Derrière l'écran du théâtre

—«Серёжа... Серёженька... — шепчет Олег и утыкается носом в шею, вдыхая уже по своему родной запах — Мой. Мой и только мой, никому тебя не отдам, слышишь? Я люблю тебя больше жизни, больше всего на свете, слышишь меня, Серёженька?» Серёжа мотает головой в сторону и нехотя, беспокойно и тонко, мычит. В голове горят яркие образы - такие тёплые, почти обжигающие, глубокие и мягкие. От них столь сложно освободиться, и столько сил требуется для того, чтобы раскрыть будто чугунные веки, не желающие открываться, и видеть более серую реально, отдавая предпочтение спокойным воспоминаниям... С каждой секундой сладкая дрёма всё сильнее затягивает его, поглощая в себя без остатка, растворяя податливое и вовсе не сопротивляющееся тело... Разумовский чуть открывает глаза и тут же щурится от тусклого солнечного света. Спиной он чувствует мягкую, бархатную поверхность, а под головой плотную, но удобную подушечку. Всё тело, ещё не отошедшее от сна и оттого мягкое, будто вата, не подчиняется разуму. Голова едва гудит, словно вчера он изрядно кутил, а волосы, раскинутые неряшливо короткими прядями по подушке, настолько спутаны, что Серёжа даже не уверен, что ему удастся расчесать их, если только с помощью большого гребня... Он не без труда поднимается на локтях и вдыхает полной грудью чуть спёртый комнатный воздух. Стойко пахнет множеством бумаг, резко — чернилами, а ещё чувствуется лёгкий, безумно знакомый, аромат чьего-то парфюма. Он окутывает всю комнату и будто по-особенному обвивается вокруг самого юноши, рождая в голове смутно знакомые образы... Тут же Серёжа хмурит брови, чувствуя что-то неладное, мелкую, покалывающую изнутри тревогу. Он смотрит по сторонам и, поняв, раскрывает глаза, вздыхая удивлённо. — О... — тихонько, будто боясь собственного хриплого со сна голоса, тянет он, смотря по сторонам с опаской и одновременно с тем интересом. Он не в зале Александринского театра и даже не в своей камердинерской «каморке», а в хозяйской комнате. Широкая софа, на которой он лежит, стоит вдоль стены, выкрашенной в приятный зеленоватый оттенок. На этой же стороне стоит небольшой деревянный стол, где валяются без дела журналы и чашки из под кофе, а напротив него возвышается хозяйская постель... Серёжа трепетно сглатывает и вновь вздыхает, словно видит нечто величественное. Ведь до этого он никогда не бывал здесь при свете дня, лишь со свечей поздно ночью, когда это помещение казалось до ужаса неуютным, огромным и оттого пугающим. Пусть у графа Дракина было такое же большое, богатое поместье, но поместье Волковых обходило его в сто крат своим масштабом и величественностью. Днём князь редко звал его, отдавая предпочтение работе, разъездам и бесконечным приёмам, но не сказать, что Разумовский сильно от этого тяготился. Весь месяц после его прибытия он боялся даже нос высунуть из своей комнаты и выходил лишь по просьбе князя, но не более, боясь даже дышать вблизи этого роскошества. Юноша ступает на холодный пол нагишом и замечает, что он одет лишь в одну весьма тонкую рубашку и штаны, но более на нём ничего нет... Данный конфуз едва выбивает его из состояния спокойствия, но кашлянув он приходит в себя. Серёжа проходит до хозяйского стола, гулко и сладостно зевая, разминая порядком затёкшие мышцы, а после вытирает мелкие слезинки, выступившие в уголках глаз и оседающие безмерно красиво на кончиках ресниц. На столе он замечает небольшой клочок бумаги и лежащую рядом ручку, раскрытую баночку синих чернил и пару копеек. Разумовский упирает руку в стол и берёт письмо, разбирая про себя скачущий, написанный явно в спешке почерк.

Mon amour, прошу не пугайся того, что ты оказался в моей спальне и не считай это чем то неправильным. Уж не знаю, помнишь ли ты события прошлого вечера, ибо я забыть подобное уже не смогу... mon cher, после нашего признания тебе стало дурно, ты шептал мне нежные слова, но увы, уже был не со мной. Я боялся, что ночью с тобою сделается хуже, оттого и принёс в свою постель. Всю ночь я, не смыкая глаз, смотрел на тебя, боясь того, что с тобой может что-то случится... Серёженька! Нам стоит поговорить с тобой вновь, потому прошу тебя прийти в летний сад после трёх часов (пока я на службе и не могу свидеться с тобой раньше), дабы провести с тобой весь вечер в разговорах. Сил моих нет, хотел бы видеть тебя ежеминутно, но многое пока мешает этому. — Твой безмерно любимый светлейший князь и верный возлюбленный, Олег Волков.

Щеки, стоило дочитать столь трепетное и поистине нежное письмо, запылали, а в груди разлилось такое радостное и томящееся чувство, которое не возможно более сдерживать... Жуть как захотелось тихо лепетать на французском «Je t'aime!» в самые губы, чтобы услышать мог лишь один единственный человек, для которого эти слова — самые важные... «Боже», — беспомощно ахнув, подумал Серёжа и отвёл стыдливо взгляд — «Что за чувство... vraiment, quelles pensées brûlantes» Вечер в летнем саду проводят все влюблённые Петербурга, здесь же признаются в любви, а некоторые впервые находят свою любовь... Позвать в такое место обычного крепостного — поистине дерзость, но Серёжа понял ещё вчера, при общении с цесаревичем, что для Олега нет помех: ни этичных, ни каких-либо ещё. Он задумывается вновь, вспоминая вчерашний вечер, понимая, что и сегодня его ждёт нечто совершенно иное и не менее грандиозное, чем вчера... И как бы вновь не потерять сознание от переполняющих тело чувств, не упасть в сильные, но мягкие руки его светлости. В любом случае, пусть он и определился вчерашним вечером, но на задворках сознания всё равно кричит израненной птицей: «incroyablement!», и ничего с тем не поделаешь... Слишком неправильно, слишком грешно и слишком вульгарно, но вместе с тем слишком страстно, слишком нежно и слишком трепетно, так, что невозможно более этому противиться. Оттого, наплевав уже на всё и вся, он хватает копейки и быстро, уже и не раздумывая, надевает на себя фрак князя, нервно поглядывая на часы, отбивающие ровно час дня. Выбегает из комнаты князя одним сплошным вихрем, не видевшим и не желавшим ничего, кроме как встречи с его светлостью, дабы вновь увидеть его бездонные и нежные глаза , почувствовать прикосновение его осторожных рук...

***

Олег задумчиво смотрит в бумаги, пытаясь понять, что же написано в донесение с места боевых действий. Когда-то он писал такие же донесения, когда сам служил и находился на жарком, во всех смыслах, Кавказе. Только вот, спустя пару лет, его фактически «списали», ведь после ужасного ранения он годился лишь для такой вот, не дурной, работы. Только лишь «бумажки разбирать» целыми днями. Юношеская душа пылала ненавистью, заявляя о несправедливости, но когда от болей он хотел уже на стены лезть, понял, что стоит всё же гордо сдать оружие и продолжить работать во благо отечества, чем позорно и болезненно погибнуть далеко от родного города... Но сейчас, не смотря на всё его упорство, увы — прочесть донесение не выходит. Буквы расплываются, сливаясь в одну чёрную кашу, а в голове лишь одни мысли и они уж очень далёки от работы... «Встал ли он?» — нежно разносится в сознании, от чего Волков едва-едва улыбается — «Прочёл ли письмо?» Воспоминания о вчерашнем дне теплятся внутри, давая столько воли к жизни, раскрашивая мир по новому... Едва ли когда-то Олег видел мир таким ярким и прекрасным. А всё из-за мягких губ, дрожащих пальцев и застланых дымкой любви, глаз... Всё из-за его любимого и трепетного Серёжи: такого прекрасного, нежного и невероятного, сумевшего излечить давно погружённого в пучину мучений, князя. И ему так хочется, чтобы Серёжа сам сказал, что хочет быть с ним всю свою жизнь... — Князь Волков, — неожиданно строгое обращение вырывает из мыслей моментально и Олег медленно оборачивается — Вы сегодня задумчивее обычного. Молчите, работу не делаете. Что такого случилось с вами? Граф Орлов стоит неподалёку от его стола и смотрит весьма грозно. Как-никак он — руководитель всего Третьего отделения канцелярии Его Величества, а сам Олег, по многочисленным слухам, которые до князя доходят регулярно — его преемник и «лениться» тому в принципе не следует. Подрывать авторитет перед непосредственно графом, а соответственно и самим императором, было бы ужасающим позором для него лично и для всей фамилии Волковых в частности. — Наш князь, ваше сиятельство, теряет голову от любви, — тут же подаёт голос Дракин с другого конца кабинета, ехидно посмеиваясь. Конечно, он догадался зачем Олег забрал Серёжу ещё тогда, в своём поместье. Это было ясно каждому, ибо обычного крепостного, пусть и актёра, нельзя купить за такую сумму. Волков недобро хмурится и смотря на графа думает о том, как бы он не стал и остальным рассказывать о его... Любви. — Не уж-то? — удивлённо вопрошает Алексей Фёдорович, переводя хитрый взгляд на Волкова — Быть может я всё же смогу дожить до того дня, когда у вас появится хозяйка в доме... Было бы славно, ваша светлость, не так ли? Олег смущённо кашляет в кулак, едва алея щеками и отводит взгляд в сторону, вновь пытаясь рассмотреть что-то в бумагах. — Быть может... — бухтит он секунду спустя, лишь из вежливости к графу, отвечая. Конечно, никакую «хозяйку» он себе не ищет, да и не искал никогда. Когда жива была матушка ещё пыталась найти порядочную девочку, но Олег ушёл на войну слишком рано, от того, вернувшись, когда мать уже слегка с чахоткой, невесту ему искать было некому. А теперь ему и не нужен никто, кроме яркого Серёжи с волосами цвета рябины и милой, смущённой улыбкой... Когда граф Орлов отходит, Олег наконец вздыхает и несмело пишет что-то, понимая отдельные слова из донесения, искренне пытаясь работать, как раньше. Пусть, как и сказал граф, «от любви ему голову сносит», но он должен исполнять свой долг, раз даже самому цесаревичу вчера клялся в скорости своей работы... Задумавшись, мужчина случайно переводит взгляд на часы и почти тут же вскакивает на ноги. Стрелка часов преодолела третий час дня, а до их встречи с Серёжей осталось всего ничего. Он не может пропустить встречу, что назначил сам! — Я... — не зная уже чем оправдать своё поведение перед пристально смотрящим на него графом Орловом, тянет он — Прошу простить, но мне срочно нужно отлучиться. Я доделаю всё у себя дома, будьте уверены!.. После чего, не дождавшись ответа, князь хватает с вешалки свою шляпу и уже не оборачиваясь, выбегает из кабинета, напоследок смяв в охапку все нужные и ненужные бумаги, которые только удалось ему увидеть на своём столе. Лишь на улице он ощупывает себя и бьёт мелко по карманам, в панике выясняя: «взял или не взял?!» — Неужели и вправду нашлась ему девица по душе? — не веря, произносит Алексей Фёдорович, обернувшись в сторону графа Дракина. Всё же, действительно странное поведение у князя, что никогда ранее романтичным не был. После войны — так особенно. Вадим шипяще усмехается, на миг закатив глаза, но решив не выдавать давнего боевого товарища, произносит: — Нашлась. Да ещё какая...

***

Серёжа часто-часто вздыхает, оборачиваясь по сторонам и нервно топает ногой, перебирая пальцами локоны волос, наматывая их на палец. Он стоит у высоких, золотых ворот летнего сада и сдерживая эмоции, кипящие внутри, ожидает прихода князя. Недалеко от него стоят большие часы, что показывают полчетвёртого дня и от осознания этого Серёжа ещё сильнее тревожиться. С одной стороны жуть как хочется вновь увидеть Олега, обнять прилюдно и, может быть, поцеловать хотя бы в щёку, но с другой стороны делать всё это прямо так на улице, когда на тебя направлены множество глаз... Бррр, ужасно страшно! Ведь даже женатые пары брезгуют прилюдным выражением чувств, а Серёжа не уверен в том, сможет ли сдержать пылающее сердце и тело, не поддающиеся более разуму. Всё ещё очень боязливо находится здесь, пусть по нему и не скажешь, что он крепостной, благодаря господской одежде, скрывающей все недостатки и огрехи, но буквально один вопрос простого встречного разобьёт напрочь весь его и без того хлипкий образ... — С-серёжа!.. — резко и надрывно доносится откуда-то справа и юноша оборачивается, тут же пораженно ахнув. Волков, запыхавшись, подходит к нему, едва не сбивая ног и не падая, часто вздыхая, но улыбаясь всё также бережно и мягко. — Ваша светлость... — выдыхает Разумовский, замерев, когда князь оказывается совсем рядом с ним. Он силится с самим собой и диким желанием обнять мужчину, довольствуясь лишь кроткими взглядами, которых до обидного мало. Олег, чувствуя тоже самое, аккуратно и незаметно для всех мимо проходящих, берёт его за руку, любовно поглаживая большим пальцем по изящной ладони юноши. Серёжа от такого мелкого жеста внимания чуть багровеет, заправляя прядь за ухо, неловко, но радостно, сияя улыбкой. — Простите, что опоздал, — извиняюще лепечет Олег, путаясь в словах, активно жестикулируя — Работа и дорога, я просто не успел!.. Серёжа, понимая, что Олег так спешил ради встречи с ним, радуется и пылает изнутри лишь сильнее, признавая их эту встречу поистине наилучшим свиданием в его жизни... Он останавливает его поток безмерно виноватых извинения одной лишь, любовной и прекрасной, фразой: — Всё хорошо, ваша светлость. Я готов ждать вас сколько угодно... Князь пораженно замирает, смотря на такое чудесное и изящное выражение лица Серёжи, и сам расплывается в доброй и радостной улыбке, едва склонив голову в бок. Он сжимается его ладонь чуть сильнее, пытаясь тем самым показать всю свою любовь разом, насколько это в принципе возможно в их ситуации... — Благодарю, — на вздохе, прикрыв глаза, произносит он и делает шаг вперёд, мягко подтягивая юношу за собой — Пойдёмте скорее... — и наклонившись в самое ухо прошептал томно и бархатно — Сил моих нет, Серёженька, смотря на тебя теряюсь... — Вы побуждаете во мне те же чувства, mon cher... — смущённо шепчет он, особенно тихо проговаривая это трепетное и фривольное «mon cher». Но вздохнув полной грудью чистый и яркий, летний запах, он щурит глаза от яркого солнца и повернувшись к князю говорит уверенно — Идёмте же!..

***

Летний сад благоухает настолько сильно, что запах его кружит и без того вскруженную голову. Различные цветы шапками нависают над клумбами и, словно тянясь к солнцу, раскрывают свои лепестки в стороны лишь сильнее... Высокие дубы, посаженные едва ли не при Екатерине Великой, раскинули свои широкие корни по всему саду, а богатая, сочная и ярко зелёная крона, укрывает уставших от жары горожан под собою. От позолоченных фонтанов приятно холодит, стоит чуть подуть ветру. Вода на свету переливается и ярко-ярко блестит, кажется, что это и не вода вовсе, а тысячи маленьких драгоценных камней, что падают и разбиваются на мелкие осколки. Снуют туда-сюда смеющиеся звонко девушки, укрытые дамским зонтиком, особо пылко смотрящие на них с Олегом. Лают собаки, спокойно пробегаясь по всему саду, оставив хозяев далеко сзади. На синих лавочках нет места: сидят по двоя, обмахиваясь веерами, томно вздыхая, увлечённо разговаривают или даже играют бегло в шахматы. Серёжа не выпускает руку князя ни на секунду, стараясь идти в такт его, военной, широкой, походке. На его лице сияет мелкая, едва заметная улыбка, а веснушки на щеках от солнца переливаются ярким золотом. Олег смотрит на него чуть исподтишка, так, чтобы никто, кроме самого юноши, не увидел этот нежный и любовный взгляд, устремлённый на него. Мужчина изредка прижимается тихонько плечами к плечам Серёжи, пробуждая в том ещё бóльшую радость и счастье. Оба идут с полным ощущением счастья, которое ранее не испытывали никогда. Столь ярким счастьем, рвущимся вечно наружу, проявляющимся в виде дрожащих пальцев, сжимающих ладонь, рваного дыхания и загадочных полуулыбок. — Смотрите, — говорит вдруг Серёжа, нарушая их тихую идиллию. Он несмело протягивает руку, указывая куда-то вдаль — Там свободная лавочка. Пойдёмте?.. Обернувшись он спрашивает не смело, хоть и догадывается, что князь отказать ему уже не сможет, как и он ему. Волков же смотрит вперёд, туда, куда указал son préféré и увидев небольшую лавочку, сокрытую от чужих глаз кронами деревьев, стоящих вокруг неё и более чем отдалённую и, кажется, забытую всеми, кивает, в знак согласия, тихо проговорив: — Конечно.

***

Приятный, прохладный ветерок обдувает их, трепля волосы, развивая их в разные стороны. Листья изящных деревьев шумят единым вихрем и будто убаюкивают... Они сидят на лавочке, посреди своеобразной «рощи» закрыв глаза, молча держась за руки лишь изредка вздыхая. Никто никуда не торопится, от того для начала они просто приходят в некую гармонию с собой и чувствами, которые рождаются из-за них же. — Какая прекрасная сегодня погода, — еле слышно тянет Серёжа, открыв глаза, чуть сморщив нос из-за яркого солнца, освещающего их. — Действительно, — соглашается Олег, не смотря особо на всю эту погоду, повернувшись и рассматривая улыбающегося Серёжу. Он, уже не сдерживаясь, берёт его ладонь в свою и подносит к губам, мягко, почти мимолётно касаясь таких изящных косточек — Серёженька... Внутри вновь вспыхивает то, что так ярко горела вчера в театре и Разумовский прикусывает губу, силясь с тем, чтобы вновь приблизиться к князю и поцеловать его... Пусть они заботливо скрыты деревьями и кустами, да и вообще находятся в отделении, но всё же вольную себе давать страшно. Слишком личное и лишь то, что должно происходить за закрытыми дверями. — Я столь люблю вас, — продолжает Олег томно, не отпуская руки, смотря мягко исподлобья — je suis fou Серёжа, выслушав это, вновь алеет, отводя взгляд в сторону и поправив нервно волосы тихо произносит в ответ: — Я люблю вас не меньше, но... — он запинается, аккуратно смотря на князя с едва различимой грустной улыбкой. Из-за своего состояния, ища поддержки, он берёт руки Волкова в свои дрожащие ладони и сжимая их, продолжает — Разве это не неправильно? Разве это не грешно?.. Волков на миг замирает, не понимающим взглядом смотря на и без того смущенного Серёжу, но, не опуская его рук, начинает вдумчиво: — Грешно ли любить? Ох, нет, Серёжа, — он прикрывает глаза и усмехается своим же мыслям — Любовь — самое светлое и прекрасное чувство, что когда-либо мы испытывали. И не важно, что кому-то оно покажется неправильным... Разумовский неосознанно придвигается ближе и смотрит безмерно влюблёно в глаза Волкова, вздыхая от каждого его слова. Олег же как-то странно-неловко опускает взгляд вниз и кашляет, раздумывая над чем-то и поджимая губы. — Серёжа, — говорит он тише обычного, накрыв своей ладонью ладонь любимого — Я хочу знать точно, потому, прошу, скажи мне: хочешь ли ты быть со мной по своей воле, несмотря на наши жизни? Являются ли твои чувства искренними и не тяготишься ли ты от нашей любви?.. Юноша опускает задумчивый взгляд куда-то на землю, хлопая глазами часто-часто. Он пытается вслушаться в то, что говорит всё его тело: разум, сердце, руки. Думает, что вновь будет раздирать себя изнутри от желания и «неправильности»... Однако этого не происходит. В голове ни единой мысли, тяготящей его или запрещающей. В голове лишь отголоски голоса Олега, звучащего так нежно и так заботливо-осторожно... А сердце бьётся, кажется, лишь быстрее. Только в этот раз «запертая птица» словно с силой раскрывает клетку и улетает, даря свободу действий и свободу чувств. — Мои чувства к вам, — с неимоверно лёгким и поистине свободным, вздохом начинает он — Поистине чисты и тягощусь я лишь тогда, когда не вижу вас... Я люблю и буду любить до гроба. — Тогда, — едва выслушав, почти дрожащим голосом, произносит князь, доставая из кармана небольшую коробочку — Прошу примите это в знак нашей безмерной любви... Мужчина раскрывает небольшую коробочку и с интересом смотрящий Серёжа тут же ахает, прикрывая руками рот. Посередине коробочки лежит небольшое колечко, сделанное из чистого золота, с гравировкой слов на французском, посередине которого находится небольшой драгоценный камень, названия которого Серёжа к стыду не знает, фиолетового цвета: — Что вы, это... Это ведь обручальное кольцо! — вздыхает он, с силой впихивая коробочку обратно в руки князя, отворачиваясь — Я не смогу его принять! — Прошу, примите, — настаивает князь и всё же выудив, кладёт колечко в ладонь юноши — Именно оно будет значить наши серьёзные и чистые намерения, наглядно показывая, что всё это, — он неопределённо повёл рукой, указывая куда-то в сторону — Не пустой звук, а наше искреннее и общее желание. Серёжа тяжко и безмерно смущённо вздыхает, рассматривая кольцо, лежащее в его руке. «Боже...» — думает он — «Обручальное кольцо!» В голове не укладывается, что князь купил его специально для него и сейчас, почти что, зовёт его за себя замуж пусть и имея ввиду нечто иное. Но всё же Серёжа расплывается в довольной улыбке и неимоверной гордостью надевает кольцо на палец, любуясь им как самым дорогим и нежным проявлением любви. Он поднимает взгляд на такого же довольного и, кажется, ещё более влюблённого, Олега и вновь наплевав на всё обнимает его за шею, прижимая нежно к себе, шепча наконец на французском, как и хотел, «Je t'aime». Олег, слыша это, сжимает его в своих объятиях сильнее, понимая, что эти нежные, тихие и жаркие от того слова Серёжа говорит лишь ему и никому больше... — Спасибо, — шепчет в ответ Волков, в самое ухо выдыхая такие трепетные слова — Спасибо за всё, Серёжа... Разумовский на это лишь сильнее вжимается в него, вдыхая запах родного парфюма, который следовал за ним сегодня призраком по всюду. Такой терпкий, стойкий, но безмерно приятный запах, от которого ноги подкашиваются и голова кружится. — Ты так... Так приятно пахнешь, — лепечет Серёжа и сам особо не понимая, что говорит. Он давит на лопатки Волкова сквозь плотный мундир, мягко ощупывая их и поглаживая — Я готов, чёрт возьми, раствориться в этом запахе... Олег усмехается от этого тонкого и теряющегося голоса, понимая наконец какие чувства пробуждает он в теперь уж точно своём нежном Серёже. Мужчина целует его мелко в самую макушку, также вдыхая запах юноши. Он пахнет ярким и горячим солнцем, терпким, но пыльным помещением театра и его парфюмом. Прошло всего ничего, а он уже весь обвился вокруг него, впитывая от Олега всё: от чувств, переживаний до запаха парфюма. И это сильнее всего князя радовало, пробуждая внутри него ярчайшие чувства. То, что оба они без ума друг от друга и готовы любить несмотря ни на что, до собственной смерти...