Глава 18: божество
15 апреля 2023 г., 09:15
Сынмин понимает, что оставил этот двор далеко позади, когда слышит шепот волн. Он близко, больше похож на рёв, а песок под коленями влажный, из-за чего ткань штанов намокает.
— Ты пришел, — произносит голос. Он чуть громче вздоха — настолько тихий, что Сынмин едва слышит, но этот голос определенно есть. Он открывает глаза, но рядом с ним никого нет. Он один на этой узкой полосочке песка, по обеим сторонам от которой прямо до горизонта разливалось бледно-серое море. Песчаная дорожка тоже тянется вперед до самого горизонта, соединяясь с водой и небом этих тусклых серебристых оттенков.
Нет больше никого и ничего, и Сынмин чувствует себя таким умиротворенным, как никогда за последние годы.
— Пойдем со мной, — снова произносит голос, и на этот раз он чувствует это — легкий ветерок, думает он, проносящийся мимо него, опускающийся и играющий, разбрасывающий песчинки вокруг.
Он поднимается на ноги и начинает идти.
— Ты слышишь меня, — произносит ветер, и Сынмин кивает. — Многие этого не делают. Даже тебе не удавалось слышать меня в том мире, откуда ты пришел.
— Не удавалось?
— Да. Ты зажигаешь для меня свои свечи и обвязываешь бечевку на кончики пальцев, чтобы открыть мне дверь. Я говорю через нее, слышу твои просьбы, но я увядаю, и ты меня не слышишь. Но здесь я сильнее, пусть и ненамного.
На мгновение ветер поднимается сильнее, собирая песок и морские брызги в облик женщины. Она стоит рядом с ним лишь короткое мгновение, волосы вокруг ее головы развеваются, на тонких запястьях повязана веревка, будто руки связаны. А затем она исчезает, рассыпаясь на кусочки. Ветер снова стихает.
— Моя Повелительница, — шепчет Сынмин, и звук ее смеха подобен перезвону колокольчиков.
— Я — это она, — соглашается Лейв. — Почти превратившаяся в ничто.
— Почему?
— Почти все мои пророки убиты. Число моих последователей уменьшилось. Меня забыли все, кроме акушерок и тех, кто завязывает узлы для висельников. И тебя, конечно, — голос замолкает, когда ветерок вновь стихает и снова усиливается, и у Сынмина складывается впечатление, что Богиня ему улыбается. — Тебя, что научился любить меня с такой заботой. Знаю, что для тебя это было чем-то неестественным.
— Я… моя семья всегда поклонялась Сирину, — пытается сказать Сынмин. — Я не ожидал…
— Я знаю. Понимаю. Но ты хорошо отнесся ко мне, что бы ты ни думал, — на короткое время снова появляется фигура из песка и воды, ровно на столько, чтобы женщина взглянула на него своими сверкающими, тронутыми солью глазами. — Ты всегда был добр ко мне, даже когда я не могла быть доброй к тебе в ответ.
— Не думаю, что ты должна, — мягко отвечает Сынмин, и фигура вновь рассеивается, проносясь вихрем вокруг него, касаясь кожи и играясь с волосами.
— Я должна. Я всегда должна была отвечать тебе большей добротой, чем ты давал мне. Но я была слаба и не могла вести тебя, хотя ты в этом нуждался. Когда тебя учили бояться магии, которую я тебе подарила, меня не было рядом. Когда ты верил, что не выживешь, я не могла тебя успокоить. Когда ты начал отдавать свое сердце сыну Аранка, я не могла дозваться тебя, чтобы выразить свою радость. Ты был моим якорем, Сынмин, а я ничего не могла дать взамен, — она смеется, почти насмешливо. — Даже когда я пыталась помочь тебе, я не могла говорить ясно. Я была тем, кто разрушал твои заклинания, все твои колокольчики и бумажные фигурки, в попытке побудить тебя доверять своей интуиции, а не учениям. Они были… — она колеблется, и Сынмин чувствует вину в ее молчании, — ошибочными.
— Но это не твоя вина, — настаивает Сынмин. — Ты сама сказала, что это были… Это мы, это турнир, это люди, забывшие о праздниках в твою честь и о поклонении, ты… ты не виновата. Вот почему я здесь. Чтобы помочь тебе.
— Знаю, — отвечает ему Богиня. — И я знаю о сделках, которые мои братья заключат с теми, кто преклонил колени рядом с тобой. Они попросят их прекратить турниры, обратиться к людям в качестве пророков. Чтобы рассказать, как снова начать нас слышать. Но я хочу предложить тебе кое-что другое, если ты захочешь.
— Кое-что другое?
— Да. Я хотела бы предложить тебе мир, сын мой. Я бы хотела предложить тебе конец той истории, которая причинила тебе так много боли.
— Я не понимаю.
— Я хотела бы предложить тебе остаться, — объясняет она. — Твои друзья и возлюбленный забудут тебя, чтобы им не было больно. Ты не вернешься в свой мир ко всему, от чего страдал.
— Ты… хочешь, чтобы я умер? — недоверчиво спрашивает Сынмин.
— Я хочу, чтобы ты оставил в прошлом все, что причиняет тебе боль. Все, от чего ты устаешь, но все еще продолжаешь просить большего. Я хочу, чтобы ты был свободен от этого.
И почему-то это предложение звучит как то, что Сынмин хотел услышать еще несколько месяцев назад. Разве он не просил о покое, снова и снова, пока турнир давил на него? Разве он не был готов умереть, просто лечь и позволить себе уйти?
Разве он не был таким, таким уставшим?
— Тебе не будет хуже из-за этого? — слабым голосом спрашивает он. — Ты потеряешь еще одного пророка.
— В вашем мире остался еще один мой ребенок. Ты думаешь, что убил ее, но она жива. Ты являлся моим посланников, когда мы с братьями принимали решение об этом, но ей тоже можно указать путь, если ты согласишься.
А Сынмин просто… не знает, что сказать.
— Пройдись со мной, пока принимаешь решение, — предлагает ему Богиня. — Расскажи мне о мире, к которому я не могу прикоснуться. Время будет благосклонно к нам здесь.
— Хорошо, — тихо соглашается Сынмин. Ему здесь нравится. Так спокойно. Везде лишь море и песок. — Только недолго.
Ветерок кружится вокруг него, а волны плещутся о песок, пока он идет к вечно далекому горизонту. Песок наполняет его следы, стирая их в ничто, будто его здесь никогда и не было.
Он продолжает идти.
***
На мгновение солнечный свет становится таким ярким, что глаза Минхо режет. Но свет теплый, золотисто-белый и почему-то намного ярче, чем бывает солнце. Он мгновение сидит, ожидая, пока дворик полностью исчезнет из поля зрения. И когда это происходит, у него перехватывает дыхание. Сад вокруг него не похож ни на что, что он когда-либо видел. Каждый цветок распускается так дико, нежно и ослепительно, волна красок такая яркая, что становится почти больно. Растения вьются вокруг того, что кажется руинами разрушенного храма, прорастают прямо из камня и тянутся из затененных мест прямо к солнечному свету. Когда Минхо поднимается на ноги, воздух колышется, и от лепестков исходит тысяча ароматов, каждый из который настолько смелый, что можно почувствовать его отдельно. — Привет, — произносит кто-то. Голос доносится сверху, как думает Минхо, и он задирает голову, чтобы найти источник, щурясь от света. Мгновение он ничего не видит, но затем краем глаза он замечает движение, и Минхо смотрит на то, как что-то крадется по верху разрушенной стены. На солнце блестит мех, но когда существо спускается на землю, Минхо приходится несколько раз моргнуть, просто чтобы убедиться, что его глаза его не обманывают. Вдоль позвоночника существа цветут тюльпаны, ровные и высокие, прорастающие из-под золотистого меха. Их синева яркая, как небо, и между бутонами проносится колибри, размахивая своими крыльями в кристально-золотом пятне. Птица смещается, устремляясь к другого бутону, и Минхо следит за ней взглядом. Она летит к хвосту существа, на котором прорастает еще один тюльпан, словно приманка. Минхо понимает, кто это. Он никогда и ни в чем не был так уверен. Он склоняет голову, когда его Бог приближается к нему, и ощущает тепло Его дыхания, когда он нюхает волосы Минхо. — Я ждал тебя, — говорит ему Аранк. — Сад зацвел совсем недавно, и я знал, что он готовится к твоему приходу. — Он… Обычно он не цветет? — нерешительно спрашивает Минхо. Что-то касается его подбородка, заставляя поднять глаза, и он понимает, что Аранк… изменился. Теперь перед ним стоит баран, в глазах странные прямоугольные зрачки, а вместо рогов извиваются две змеи-близняшки. Одна из них приподнимается, чтобы заглянуть парню в глаза, в то время как другая танцует рядом с его подбородком, высовывая язык, чтобы попробовать вкус его кожи. Минхо замечает, что шерсть барана темная от мха, и ему кажется, что он видит странный белый гриб, растущий прямо сквозь нее. — Сад погибает, — говорит Аранк. — Уже некоторое время. Но он расцветает для тебя, сын мой, в надежде, что ты его спасешь. — Сделка, что Чан заключил с Сирином, — неуверенно начинает Минхо. — Вы спасаете нас, а мы спасаем вас. — Сделка, — бормочет Аранк. — Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор. Вы — пророки, что были выбраны, чтобы спасти нас. Мы не могли указывать вам, как это сделать, но могли видеть. После столетий угасания надежд на то, что мир изменится, мы, наконец, решили сами создать свое спасение, — языки змей подрагивают, будто они смеются. — Мы Боги, несмотря на то, умираем мы или нет. Минхо на мгновение задумывается. Аранк снова меняется, появляясь в виде павлина с перьями в виде ветвей глицинии. — Значит, ты… Ты это сделал? Все это? — Мы собрали вас троих вместе, как только смогли, — объясняет Аранк. — Лейв не могла говорить со своим сыном, но я отправлял тебе моменты будущего, чтобы дать знать, что ты найдешь его. Человеческие привязанности… сына Сирина поначалу доставляли хлопоты, но в конце концов нам удалось наставить его на путь благодаря им, а не вопреки. Минхо замолкает, что-то в его груди сжимается при мысли о том, что они с Сынмином были… предопределены. — Ты… подожди. Ты свел нас вместе? Меня и Сынмина? Аранк склоняет свою сияющую голову, пока глициния колыхается из-за легкого порыва ветерка. — Волхвов не часто склоняют друг к другу. Вы люди, и, следовательно, отдельные личности, несмотря на то, что я не совсем отдален от своих брата и сестры. И от этого Минхо чувствует себя нехорошо. Он вспоминает, как странно было ощущать эту связь с Сынмином, испытывать к нему влечение, которому было почти невозможно сопротивляться. И в этом есть смысл: он предполагал, что Боги хотели, чтобы они нашли друг друга, чтобы работали вместе. Но по мере того, как они становились ближе, как Минхо постепенно влюблялся в каждую мелочь, которую узнавал о Сынмине… Мысль о том, что они стали близки, потому что таков был Их план… Минхо не может осознать это. Влажный нос циветта мягко тычется в его ладонь, а на том месте, где на его шерсти должны быть пятна, растут голубые грибочки. Когда Аранк заговаривает снова, его голос нежный, как летний ветер, и это расслабляет стеснение в груди Минхо, будто успокаивает. — Но мы не несем ответственности ни за что другое, что возникло между вами. Мы хотели, чтобы вы стали союзниками, работали бок о бок, чтобы вернуть нам наших людей, и не более того. Когда я посылал тебе сны, они были лишь… фрагментами будущего. Моментами, которые я перенес из твоего будущего в настоящее. Я не контролировал события, я лишь показывал. В моих планах не было заставлять тебя любить его так, как ты полюбил, — он снова бодается в руку Минхо, прикусывая его пальцы маленькими острыми зубками, как будто отчитывая его за такие глупые мысли. — Именно твоя человечность привела вас в объятия друг друга. Никак не твоя связь со мной. — Спасибо, — говорит Минхо, и он искренен. Мысль о том, что моменты, разделенные с Сынмином, были всего лишь кукольным спектаклем, являлась более чем тревожной. Я скажу ему, думает он. Когда мы снова увидимся, я скажу ему, что мы превзошли ожидания Богов. — Идем, — приказывает Аранк. — Мы должны обсудить, что будет, когда ты вернешься. — Мы положим конец этому турниру, — медленно произносит Минхо, и Аранк кивает, кутаясь в шубу из нежной чешуи и шипов, похожих на ветви яблони — рядом с Минхо грузно шагает комодский варан. — Вы остановите жертвоприношения. Откроете храмы небу. Напомните людям, что Боги и все наши аспекты едины. Нельзя восхвалять цветение растений без солнечного света. Уход души не может быть освящен без существ, что кусаются и разлагаются. Вечность планет и звезд не может быть по-настоящему понята без понимая краткости души. Мы — три Бога, и мы — одно целое. Вы — наши пророки и наши голоса. Вы должны рассказать об этом. — Люди послушают? — Они не захотят. Но ты знаешь их сердца, сын мой. Ты испытывал страх перед нашим исчезновением и надежду на решение. Скажи им об этом, и они послушают. — Я понял. — Хорошо. Мы доверяем тебе и твоим собратьям-пророкам. А теперь просыпайся. Ты можешь заметить, что изменился, но не бойся. — Не собираюсь, — обещает Минхо. — Не тогда, когда знаю, что ты рядом. — И я всегда буду. Очень осторожно на руку Минхо садится стрекоза. Ее крылья оплетены паутиной, блестящей серебром от капелек росы, и он едва ощущает ее прикосновение. И с легким взмахом ее крыльев он растворяется.***
Он снова возвращается во двор, будто падает с огромной высоты. Чан рядом с ним пытается отдышаться, а Хенджин и Чонин стоят на коленях рядом, на их лицах застыло безумное беспокойство. — Ты в порядке? — спрашивает Хенджин. — Вы были… Вы все упали в обморок, и мы подошли проверить вас, и вы не… вы не дышали… — Мы умерли, — хрипло поясняет Чан, крепко обнимая Феликса. — На короткое время. Тряся головой, чтобы привести мысли в порядок, Минхо садится. — Сынмин, — зовет он. — Я должен тебе кое-что сказать… Аранк… Он сказал мне… — он поворачивает голову, ожидая увидеть, как младший поднимается на ноги, отмаргивая видения под первыми лучами рассветного солнца. Но Сынмин не проснулся. Его голова покоится на коленях Джисона, а одна рука в ладошках Чанбина, та, что, по-видимому, выскользнула из руки Минхо. Его грудь не вздымается, пока Минхо смотрит на него. — Сынмин? — зовет Минхо еще раз и различает страх в собственном голосе, разливающийся словно гниль, когда он начинает паниковать. — Чан, почему он не… Мы проснулись одновременно, почему он…? — Я не знаю, — признается Чан. Даже он выглядит взволнованным, и Минхо не уверен, что чувствует, когда видит, что кто-то настолько собранный волнуется. Не тогда, когда он беспокоится о Сынмине. — Нам нужно подождать, — говорит Минхо, стараясь сохранять спокойствие. Все идет как надо. Они говорили с Богами, и они выживут. Нужно подождать. — Он должен проснуться. — Мы можем его унести отсюда? — спрашивает Джисон напряженный от беспокойства голосом, наблюдая, как небо начинает светлеть. — Люди начнут ходить здесь с минуты на минуту. — Вероятно, нам придется, — соглашается Феликс. — Мы можем унести его обратно к вам? Ваш дом ближе, чем дом Хенджина. Чанбин кивает. — У него есть своя комната, — тихо говорит он. Тон его голоса странный: наполовину нежный, наполовину опечаленный, и Минхо чувствует, как начинают дрожать руки, когда он смотрит на Сынмина, лежащего на земле, неподвижного и безмолвного. Немного пошатываясь, Чан поднимается на ноги и несколько раз моргает, и Минхо кажется, будто он видит отражение звезд в его глазах. Это… что-то новое. — Давайте, — говорит он. — Кто-нибудь из вас сможет его понести? — Я смогу, — заверяет Чанбин, и Джисон осторожно держит голову Сынмина так, чтобы Чанбин легко мог поднять парня на руки. Кажется, что ему требуется больше силы, чем он ожидал, но он справляется, держа Сынмина в руках так, словно это самое ценное, что есть на свете. Конечно, он самое ценное. — Хватайся, — мягко говорит Хенджин, протягивая руку Минхо. Он ее принимает, позволяя другу поднять себя на ноги, и на мгновение ему кажется, будто он чувствует какую-то странную статику в руке младшего. Как будто он излучает солнечный свет. Это проходит, и Минхо забывает про это. В конце концов, ему есть о чем думать. Они идут словно похоронная процессия. Чанбин идет впереди с вялым и холодным Сынмином в руках, остальные следуют за ним молчаливой колонной. Минхо хотел идти рядом с Чанбином, но Хенджин удержал его. — Ты едва можешь идти, — мягко напомнил он. — Тебя нужно держать. Ты сможешь посидеть с ним, как только мы вернемся в дом. Пока они идут, он держится за плечо Хенджина, прихрамывая. Другой рукой проводит кончиками пальцев по стене, ощущая необходимость прикоснуться к камню. Он не понимает почему, пока Чонин не окликает его, с благоговением оглядываясь на переулок. — Минхо, — шепчет он. — Это ты сделал? Проследив за его взглядом, Минхо замирает как вкопанный посреди переулка. Позади него вдоль стены тянется дорожка из мха, темно-зеленого и выпускающего звездообразные бутоны. Выглядит мох так, будто прорастает уже давно. — Я не… Не думаю? — недоверчиво произносит он. — Может быть. Я не пытался ничего сотворить. Он осторожно протягивает руку, чтобы снова коснуться стены, и Хенджин ахает, когда хрупкие побеги прорываются сквозь камень, прорастая и наполняясь силой, становясь таким же мхом с цветочками, как полоска позади. — Это что-то новенькое, — удается сказать Минхо, и Чонин смеется, выглядя слегка ошеломленным. — Да, — соглашается он. — Можно и так сказать. — С вами троими все в порядке? — переспрашивает Феликс. Чан тяжело опирается на него, и рука младшего обвивается вокруг его талии, прижимая ближе, даже когда паренек, очевидно, старается поддерживать вес старшего изо всех сил. — Мы в порядке, — мягко отвечает Минхо. — Ладно. Пойдемте дальше. Хенджин кивает, снова делая шаг, и Чонин плетется за ним. Минхо видит, что ему все еще любопытно, как он вырастил этот мох, и старший прижимает руку к себе, чтобы растение больше не расползалось по стене. Последнее, что им сейчас нужно, — это тропа, ведущая прямо к ним. Когда они прибывают в дом, Сынмина аккуратно укладывают на его, как сказал Джисон, кровать. Минхо предполагает, что в этой комнате младший жил, пока находился у ребят, и он чувствует то же самое: будто Сынмин оставил следы на каждой поверхности, что ждет его возвращения. Ему кажется, что он здесь был. Он узнаёт мебель и расположение теней, и он старается не думать о том, что мог видеть комнату в одном из своих снов. Ведь Сынмин не дышит. А это он уже точно видел. Он проснется, говорит себе Минхо. Не может вот так все закончиться. Он проснется. Усаживаясь на стул, который Джисон принес с кухни, Минхо тянется к руке Сынмина. Ему нужно прикоснуться к нему, нужно почувствовать, что он здесь, что он настоящий и что он рядом, даже если он все еще где-то далеко, но Чанбин перехватывает его руку и качает головой, прежде чем Минхо успевает дотронуться. — Не надо, — тихо говорит он. — Он начал остывать. Это не… Ты не хочешь этого. Я серьезно. — Мне все равно. — Нет, — говорит Чанбин, и голос его немного дрожит при этих словах. — Поверь мне. Тогда Минхо приходит в голову, что Чанбин, вероятно, почувствовал это. Неся младшего по переулкам, он, должно быть, ощущал, как его тепло проскальзывает в ночной воздух. Жуткая неподвижность черт Сынмина десятикратно усиливается его холодом. Старший медленно убирает руку, и Чанбин с несчастным видом кивает. — Он проснется, — говорит ему Минхо. — Ты уверен? — Он обязан. Мне нужно, чтобы он проснулся. — …Полагаю, это лучшее, что у нас есть, не так ли? Не то чтобы у нас были хоть какие-то ответы. Минхо нечего на это ответить. Чанбин придвигает еще один стул, и они вдвоем принимаются ждать.
