all that makes me holy, i found in you

Медленно над горизонтом поднимается солнце, и его свет заливает комнату Сынмина. Он выделяет необычную бледность его лица. Смерть окрашивает темными пятнами кончики его пальцев, пока рука свисает с кровати. Минхо желает, чтобы ночь не заканчивалась. Желает, чтобы темнота все еще окутывала труп, лежащий перед ним на постели. Ему невыносимо смотреть на это — на Сынмина, — но он не может отвести взгляд. — Минхо, — тихо зовет Чан. Он пришел где-то полчаса назад, тихо поднявшись по лестнице после того, как провел остаток ночи на кухне с Джисоном и остальными. Чанбин ушел совсем недавно, очевидно, не в силах смириться с тем фактом, что Сынмин все еще не проснулся, и Минхо большую часть времени провел с его телом наедине. Он не заметил, как пришел Чан, не заметил, что они здесь, в странной, освещенной рассветом тишине, вдвоем. И Чан, очевидно, решил нарушить эту тишину. — Минхо, — снова зовет он. — Не думаю, что он… — Он обязан, — перебивает Минхо. — Он просто… обязан, — он знает, что это даже не довод. На самом деле у него нет ни одного доказательства, что Сынмин очнется. Скорее, наоборот. В конце концов, ему это снилось. Снилось, что он оплакивает Сынмина в этой самой комнате, пока его тело, неподвижное и холодное, покоится на кровати. Этого не случиться, если я не позволю, говорит он себе. Если я не буду верить в то, что он ушел, если я буду цепляться за надежду, что он вернется, сон не сбудется. — Но что, если он не проснется? — спрашивает Чан. — Что, если… Что, если что-то пошло не так, или… Или Лейв решила оставить его там, или… — Он бы вернулся ко мне, — настаивает Минхо. — Я знаю, что он хотел бы, я… — Он был готов умереть за тебя, Минхо, — напоминает ему старший. — Я сам видел это у тебя в сознании. Может быть… Знаю, ты не хочешь думать об этом, но он действительно был готов умереть за тебя. — Но ему не нужно было этого делать. Не сейчас, не после всего, что мы… Мы же все исправили, Чан. Ему не нужно было умирать за меня, — он протягивает руку в желании коснуться руки Сынмина, но затем замирает. Даже взгляда на бледную, словно восковую кожу младшего хватает, чтобы почувствовать тошноту. — Мы оба должны были пережить это. Я думал, что Боги нуждаются в нас обоих, я думал, Им нужен каждый из нас. — В живых остался еще один маг Лейв, — мягко напоминает Чан. — Еще один. Я чувствую, что он рядом. Он все еще ходит под теми же звездами, что и мы. Мгновение Минхо ничего не понимает — их же было трое. Они были уверены в этом, после того, как та девушка напала на них двоих на улице, после того, как Сынмин… Как Сынмин сделал что? Они ведь не остались. Не стали дожидаться, чтобы убедиться в том, что девушка мертва, после того, как рухнула на землю. — Ох, Сынмин, — шепчет он. — Ты не убивал ее. Прости меня. Я должен был подождать, я должен был… Ты не убийца, любовь моя. Она все еще жива. А потом на него накатывает паника, и он оборачивается к Чану, отчаянно нуждаясь в каком-то объяснении. — Ты думаешь… Ты думаешь, что она должна была стать одной из нас? — спрашивает он. — Не Сынмин? — внутренности начинают сжиматься при мысли о том, что они идут бок о бок с Чаном и с дочерью Лейв, а не с Ее сыном. Он не знает, возможно ли это. В конце концов, Аранк говорил с ним конкретно о Сынмине, но что, если что-то пошло не так? Что, если Сынмин никогда не проснется? Может ли другой маг Лейв просто… занять его место? Он провел целую ночь в ожидании, когда безмолвное сердце вновь застучит, хоть и, возможно, оно просто замолкло навсегда? Ему просто нет необходимости снова биться? Он понимает, что смерть Сынмина была последним событием в его снах. Как и его собственная скорбь. И именно после этой мысли что-то в Минхо просто… обрывается. При мысли о том, что их история, возможно, с самого начала должна была закончиться здесь. — Уходи, — говорит он Чану, голос его начинает дрожать. — Просто… уходи, я не… Оставь меня. — Минхо… — Пожалуйста. Пожалуйста, просто уйди. Чан колеблется всего мгновение. Что-то в голосе Минхо или в его глазах, вероятно, подсказало ему, что больше всего на свете ему нужно побыть одному. — Хорошо, — тихо соглашается старший, и Минхо слышит, как за ним почти бесшумно закрывается дверь.

***

— Здесь когда-нибудь заходит солнце? — спрашивает Сынмин, когда они вместе с его Богиней вышагивают вдоль песчаной косы. Море все еще разбивает небольшие волны о ее берег. Горизонт по-прежнему остается неизменным, ничто, кажется, не приближается. — С чего бы? — в ответ спрашивает Лейв. — Это место — конец. Закат солнца был бы концом внутри конца. — Наверное, так и было бы. Песок шуршит под ногами, а море смывает отпечатки его ботинок. — Что будет, если я вернусь? — спрашивает Сынмин. — Я знаю, что будет, если я останусь, но… — Я не уверена. — Тогда расскажи мне, что знаешь. — Ты бы переменился, — говорит ему Лейв. — Ты бы ощущал жизнь и смерть так же, как я. Словно тень за твоей спиной и свет прямо перед тобой. Ты стал бы… менее человечным, чем был. — Ох, — тихо выдыхает Сынмин. — А Минхо тоже таким бы стал? Менее человечным? — По-своему. Но ни один из вас не стал бы кем-то другим. Привязанность, что вы питаете друг к другу, никуда не денется. — Но если бы я остался, это было бы не так. — Но это бы не причинило боль никому из вас. Он бы не помнил тебя, а ты бы не помнил его. Сынмин вздыхает, глядя на горизонт. — В этом-то все и дело, не так ли? — бормочет он. — В том, что причиняет мне боль. — Ты так много страдал, — подтверждает Лейв. — Я видела твой страх, твою усталость и смятение. Я слышала, как ты изо всех сил пытаешься убедить себя, что не хочешь, чтобы все заканчивалось. Я не хочу, чтобы ты страдал еще больше, Сынмин. — Я понимаю. И я благодарен, но… — Сынмин колеблется. Покой, что окутывает его здесь, не похож ни на что, что он когда-либо испытывал. Он мог бы шагать по этой дорожке из песка целую вечность и никогда не устать от этого. От солнечного бриза в его волосах, от шума волн, от странной белой ракушки, удобно устроившейся на песке. Но в объятиях Минхо было так тепло, и он знает, что не сможет найти это тепло здесь, среди морского воздуха. Он хотел остаться с ним, завернутый в одеяло, в безопасности и нежности, попивая чашку за чашкой горячего чая и ощущая мягкие прикосновения. Он так отчаянно хотел провести больше времени с Джисоном и Чанбином, а также с самим собой. Он так отчаянно хотел стать таким другом, которого они заслуживают. И разве Чанбин не просил его остаться? На секунду он представляет себе их ужин без него. Он знает, что они бы ничего не почувствовали, совсем забыли бы о нем, но дело не в этом. Не это так давит на глубину его сознания, словно море подталкивает волну, пока она не разобьется. Он понимает, что дело не только в том, будут ли они скорбеть по нему. Дело в том, чего он сам желает. И желает он быть там. — Знаю, что это может быть больно, — шепчет он. — Я знаю. И мне страшно. Я боюсь перестать быть человеком, боюсь, что люди не послушают, если мы попытаемся убедить их отменить турнир. Я боюсь потерять все это — всю эту надежду. На мгновение образ Лейв вновь появляется в вихре морских брызг и песка, шагая рядом с ним и не оставляя следов. — Но ты хочешь вернуться. — Думаю, что да, — признается Сынмин. — Думаю… Я думаю, что в том мире еще осталось то, что я хочу вернуть. Даже если это будет причинять мне боль. — Хорошо. Я отправлю тебя назад. Надеюсь, что смогу ответить тебе, когда ты позовешь. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, — обещает Сынмин, и ветер сжимает его в своих объятиях. Он поднимает песок и ракушки, загораживает свет, пока море и горизонт перед ним начинают расплываться. А затем Сынмин и шума волн больше не слышит. Пока он продолжает шагать, ему кажется, что он ощущает, как веревка затягивается на его запястьях. Она впивается в кожу, но он понимает, что она не предназначена для этого. Это якорь, а не оковы. Что-то, что приведет его домой. Она крепко держит его, когда он ускользает, и Сынмин понимает, что не упадет.

***

Оставшись в одиночестве, Минхо опускается на колени рядом с кроватью и как можно нежнее кладет голову на грудь Сынмина. Он может ощущать эхо сна так, как будто он ступает по своим собственным следам. Они были лишь… Моментами, которые я перенес из твоего будущего в настоящее, так сказал Аранк, и Минхо хочется посмеяться над самим собой за то, что он думал, что сможет избежать этого. Он должен был с самого начала знать, что все закончится именно так. В наступившей тишине — пустой, ужасной тишине внутри Сынмина — он начинает плакать. Он чувствует, как слезы пропитывают материал рубашки младшего, и влажная ткань так холодил его щеку, что он думает, что эта боль в груди может разорвать его на куски. — Сынмин, — всхлипывает он, и слова сами вырываются из горла, наполняя парня желанием кричать. — С-Сынмин. Вернись ко мне, пожалуйста. Пожалуйста, я люблю тебя, Сынмин, пожалуйста, ты нужен мне, я не смогу… я не смогу… Не желая прикасаться к одежде Сынмина, к его коже, он цепляется пальцами за простыни. Он чувствует, как материал движется под пальцами, и отстраняется, чтобы увидеть цветки хлопка, прорастающие сквозь ткань, нежные и белые, как снег. Они тут же расползаются, покрывая всю кровать, волосы и одежду Сынмина белым цветом. — Нет, — произносит он сквозь слезы, снова утыкаясь лицом в грудь Сынмина. — Нет, нет, оставьте его в покое. Уходите, оставьте его в покое, он не… он не для вас, вы не можете… Слова слетают с языка, распадаясь на кусочки, пока он плачет, а Сынмин неподвижно лежит под ним. Цветы продолжают распускаться, и снова, и снова, спускаясь с кровати на пол, покрывая все вокруг и самого Сынмина белым, будто хороня его. О, боги, осознает Минхо. Мне придется похоронить его. — Я не могу, — хрипит он. — Я не могу этого сделать. Сынмин, я не могу, прости, я не могу… — Не можешь что? На мгновение Минхо думает, что ему показалось. Показалось, что голос Сынмина звенит в ушах и пробирается ему в грудь. Эта мягкость, такая до боли знакомая. — Минхо? — зовет Сынмин, и холодная-прехолодная рука убирает цветки с волос старшего. — Минхо, что случилось? Что ты не можешь? Минхо выпрямляется так резко, что Сынмину приходится убрать руку с его волос. Должно быть, ему это снится, думает он, должно быть, ему мерещится, ведь Сынмин мертв уже несколько часов. Но когда он поднимает взгляд, он видит, что младший нежно смотрит на него в ответ. Его глаза блестят, и он сбит с толку, но он живой. Минхо в отчаянии придвигается ближе, снова кладя голову Сынмину на грудь, даже когда последний удивленно одергивает руку. Сердце Сынмина бьется. Это звук твердый и реальный, и Минхо никогда не хочет слушать больше ничего другого. — Минхо, что… Мои руки… Почему мои пальцы фиолетовые… — Ты умер, — отвечает ему старший, все еще прижимаясь ухом к его груди. Голос его хриплый и дрожащий. — Ты умер, Сынмин, ты был мертв несколько часов, и мы думали, что ты не проснешься, я думал… Боги, я думал, что потерял тебя, Сынмин, я… — Ох, — тихо произносит Сынмин, и Минхо на мгновение замолкает, чтобы послушать его голос. — Прости. Лейв просила меня остаться, Она хотела… поговорить обо всем, и я… — Мне все равно, — перебивает его Минхо, а затем проклинает себя за то, как жестко звучал его голос. — Я имею в виду… Я хочу, клянусь, хочу обсудить все это с тобой, но… Боги, я просто… Мне просто нужно… — Иди сюда, — говорит ему Сынмин, и Минхо падает в его объятия. Это странно, потому что Сынмин все еще немного холодный. Ему кажется, что он стоит под дождем, тепло еле-еле пробивается. Но Минхо это не волнует. Сынмин жив. Краска начинает отступать с кончиков его пальцев, а румянец возвращается на щеки, и Минхо просто хочет держать его в своих руках вечно. В безопасности, в тепле и такого живого. — Мы должны сказать остальным, — шепчет Сынмин ему в волосы, а старший лишь прижимает его крепче к себе. — Через мгновение, — обещает он. — Позволь мне побыть с тобой всего мгновение. — Все хорошо, — успокаивает его Сынмин. — Я в порядке. Я здесь. Теперь я только твой на долгое, очень долгое время. Так оно и есть, понимает Минхо. Сынмин только его. И он никуда не денется.

***

Несколько минут спустя они вместе спускаются на кухню. Глаза Минхо все еще красные от слез, и Джисон выглядит также плохо, в отчаянии свернувшись калачиком у огня камина. Его губы приоткрываются при виде Сынмина, и в конце концов именно Чанбин делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы коснуться его лица, будто проверяя, настоящий ли он. — Это… — начинает он и на мгновение затихает, прежде чем снова заговорить. — Минхо, это не твоих рук дело, это не…? — Нет, — тихо уверяет его Сынмин. — Клянусь. Я здесь. Я настоящий. Кончики пальцев Чанбина очень нежно прикасаются к его коже, и Сынмин видит, как глаза друга наполняются слезами. — О, боги, — произносит он, и голос его срывается. — Ты теплый. Сынмин делает шаг вперед, совсем крохотный, и Чанбин тут же притягивает его ближе к себе, прижимая так крепко, что младший едва может дышать. — Джисон, — бормочет он, протягивая руку, и выражение лица Хана превращается в гримасу, когда он начинает бежать, чтобы схватить Сынмина за руку. — Мы думали, ты не вернешься, — всхлипывает он. — Мы думали, что потеряли тебя. — Простите. Мне действительно жаль. Возможно, было бы милосерднее с его стороны, как он думает, идти дальше по тому песку. Позволить им забыть его. Кажется, даже воссоединение может приносить боль. Но Джисон поднимает голову и улыбается, влажно и слабо, и Сынмин тут же отбрасывает эту мысль в сторону. Он думает, что сделал правильный выбор, ведь другим вариантом было никогда больше не увидеть эту улыбку. — Извините, что прерываю, — подает тихий голос Чан из угла комнаты. — Но нам нужно идти. — Идти? — спрашивает Сынмин, отстраняясь от парней настолько, насколько Чанбин ему позволяет. — Куда идти? — Разве ты не чувствуешь этого? — спрашивает Чан. — Солнце взошло. Нам нужно все рассказать. Сделать то, для чего нас избрали. Сынмин колеблется, в замешательстве поглядывая на Минхо. Тот хмурится, но Сынмин замечает нечто странное внутри его глаз. Что-то вроде теней или свечения. Сынмин не может это объяснить, но, похоже, это и то, и другое одновременно. И когда он глядит на обоих магов — на обоих пророков, — он чувствует это. — Мы должны рассказать им, — говорит он больше себе, чем кому-то из них. — Мы должны рассказать, что они делают неправильно. — И как все исправить, — добавляет Минхо, и с серьезным видом Чан кивает. — Ты уходишь? — спрашивает Джисон, и Сынмин вновь тянется к его руке. — Сегодня мы не пойдем далеко, — обещает он. — Просто выйдем в город. Пойдемте с нами. Послушаете. Джисон сомневается, его взгляд бегает по лицу Сынмина, будто в поисках чего-то, чего в нем не хватает. — Ты стал другим, да? — спрашивает он шепотом. — Совсем чуть-чуть. — Совсем чуть-чуть, — соглашается Сынмин. С тех пор, как проснулся, он чувствует это. Жизнь в этой комнате собирается вокруг него, как солнечные лучи. И дело не только в его друзьях. Он чувствует паутинку в углу, отбрасывающую ниточки тени, чувствует, как мухи, обернутые этой паутиной, дергаются; он чувствует дремлющие в земле, в промерзшей зимней почве под домом, семена. Жизнь, смерть и терпение. Это так странно и ново, но одновременно с этим так знакомо, будто он всегда с этим жил. — Мы пойдем с тобой, — говорит Джисон. — Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. — Спасибо тебе, Джисон. Правда. Минхо, похоже, тоже заканчивает говорить об этом же с Хенджином и Чонином. Все трое улыбаются, Хенджин такой яркий, и когда Минхо замечает, что Сынмин наблюдает за ними, он слегка кивает. У нас все будет хорошо, говорится в нем, и Сынмин кивает в ответ. — Давайте, — говорит им Чан. — Нам нужно идти.

***

Рассветное солнце кажется ярче, чем когда-либо, оно обжигает глаза Сынмина. Чан, кажется, купается в этом свете, солнце будто касается его кожи, и Сынмину на мгновение кажется, что он видит струйки дыма на кончиках его пальцев. Они исчезают почти сразу, но младший не может не задаться вопросом, насколько изменились остальные от встречи со своими Богами. Он решает, что спросит Минхо позже, если почувствует необходимость. Возможно, он сам все поймет. Они втроем просто идут, так и не определившись с пунктом назначения, а их любимые люди тащатся за ними по пятам. Им и не нужно знать конкретное место, думает Сынмин. Он ощущает это притяжение, будто что-то обвязано вокруг его ребер, волоча его вдоль улиц, пока солнце продолжает восходить. Это ощущение не ослабевает до тех пор, пока в поле их зрения не появляется храм Сирина, огромная куполообразная крыша которого тускнеет при солнечном свете. — Мы готовы? — спрашивает Чан, и Минхо радостно посмеивается. Знакомый огонек вновь появляется в его глазах, и Сынмин тянется к нему, чтобы взять его за руку. — Я не знаю, — признается Минхо. — Но полагаю, что так и должно быть. — Наверное, да, — отвечает Сынмин, и улыбка Минхо смягчается, становясь особенной лишь для него. Чан ведет их в храм. Что-то в них, должно быть, изменилось, стало сильнее, потому что священники у дверей отступают, позволяя им войти с чем-то вроде благоговейного трепета в глазах. Тяжелые двери закрываются за ними, и каждый верующий оборачивается, словно завороженный этим звуком, словно их тянуло к ним. Разговоры затихают, и тишина медленно заполняет храм. Сынмин даже не дрожит. Это что-то новенькое, думает он, но у него не так много времени, чтобы хорошенько об этом подумать. — Дети Сирина, — начинает Чан, и голос его слегка приглушен, но Сынмин знает, что его слышат все. — Сейчас я говорю как один из вас, — он медленно расстегивает рубашку, обнажая дорожку белых звезд на своей груди, и шепот нарастает, и снова затихает, когда он поднимает руку. — Я говорю как маг с турнира, и я говорю как человек, который шел рядом с вашим Богом и слушал Его слова, — он колеблется, ожидая, что кто-нибудь заговорит, начнет спорить, но никто этого не делает. Они могут чувствовать это, думает Сынмин. Белоснежный огонь, что движется и горит прямо под кожей Чана. — Я выслушал Его, и Он сказал мне, что то, что мы делаем, неправильно. Все это — турнир, жертвоприношения, храмы, где мы едва можем видеть звезды, — причина, по которой Боги исчезают. Умирают. Каждую ночь звезды становятся лишь тусклее. Солнце уже не греет нас так, как раньше. Вы знаете это, и я прошу послушать меня, когда говорю вам, что всё должно измениться. Из кончиков его пальцев снова начинает струиться дым, и Сынмин слегка отступает назад, ожидая появления огня. Когда это происходит, его свет такой яркий, что ослепляет, смешиваясь с синевой зимних сумерек, и по храму разносятся вздохи. Сынмин слышит особенно громкий от Феликса, что стоит прямо за ними, и когда он оборачивается, чтобы взглянуть на парня, в его глазах читается благоговение и гордость. — Я стою перед вами вместе с сыновьями Аранка и Лейв, — продолжает Чан, и Минхо с Сынмином вновь выходят вперед, чтобы встать рядом с ним. — Мы больше не жертвы. Мы были посланы вместе с остальными шестью участниками в качестве пророков, чтобы говорить от имени Богов. Если вы послушаете нас, мы покажем, что нужно сделать, чтобы услышать Их снова. Поговорить с Ними так, как это делали наши предки, — он делает паузу, и Сынмин видит, как тот почти незаметно вздыхает, Сынмин чувствует его легкую нервозность. — Сегодня это все, что я скажу. Но я вернусь сюда завтра и отвечу на все ваши вопросы. Он разворачивается, направляясь к двери, и Минхо с Сынмином следуют за ним, преследуемые тишиной, оставленной огнем на пальцах Чана. Они слышат, как храм взрывается громкими голосами, когда двери за ними снова закрываются. Несколько человек выходят за ними, чтобы посмотреть, как те уходят, но никто не следует за ними, и Сынмин задается вопросом, какую же силу они втроем излучают. Что бы это ни было, последователи Сирина, казалось, ощутили ее глубоко в костях. Это немного пугает, но он отбрасывает страх в сторону. Сейчас ему нет места в его жизни. Следующей их целью является храм Аранка. Речь Минхо значительно резче, но не менее влиятельна. — Этот храм рушится, — говорит он всем верующим, кладя руку на одно из каменных кашпо. Колючие шипы оглушительным хором царапают стены, розы разрастаются и распускаются по всему главному залу, виноградные лозы ползут по стенам, заволакивая все. — Я не буду вешать вам лапшу на уши, я сначала лучше покажу вам правильный путь. Покажу вам храм в лесу, где Аранк сможет достучаться до вас. Но наступит день, когда этот храм рухнет, и я надеюсь, что вы выслушаете нас. Если вы этого не сделаете… падете вместе с ним. Я не позволю вам построить новый. И остается лишь Сынмин. Нет храма, в который он мог бы пойти. Насколько ему известно, негде ему поговорить с последователями Лейв. — Я не знаю, что нам делать дальше, — извиняющимся тоном говорит Минхо, сжимая его ладонь. — Прости. — Все в порядке, — отвечает ему Сынмин. — Я думаю… Думаю, что я знаю, — в конце концов, он чувствует это. Как будто кто-то тянет за веревку из морских брызг, что вокруг его запястий и что ведет его туда, куда ему нужно. Все еще держа Минхо за руку, он начинает идти. Чан вместе с остальными плетется позади, что-то тихо бормоча Феликсу. Тот смеется, наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, и Чан дарит нежную улыбку в ответ, настолько нежную, что Сынмин почти ощущает эту сладость на языке. — Это красивая история. Эти двое, — тихо говорит ему Минхо, когда замечает, что младший наблюдает. — Феликс бы пошел за ним куда угодно. — Я рад. Думаю, Чан заслуживает такого доброго человека. — Так и есть, — соглашается Минхо и придвигается ближе, толкаясь плечом. — Знаешь, я думаю, что из нас тоже получилась красивая история. — Она еще не закончена, — напоминает ему Сынмин, и улыбка Минхо в ответ такая ослепительная. — Нет, — говорит он. — Не закончена.

***

Сынмин приводит их в парк, что посетил в ночь Увядания. Он кажется холоднее, чем тогда. Нет этих янтарно-золотых фонарей, освещающих тропинки и окрашивающих все вокруг в цвета осени. — Именно здесь я понял, что влюблюсь в тебя, — радостно говорит он Минхо. — Не то чтобы я правда думал, что это произойдет. — Кто тебе сказал? Лейв? — Конфета, что купил мне Джисон. Минхо смеется, так ярко, блистательно и красочно, как те фонари, что запомнил Сынмин, и младший жалеет, что ему так и не удалось поцеловать его после пробуждения. Тогда все казалось слишком срочным, слишком странным и слишком отчаянным, а нормальность только-только начинает окутывать их. Хотя все еще лишь начинается. Позже, обещает он себе. У них еще будет время. Устроившись на краю фонтана, Сынмин сидит и ждет. Остальные собираются вокруг него, присаживаясь по бокам в ожидании нового дня. — Это кажется правильным, — тихо говорит ему Чан, и Сынмин кивает. — Думаю, люди придут, — отвечает он. Слова его звучат увереннее, чем он себя чувствует, но Чан кивает, соглашаясь, прежде чем снова повернуться к Феликсу. Джисон и Чанбин, вместо того, чтобы присесть на край фонтана, останавливаются перед Сынмином. Минхо отодвигается в сторону, чтобы освободить для них немного места, и парни устраиваются рядом с младшим на холодном камне. — Итак, — начинает Джисон, дыхание его слегка клубится в воздухе. — Ты пророк. — Думаю, я всегда им был, — признается Сынмин. — Но все убеждали меня, что я был кем-то другим. Джисон смеется. — Да, — соглашается он. — Наверное, так и было. Но теперь ты знаешь. — Знаю. — Ты чувствуешь себя… лучше? Теперь, когда ты все знаешь? — …Да. Я чувствую себя… иначе. Но не в плохом смысле. Я не другой человек. Такое ощущение, будто я… — Будто ты стал самим собой, — предполагает Чанбин. — Вот какое это ощущение. Как будто ты просто… больше, чем был. Более прочный. — Все именно так. Как будто я, наконец, смотрю на вещи с правильной точки зрения, — он дарит обоим парням улыбку. — Хотя я думаю, что мне все еще нужно время. Думаю, что мне есть, над чем поработать. Что-то изменить. — Не торопись, — мягко говорит Джисон. — Думаю, для одного дня перемен достаточно. — Ох, определенно, — соглашается Сынмин, и Джисон с улыбкой кладет голову ему на плечо. Проходит примерно час, прежде чем начинают приходить люди. Сынмин не может сказать, что сам их зовет. Он не подает ни сигнала, ничего. Он просто ждет. Но люди, которые следуют за умирающей Богиней, привыкли замечать даже малейший намек на Ее голос, и постепенно в парке собирается толпа. Долгое время никто не произносит ни слова, но в конце концов вперед выходит женщина. Ее темные волосы убраны в слабый пучок, серые глаза широко распахнуты от беспокойства и благоговения. — Извините меня, — говорит она Сынмину дрожащим голосом. — Люди говорят… Они говорят, что появились пророки. Что они приходили в храмы, и… И что их было по одному на каждого Бога. И нам интересно, ведь у нас нет храма, куда можно было бы пойти, но мы чувствовали… Мы чувствовали, что нужно идти сюда, и… И мне жаль, если я ошиблась и побеспокоила вас, но… Сынмин осторожно протягивает руку, останавливаясь примерно в дюйме от ее живота. Он чувствует в ней жизнь, просвечивающуюся сквозь ее кожу, словно солнечный свет проходит сквозь поверхность воды. — Ты беременна, — тихо говорит он ей. — Ты знала? Друзья его в шоке смотрят на него, а женщина ахает, поворачиваясь, чтобы взглянуть на своего мужа. — Она… — недоверчиво произносит он. — Она что? — У вас будет ребенок, — подтверждает Сынмин, и его глаза загораются счастьем. — Мы… Мы думали, что не сможем, — заикается он, переводя взгляд с Сынмина на свою жену, очевидно, не зная, к кому обращаться. — Мы думали… Прошло так много времени, мы… — Хорошо заботься о ней, и с ребенком все будет хорошо, — наставляет Сынмин. — Он сильный. Я это чувствую. — Так ты настоящий, правда? — шепчет ему женщина, прижимая руку к животу, где растет ребенок. — Тебя послали вести нас. — Да, — подтверждает Сынмин. — И нам, возможно, будет сложнее, чем другим. У нас нет храмов, которые можно было бы снести. У нас нет того, что нужно было бы изменить. У нас есть только те из вас, кто готов слушать. Но этого может быть достаточно, если мы постараемся. И мы можем создать что-то новое. Новые традиции, прославляющие Богиню, что нуждается в том, чтобы мы помнили о Ней. Он колеблется, переводя дыхание. Он может точно сказать, что эти люди верят ему, как другие, возможно, не верили Чану или Минхо. В его слова легко поверить, когда отчаянно нуждаешься в любом знаке. Сынмин просто должен сделать все возможное, чтобы дать им нужные ответы. — Как и остальные, я вернусь сюда завтра, чтобы ответить на любые ваши вопросы. Но думаю, что сейчас мне нужно отдохнуть. Это была долгая ночь. — Ты говорил с Ней? — спрашивает другая женщина. — Прости, я… Я знаю, ты сказал завтра, но… — Все в порядке, — отвечает ей Сынмин. — Я могу ответить. Да, я говорил с Ней. Я шагал по песку в том месте, где солнце никогда не восходило и не садилось, где дни никогда не сменялись, и Она шла рядом со мной, как ветер, что всегда наполняет твои паруса. Какое-то время я не хотел уходить, но я ушел. После его слов воцаряется благоговейная тишина, и Сынмин медленно поднимается на ноги. — Завтра, — обещает он, и ребята следуют за ним, пока он уходит, направляясь домой.

***

Чан и Феликс, как все решают, пока останутся с Джисоном и Чанбином. — Мы единственные, у кого есть место, — признается Чанбин, и Феликс неуверенно ему улыбается. — Спасибо, — говорит он. — Это очень мило с вашей стороны. — Да без проблем, — сияет Джисон. — У нас уже вошло в привычку ютить магов, не так ли? — Вероятно, тебе придется сменить простыни, — говорит ему Минхо. — Я вроде как… испортил их. Теперь кровать больше похожа на сад, чем на кровать. Феликс смеется, так ярко и заливисто. — Я мог бы поспать и в саду, — шутит он, и Чан нежно ему улыбается. — Ты пойдешь со мной? — тихо спрашивает Сынмин Минхо, в то время как Джисон и Феликс шагают впереди, очевидно, довольно хорошо ладя. Глаза Сынмина теплые и нежные, и Минхо берет его за руку, мягко сжимая. — Конечно, — отвечает он. — Императрица прекрасно справится сама. Тишина в квартире Сынмина блаженна, особенно после дневного хаоса. Шум с улицы едва доносится сквозь стены, и, окруженный защитными заклинаниями, Минхо чувствует себя в безопасности. Из-за спины он слышит тихий, дрожащий выдох. Сынмин прислонился спиной к двери, и события, вероятно, тоже настигли его. — Извини, — говорит он немного подрагивающим голосом. — Я не… Все в порядке, я не… Минхо подходит ближе, настолько близко, что они почти касаются грудными клетками, и старший делает все возможное, чтобы обеспечить комфорт. — Все в порядке, — говорит он, нежно оборачивая пальцами запястья Сынмина, когда тот тянется руками, чтобы закрыть лицо. — Эй, все в порядке. Посмотри на меня, Сынмин. Все хорошо. — Я не могу в это поверить, — говорит Сынмин, и слова его такие мягкие, что их почти не слышно. — Это кажется таким нереальным. — Знаю, — соглашается Минхо, наклоняя голову, чтобы прижаться лбом ко лбу Сынмина. — Я знаю, — на мгновение ему хочется остановить поток слез на лице младшего, но его снова поражает то, что слышать, как Сынмин плачет, означает, что он дышит, и Минхо прижимает его к себе, чувствуя его дрожь. Он надеется, что ему никогда больше не придется его отпускать. — Что нам теперь делать? — спрашивает Сынмин. — Все изменилось. — Думаю, нам надо поспать, — отвечает Минхо. — А утром решим, — он понимает, чего страшится Сынмин. Он сам не чувствует себя подходящим для этого, для того, чтобы вести людей к возрождению их увядших Богов. Но он устал, и это все еще не тот мост, который он готов перейти. Не тогда, когда его голова забита Сынмином, Сынмином и Сынмином. Это все, о чем он хочет сейчас думать. — Хорошо, — соглашается Сынмин. — Хорошо, — он мягко отстраняется, на миг встречаясь взглядом с Минхо, прежде чем наклониться и оставить нежный поцелуй на его губах. Минхо не может сдержать выдоха, запуская пальцы в волосы младшего, чтобы прижать его еще ближе, пока спина Сынмина все еще прижимается к двери. Он не знает, как долго длится этот момент. Он думает, что может остаться так на часы, погрузившись в мягкое ощущение бумаги и чернил, исходящее от магии Сынмина. — Я так хотел это сделать, — бормочет Сынмин, и Минхо кажется, что он прежде никогда не испытывал такого счастья. В груди так тепло и сладко, словно летний гром, и он снова наклоняется, чтобы поцеловать Сынмина в губы, в скулы и нос. — Я люблю тебя, — говорит он. — Никогда больше не оставляй меня. — Не оставлю, — обещает младший. — Я люблю тебя. И независимо от того, что принесет завтрашний день, Минхо думает, что это все, о чем он может просить.