмина за плечи в желании встряхнуть его. — Я знаю, где он, — повторяет старший, и все встает на свои места. — Маг… Маг Сирина? — уточняет Сынмин, и сердце его замирает, когда Минхо кивает. — Есть деревня, прямо за Сихтанским лесом, над которой появилась новая звезда. Остальные звезды остаются неизменными, но она… — Минхо… — Думаю, что он там, Сынмин, я… — Минхо. Минхо замолкает, нахмурившись. — Что? — Его там нет, Минхо, — устало произносит Сынмин. — Мое заклинание было неверным. — Эй, мы же обсуждали это — тебе просто нужно стать уверенным в своей магии, Сынмин, ты… — Она сломалась, Минхо, — говорит ему Сынмин, почти крича, заглушая голос старшего. — Заклинание рассеялось. Посмотри, — он указывает на кучу веревочек, бумагу и колокольчики, развалившиеся на полу. После того, как конструкция рухнула, он не притрагивался к ней, оставил все так, как было, и один из колокольчиков откатился немного в сторону, волоча за собой веревку и оставляя после себя жалкий след. — Оно было неверным с самого начала. Минхо смотрит на этот беспорядок всего мгновение, хмурясь лишь сильнее. — Я… Сынмин… — Нам следует… — начинает Сынмин, а затем замолкает. — Нам следует начать думать о том, что делать. Если… Если в итоге остались лишь мы вдвоем. Потому что так и есть, Минхо, все указывает на то, что… — Нет, — говорит Минхо, и голос его тверже, чем когда-либо слышал Сынмин. — Нет. Мы не будем этого делать, Сынмин. До этого не дойдет. — Думаешь, оставшийся маг Лейв собирается убить одного из нас? — Я думаю, что мы найдем мага Сирина. — Минхо, — продолжает настаивать Сынмин. Боль, которую он не может как-то определенно обозначить, начинает расцветать в его груди, ведь Минхо отказывается верить ему, отказывается признавать, что надежда, за которую они так цеплялись, была лишь ложью. — Он мертв. — Нет, это не так. Даже если мы не можем доверять твоему заклинанию, Сынмин, даже если ты сам не доверяешь собственной магии так, как я, звезды следуют за ним. Сирин присматривает за ним. И нам просто нужно… Нам нужно его найти. Думаю, что если мы отправимся сейчас… — Я никуда не пойду. Выражение лица Минхо меняется после этих слов, и сердце Сынмина сжимается в груди. До тошноты знакомое чувство, и он ощущает, как его руки начинают дрожать. — Сынмин, пожалуйста… — Я не могу, — шепчет Сынмин. — Я знаю, ты… ты доверяешь моей магии, и я… Это много значит для меня, Минхо, ты и понятия не имеешь, как много это для меня значит, но я… Я не могу этого сделать. Я не могу отправиться на поиски только для того, чтобы обнаружить, что все это время он был мертв, и я дал нам эту ложную надежду. Я не могу… Это бы разорвало меня на части, Минхо. — Ты бы предпочел ждать смерти? — Это все равно случится. — Нет, не случится, — говорит Минхо, и Сынмин слышит, как что-то в тоне его голоса ломается. — Я клянусь тебе, Сынмин, я… Если есть что-то, что я могу сделать, чтобы ты пошел со мной, я сделаю это, — сила его слов, его голоса почти чрезмерна, и Сынмин впервые задается вопросом, думает ли Минхо, что Сынмин может погибнуть во время турнира. Это то, что не давало ему уснуть? Все это время он просто жил в ожидании этой скорби? И об этом, несмотря на беспрерывные мысли в голове Сынмина о собственной смерти, он не думал. Он начинает плакать быстрее, чем пытаться остановить это, и Минхо притягивает его к себе, позволяя чужим слезам впитаться в ткань рубашки. — Я не позволю этому турниру забрать тебя, — говорит ему Минхо, и слова эти достаточно простые, чтобы Сынмин понял, что в них достаточно силы, чтобы проникнуть глубоко в его кости. — Только не тебя. Уж лучше меня, чем тебя, думает Сынмин, но в голове его пустота. Он не хочет, чтобы Минхо погиб, но и не хочет причинять ему боль. И он знает, что ему было бы больно, если бы Сынмин вдруг исчез. После всего, через что они прошли, это бы причинило ему боль. В итоге Минхо тоже начинает плакать. Сынмин чувствует, как у него перехватывает дыхание из-за ощущения слез на собственных волосах. — Прости, — говорит Сынмин, чувствуя тепло его кожи. — Прости. Минхо не отвечает. Лишь прижимает Сынмин еще ближе к себе и позволяет ему обнять себя в ответ. После этого он остается с ним на несколько часов. Сынмин не просит, а Минхо и не спрашивает, он просто… остается. Как будто здесь есть место, там, где его яркость и теплота наполняют каждую часть жизни Сынмина. Как и раньше, чай становится вкуснее, когда он рядом, и Сынмин пьет его так медленно, как только может. — Я никогда не понимал, почему это веревка, — неожиданно начинает Минхо. Они долгое время сидели в тишине, успокаиваясь лишь одним присутствием друг друга. Минхо помог ему убрать остатки от рухнувшей конструкции, а пол выглядит таким пустым без нее. Приятно, что есть кто-то, с кем можно говорить об этом. — Почему веревка что? — спрашивает Сынмин, и Минхо задумчиво стучит ладонью по своей груди. — Метка Лейв. По крайней мере, я слышал, что это веревка. — Так и есть, — подтверждает Сынмин. — Ты знаешь почему? — Я… Лишь отчасти, — признается он. — Я знаю, что она символизирует висельную петлю и связь между матерью и новорожденным ребенком. Также она олицетворяет море и матросские узлы. Минхо хмурится. — Море? Почему море? — Это Ее… стихия, я думаю, — объясняет Сынмин. — Место, где люди ходят по грани между жизнью и смертью, да такой тонкой, что могут упасть в любой момент. На воде небезопасно. Там затеряно слишком много жизней. — Видимо, да, — тихо говорит Минхо. — Я никогда по-настоящему не задумывался об этом. — Не многие думают о Лейв в наше время. Ее… забывают. — Полагаю, она начала пропадать намного раньше, чем остальные, — говорит Минхо. — Прошло так много времени с тех пор, как кто-то действительно следовал за Ней. Сынмин просто мычит в знак согласия. Странно следовать за пропадающим Богом. Знать, что та, кто присматривает на ним, едва вообще существует, Ее нити, привязанные к нему, выскальзывают из Ее рук. Хоть он и полагает, что большинство людей чувствует сейчас то же самое. Минхо прерывает ход его мыслей самым неожиданным для младшего вопросом. — Могу я посмотреть? — спрашивает он, и Сынмину нужно время, чтобы понять. — Ты… Что? — спрашивает Сынмин, и Минхо постукивает себя по груди. — Метка. Могу я на нее посмотреть? — Я… — начинает Сынмин, не зная, что ответить. Он никогда не думал о том, чтобы показать ее кому-либо, предпочитая прятать ее под слоями одежды. Она всегда была только его. Но это ведь Минхо. У него есть свои методы, как раскрыть секреты Сынмина. — Хорошо, — тихо соглашается он, и Минхо медленно тянет руку к верхней пуговице на его рубашке, пытаясь не пугать младшего. Сынмин сидит так тихо, как только может, пока старший расстегивает пуговицы. Воздух между ними густеет, когда Минхо тянет материал на себя, чтобы не касаться кожи Сынмина кончиками пальцев. Это очень мило с его стороны, и младший ему за это благодарен. — Ох, — выдыхает Минхо, когда метка показывается на чужой груди. — Она такая красивая. — Да? — М-м. Ты так не думаешь? — Я… никогда не думал об этом. Минхо понимающе хмыкает, кончики его пальцев замирают над черными линиями в безмолвном вопросе. Через мгновение Сынмин кивает и изо всех сил старается не дрожать, когда Минхо проводит по узелку веревки так нежно, что младший едва замечает. Взгляд его странный, пока он рассматривает метку, и когда он поднимает глаза, встречаясь с глазами Сынмина, от нежности в них у младшего почти перехватывает дыхание. — Можно? — тихо спрашивает Сынмин, и Минхо кивает, немного отстраняясь, чтобы Сынмину было легче протянуть руки. Сегодня на шее старшего завязана лента, и Сынмин ощущает пульсацию его крови, когда развязывает ее. Шелк скользит под пальцами, пока он кладет ленту на стол. Пуговицы Минхо цвета слоновой кости, а рубашка цвета морской волны, и метка на его груди на их фоне сильно выделяется. Цвет ее не черный, как думал Сынмин, скорее ближе к красновато-коричневому, и линии метки светятся, словно кожа, которой коснулся солнечный свет. Трио извивающихся змей, чьи челюсти сомкнулись вокруг собственных хвостов. Он очень осторожно касается рисунка кончиками пальцев, а затем прижимается ладонью. Он чувствует биение сердца Минхо, и практически представляет, как змеи танцуют ему в такт. — Сынмин? — тихо зовет Минхо, и Сынмин смотрит ему в глаза так же, как до этого Минхо смотрел в его. А Минхо смотрел на него так же, как люди смотрят на фигурки своих Богов, пока они вдвоем сидят вот так, пока сердце Минхо бьется под его ладонью. Так же, как люди смотрят на звезды или на море, или на зелену леса, тянущегося вечность, в тихую, чудную и мягкую радость. Он думает, что смотрит на Минхо точно также. Он думает, что знает, что это значит. Сынмин целует Минхо в губы, прежде чем может заставить себя передумать. Сердцебиение Минхо под его ладонью учащается. Чужая рука поднимается и прижимается к спине Сынмина, прижимая его еще ближе, прямо к сердцу, и Минхо углубляет поцелуй настолько, что у младшего начинает кружиться голова. Теперь он может ощущать собственное сердцебиение так же, как и биение сердца Минхо, стучащего о ребра со всей неистовой яростью волн, разбивающихся о скалы, и на мгновение ему кажется, что и сердце его тоже разобьется. Но Минхо отстраняется, другая его рука касается щеки младшего, когда они немного отодвигаются, и Сынмин просто ждет. — Я люблю тебя, — тихо говорит ему Минхо, и это похоже на молитву. — Сынмин. Я люблю тебя. Сынмин не знает, может ли сказать это же в ответ. Он заботится о Минхо. Он ему доверяет. Минхо принес свет в его жизнь, в котором он и не подозревал, что нуждается. Но они совсем скоро расстанутся. Он знает это. И, возможно, если старший просто не будет знать, насколько сильно Сынмин дорожит им, Минхо не будет так сильно больно. — Я не могу ответить тебе тем же, — шепчет он, и что-то блестит в глазах напротив. — Прости. Ты значишь для меня больше, чем кто-либо, но я просто… — Все в порядке, — отвечает Минхо. — Я понимаю. У меня было предостаточно времени для этого. Мысль о том, что я могу влюбиться в тебя, появилась задолго до того, как ты смог бы предположить об этом. — Да? — Наверное, — отвечает ему Минхо, и Сынмин думает, что это, вероятно, не вся правда. Но он не думает, что это имеет значение. Не сейчас. Не тогда, когда ему кажется, что все близится к концу. Поэтому он снова целует Минхо, все еще прижимаясь ладонью к его сердцу. Рука Минхо опускается с щеки Сынмина ему на грудь, зеркаля действие младшего, и Минхо ощущает, как жизненная сила Сынмина бьется в запутанных узелках веревки, украшающих кожу на его груди. И Сынмин пытается забыть о том, что у них заканчивается время.