Derrière l'écran du théâtre

Каково же удовольствие и приятность потягиваться в огромной, безмерно мягкой и чистой постели, приятно пахнущей чем то уже родным... Каждая мышца, затёкшая и едва-едва ноющая после прошедшей ночи, приятно тянется, когда он выгибается в кровати и протяжно, сладостно стонет, наполовину с тем зевая. В уголках глаз собираются радостные слезинки, а на шершавых и покусанных губах возникает яркая улыбка, что застилает собою солнце, святящее из окна. Насколько же приятен сон не обременённый различными мыслями, доводами и переживаниями. Лишь сон и ничего более — никакого беспокойства о сегодняшнем и следующем дне, никакого страха и боли. Лишь счастье за то, что он наконец обрёл. И вообще, кажется, что никогда раньше он так хорошо не спал. Вдоволь, в своё удовольствие и до той меры, которая нужна лишь ему. И никогда он не был столь спокоен... — Доброе утро, mon amour, — чуть хрипловато, но вместе с тем безмерно нежно разносится слева от него. Серёжа трепетно и любовно вздыхает, едва ли не задыхаясь от счастья, тая и млея от одного только тона голоса и слов князя. Он уже совсем вольно переворачивается в широкой княжеской кровати, более не стесняясь такого своего поведения и понимая, что князь дозволяет ему это в полной мере, и безмерно игриво улыбается, смотря на Волкова, что сидит за письменным столом в одной белоснежной ночной рубашке, раскрытой безбожно на груди и что-то не очень усердно, отвлекаясь на юношу, пишет, вероятно, по службе. На столе тикают часы, отбивая час дня. Взгляд Олега мягок и ласков, такой же как и ночью. Столько же спокоен и бесконечно влюблённый... Серёжа готов растаять и от одного только этого чудного взгляда — настолько он кружит его голову, что в теле возникает невероятное чувство лёгкости, а на душе, кажется почти впервые, ничего тяжким грузом не лежит. Ему чудится, будто он свободен от всего на этом свете... Словно вольная птица, вырвавшаяся из клетки, что может вольно чувствовать, ощущать и делать всё, что угодно, не оглядываясь ни на себя, ни на других. Странно чувствовать это всё ещё являясь безвольным крепостным, пусть и имеющим привилегии. Все они в большей или меньшей степени, но всегда принадлежат своим хозяевам. И о свободе в таком случае не может идти и речи, покуда хозяева вольны делать с ними всё, что угодно. Однако это ощущение не покидает его голову и лишь усиливается от каждого взгляда князя, словно он и даровал ему эту безмолвную свободу. Словно дал ему вольную, превратив его в свободного человека, равного самому князю... Она же приятно греет душу, заставляя трепетать сердце и часто вздыхать в восхищении, ведь на замену чувства безволия приходит иное чувство — любовь. — bonne matinée, ваша светлость, — сладостно ответил Разумовский и улыбнулся ласково. Невозможно было посмотреть на мужчину по иному, пока он смотрел на него такими невероятными глазами. Разумовский тут же соскочил с кровати, прошагав босыми ногами по тёплому, нагретому солнцем, полу, до стола Волкова, уперевшись в его угол едва прикрытым бедром. Кружевная и лёгкая, почти что бархатная, ночная сорочка, в которую его переодел Олег, чуть сползла, оголив необычно бледные для крепостных плечо и ключицы, усыпанные неимоверно красивыми поцелуями и багровыми отметинами от ночных bingerles. — Серёженька, — Волков, не в силах сдержать своей любви, встал и обойдя стол, подошёл к юноше. Он посмотрел в его большие и невероятно спокойные, голубые глаза, что так и искрились от счастья и повёл рукой по волосам, мягко и нежно приглаживая их. — Ну как же ты красив... Юноша прикрыл глаза и словно кот императорского двора подставился под ласковую руку князя. Умей бы он урчать, то делал бы это сейчас с превеликим удовольствием! Ему бы хотелось навсегда запомнить, высечь в памяти, эту секунду, запечатлеть все ощущения их бесконечного счастья... Ох, и как ему хотелось, чтобы это длилось вечность и никогда не кончалось! — Серёжа, — тихонько, словно боясь спугнуть его покой, позвал Олег. Серёжа послушно раскрыл глаза и внимательно посмотрел на князя, ожидая дальнейших его слов. Тот казался будто более задумчивым и словно расстроенным чем-то... — Помнишь то письмо, о содержание которого я не сказал тебе? Сердце вновь пропустило удар. — Конечно, — с кивком отозвался юноша и едва отпрянул от Олега, положив руки на его плечи, обеспокоенно глядя в глаза напротив. Серёжа чувствовал нутром, что словно что-то тяготило его... — Прошу, скажите, не томите. Волков тяжко вздохнул, будто и вправду не хотел говорить об этом письме ничего и взял руку юноши в свою, поглаживая по костяшкам и мимолётно коснувшись губами его пальцев. — Там что-то настолько серьёзное?.. — неуверенно и тихонько протянул Серёжа и обратив на себя внимание мужчины, продолжил. — Неужели что-то о нас?.. Олег выпрямился вмиг, словно по военному приказу собравшись и сведя брови к переносице, проговорил громогласно и уверенно: — Цесаревич приглашает тебя в Александровский театр, выступить заместо одного актёра... Мир Серёжи за секунду зажёгся чем-то иным, став на несколько тонов светлее и ярче и ощущаться стал словно совсем по другому. Дух перехватило и на секунду показалось, будто бы уши заложило, голова стала гудеть и кружится в неясном трепете, коего он ранее и не испытывал никогда... Яркие образы, больше похожие на мечты до этого момента, возникали в голове с новой силой и то и дело сменяли друг друга, раскрываясь теперь с совершенно иной стороны. Как он гордым лебедем выплывает плавно на сцену, как ему аплодируют люди, одетые все в дорогие костюмы с самых именитых магазинов на Невском проспекте, смотрящие на него с предубеждением, но по мере его игры сменяющие это самое предубеждение на восхищение и искренний восторг. Как в середине этого зала, в огромной, богато украшенной ложе, будут сидеть император и его семья и смотреть на него — обычного крепостного. И, быть может, даже их он сможет восхитить, ведь приложит все усилия, чтобы блистать на сцене. И как после того, как все убедятся в его таланте, ему всё же предложат стать частью труппы театра... Недавнее посещение Александрийского театра внесло в эти образы бóльшей чёткости и деталей — теперь он видел театр с разных сторон и разум словно дописывал его во всю эту великолепную картину, будто художник, завершающий картину и наносящий последний штрих в виде него самого... Однако... Выбравшись из своих сладостных фантазий он оглядывает князя вновь и видит его ещё более хмурым и безмерно беспокойным. Даже плечи его чуть дёргаются. — Но разве... Разве вы не рады этому?.. — спрашивает он на пробу и поднимает более потухший взгляд на Олега. Неужели он не желает отпускать его? «конечно», — вторит сознание его сомнениям. — «возомнил себя чем-то большим, чем есть на самом деле. ты — крепостной и будешь делать лишь то, что скажет твой хозяин. ты вынужден будешь подчиниться, если он запретит тебе уходить в театр, как бы ты его не любил.» Больно сжимается сердце в груди, а голова начинает гудеть уже от страха и неясной бури эмоций, что настигает его и погружает в себя волнами... — Рад, — всё таки вздыхает Волков и отворачивается голову, проходя широкой походкой до окна и застыв перед ним, чуть жмурясь. — Только кажется мне это излишне подозрительным... Я боюсь, что из тебя могут сделать козла отпущения или, — он обрывисто вздохнул. — Скорее обезьнку, что выводят всем на показ... — Ваша светлость, — Серёжа аккуратно положил ладонь на его плечо и едва ощутимо сжал. Внутри стало чуть легче, несмотря на то, что тягость Олеговых суждений передалась и ему. — Почему вы так считаете? Неужели не доверяете Его Высочеству Цесаревичу?.. Князь промолчал и даже не посмотрел в его сторону. Он провёл рукой по своему лицу и поджал губы. — Я учавствовал в секретных комитетах по крестьянскому вопросу несколько лет тому назад. — проговорил он. — Его Величество вынужден был свернуть эти дела из-за недовольства дворянства, однако... — он выдержал паузу и обернулся, положив руки на его плечи и смотря в глаза, вдумчиво говоря. — Цесаревич был явно не согласен с этим. Он давно думает о реформе крестьянства и он настроен, в отличие от Его Величества Николая Павловича, более чем радикально, особенно после многочисленных восстаний по всей империи. И, вероятно, это возможность сделать первые шаги к реформе*, — он вновь вздохнул и протянул таки Серёжу к себе, обняв. Юноша стал дышать будто через и раскрыв глаза смотрел по сторонам. Олега мелко, но ощутимо, потряхивало... — Ты станешь показателем крепостного, который выступает в императорском театре, вместе с труппой именитых артистов, это... Определённый резонанс... Они стояли так около окна, обняв друг друга и думая каждый о своём некоторое время. Часы тихо шли своим чередом, минута за минутой, а они лишь стояли и не двигаясь прислушивались к чужому дыханию. Серёжа сжал плечи мужчины и мягко повёл по ним, явно пытаясь расслабить его. В какой-то момент он даже начал тихо приговаривать нечто навроде «ш-ш-ш» и уткнувшись в шею носом, осторожно и размерено дышал. — Серёжа, я боюсь, что с тобой может что-то случиться. — проговорил Олег, сильнее сжав его в объятиях и выдохнув в его шею. Юноша мелко усмехнулся из-за щекотки и на лице Волкова также проскочила улыбка. — Боюсь, что не сохраню тебя. — Послушайте, — неожиданно резво и будто со вздором проговорил Серёжа и в миг осёкся. — Ой... Простите, слишком громко...— Олег без промедлений покачал головой, говоря нечто навроде «ничего! всё в порядке!». Серёжа, чуть смущённо, но улыбнулся. — Со мной не случится ничего плохого, я сумею за себя постоять в случае чего. Пока у меня есть вы, mon cher, я буду дышать и жить во имя нашей любви... — je n'en doute pas, mon bien-aimé, mon bon...— быстрым шёпотом лепечет князь, вновь притягивая юношу в объятия. Тот, без промедлений, обнимает его в ответ и слушает то, что он говорит на своём безмерно красивом французском... — cependant, s'il vous plaît, soyez prudent. et sache que je suis toujours à tes côtés, aussi loin que nous soyons. Серёжа смущённо улыбнулся и вновь уткнулся носом в чужую шею, шумно выдохнув. В груди, несмотря на все эти прекрасные слова и доводы, продолжал болезненно тянуть. Казалось, если он не скажет то это нечто просто порвётся и станет лишь ещё больнее. — А вообще... Вы не против? — неожиданно тихо проговорил Разумовский, сжав князя в объятиях. — Не против чего? — Олег же мягко отстранился от него, смотря обеспокоенным и непонимающим взглядом. Серёжа поджал губы и промолчал. В горле словно ком, что мешал внятно изъясняться, лишь только будто беспомощно мычать и блеять. — Того, что я хочу работать в театре? — ещё более тихо произнёс он одними губами и отошёл от князя, зажмурившись. — Серёжа, нет! — Олег неожиданно быстро подбежал к нему и сжал его ладонь в своей, поглаживая, словно, как и ог несколькими минутами ранее, успокаивая. — Прошу, прими то, что я считаю тебя равным себе и уважаю твои решения. Ты человек, который может мечтать и хотеть чего-то... — он затих и посмотрел на него грустными глазами, вселяя в него неясное, щекочущее изнутри, чувство. — Даже сейчас я не вправе остановить тебя... Поэтому, скажи — каков твой выбор? Разумовский посмотрел на Олега, что искренне ждал его ответа, всё ещё сжимая его ладонь в своей. Опустив взгляд он задумался: стоит ли ему это делать? Не выйдет ли это ему боком? Это желание всей его жизни, цель его существования и то, из-за чего он дышал раньше. Только театр у него был, после смерти матушки, есть сейчас он, не смотря ни на что и, он уверен, ещё будет, потому как театр — это то, что останется навсегда, став неотъемлемой частью всей жизни и всего тебя... Правда сейчас князь неожиданно также стал кем-то, из-за кого хочется дышать и жить, но всё время до этого этим кем-то/чем-то был именно театр. Он может дышать без него, но боится, что задохнётся, если откажется, даже если в его жизни и будет Олег, но этого слишком мало... — Я принимаю приглашение. — вдыхает он вольно. Он вновь чувствует воздух, что даёт ему театр и уже предвещает почувствовать себя свободным актёром на сцене императорского театра... Он смотрит на Олега, ласково улыбающегося, и понимает, что он — свободный человек, покуда князь так смотрит на него. И, пожалуй, осталось ему проявить себя лишь свободным актёром, чтобы вздохнуть точно уж вольно...

***

Каблуки громко стучали о пол. Серёжа вертел головой в разные стороны, стараясь рассмотреть каждую деталь от вывесок поставок, до портретов самых известных актёров театра. Вдалеке манили глаз закрытые и неизвестные гримёрки, откуда, как ему казалось, так и веяло магией театра и искусством... Находиться здесь, за кулисами, почти в одиночестве и тишине, было непривычно и от того невероятно интересно. Он, пытаясь хоть чуточку сдерживать себя, ухватился вольно за рукав князя и сжав его стал рассматривать такое же дорогое обустройство актёрского крыла, как и весь театр... — Волнуешься?.. — спросил тогда Олег, прошептав это ему на ухо, отчего тот мелко дрогнул, лишь сильнее сжав пальцы на чужой одежде. Кольцо приятно потёрлось, а сам князь добродушно усмехнулся и выдохнул. — Всё хорошо. У тебя будет прекрасный наставник, он поможет тебе во всё вникнуть и всё понять... Серёжа кивнул словам князя и всё же убрал руку с его локтя, считая этот жест уж слишком вульгарным в таком месте. Всё внутри гудело и переворачивалось. Не верилось, что подобное этому событие может происходить его жизни, но вот он здесь — за кулисами величайшего театра столицы и он пришёл сюда, как приглашённый артист... Какова честь и ответственность буквально перед всеми... — Добрый день, ваша светлость! — мужчина преклонных лет, чуть тучноватый, однако одетый по последней моде, едва завидев их в проходе в актёрское крыло, быстрым шагом почти подбежал, осматривая сразу обоих с неясным прищуром. — И вам, Сергей. — bonjour, сэр, — улыбнувшись, проговорил Серёжа. Мужчина перед ним, к счастью, не внушал страха и выглядит поистине добродушным и приятным человеком. И, честно, даже через его взгляд Серёжа чувствовал весь профессионализм этого человека и его невероятный талант... — Иван Иванович Сосницкий, полагаю? — подал голос Олег, стоящий за спиной юноши и незаметно сжимающий его ладонь. — Его Высочество писал о вас в письме. — Он самый, — ответил тогда актёр и добродушно улыбнулся. — Исполнитель роли Александра Чацкого не так давно был нами выгнан, однако через пару дней у нас должно пройти представление, на которое прибудут многие гости из заграницы. Цесаревич предложил вашу кандидатуру, — он кивнул в сторону Разумовского и тут же перевёл взгляд на князя. — Ваша светлость, надеюсь вы не против того, чтобы мы остались наедине для обсуждения всех моментов? — Да, конечно, — в миг ответил князь, однако почти сразу отвернул Серёжу и через плечо проговорил Сосницкому. — Минутку только, Иван Иванович, нам нужно на пару слов.. Они отходят вновь в тёмный, укромный угол и Олег, положив руки юноше на плечи говорит заговорчески: — Серёжа, увы, я не смогу присутствовать на твоих репетициях. Его Величество вызвал меня вместе с его сиятельством графом Орловым для решения... Одного дела. Пару дней я проведу вдали от города, — он тяжко вздохнул и обнял его за дрожащие плечи. — Но я постараюсь вернуть к твоему выступлению, mon amour. Будет ли всё с тобой хорошо без меня? — Будьте уверены и не беспокойтесь, — он, взяв его ладони в свои, поцеловал чужие аристократичные пальцы. — Со мной всё будет хорошо... — Серёжа, я не вправе говорить такое, но я чую нечто... Неладное, — он вздохнул и устало опустив взгляд, улыбнулся. — Не ввязывайся никуда. Думай лишь о театре... — И даже о вас я не смею думать?.. — нарочито трагичным тоном спросил юноша. — Я не смел бы такого у тебя просить, mon cher, — ответил мужчина, улыбнувшись довольно и вновь ласково. Он положил ладонь на волосы, проводя по ним и мелко взъерошивая их. — Оставайся таким же ярким и счастливым, мой прекрасный и невероятный Серёженька. Он отошёл в сторону, всё ещё держа юношу за руку. Постепенно хватка разжималась и Серёжа чувствовал лишь пальцы, сжимающие его ладонь и мало-помалу уходящие... — Je t'aime... — прошептал напоследок Серёжа. — Je t'aime... — повторил за ним Волков, скрывшись за ширмой...

***

— Итак, Сергей, послушайте меня, — Иван Иванович, пока Серёжа опустил глаза на бумаги с написанным текстом комедии, кашлянул, обращая на себя внимание. — Пока работаем лично с вами, юноша. Однако сегодня ж будет читка «Горе от ума» и мне бы вот хотелось уже сегодня видеть вас Александром Чацким, каков он есть. Многое придётся из вас вытянуть, но... — он придирчиво осмотрел его с ног до макушке. — Я надеюсь, что вы оправдаете чужие надежды. — Да ну, чего же вы?.. — опешив, проговорил Разумовский. — Ведь разве я смогу так сразу.. Влиться в труппу, к другим актёрам и сразу перенять героя... — Читали ль вы комедию до этого? — с напором спросил Сосницкий. — Читал... — неуверенно и не понимая к чему клонет именитый актёр, протянул Серёжа. — А поняли? — всё допытывался он. «ну что значит понял?!» — вскипело внутри. — Вероятно, понял. Я не ведаю вашего понимания, — будто бы фыркнул он. — Вот и хорошо. — неожиданно резво согласился мужчина. — Вас рекомендовал сам цесаревич и его рекомендации я не смею ослушаться. Быть может вы и вправду чего-то стоите. — Почему вы так верите в это? — ошалев, проговорил Серёжа и опустил беспомощно руки с бумагами на стол. — В ваш талант? — усмехнулся Иван Иванович. — Поверьте, помимо мнения Александра Николаевича я узнал о вас много больше. Да и разве вы сами не видите актёр человек или нет? Есть талант или он его лишён? Только вам не хватает искры... — Она у меня есть. — неожиданно твёрдо для себя проговорил Разумовский. — По вам не видно. — ехидно выдал актёр в ответ. Серёжа свёл брови к переносице и посмотрел на мужчину чуть более грозно. — Я покажу её на сцене. — сказал он без тени сомнения. Иван Иванович посмотрел на него, будто рассматривая, однако Серёжа перед взглядом уже и вовсе не робел. Перестало казаться всё это чем то незаслуженным или странным. Будто бы разом он принял это в себе и вздохнул без страха. — Я буду этого ждать, Сергей! — радостно подметил Сосницкий и вновь вернулся к обсуждению игры...

***

— А судьи кто-судьи кто? – За древностию лет К свободной жизни их вражда непримирима, Сужденья черпают из забыты́х газет Времен Очаковских и покоренья Крыма... Всегда готовые к-... — Сергей, остановитесь. Вновь не так! — воскликнул Сосницкий, вскинув руками, перебив его и сбив с итак некчёмного ритма... Серёжа устал вздохнул и обернулся. Они отчитывали диалоги уже пару часов к ряду, однако каждый раз юноша не мог дотянуть определённую эмоциональности или передать смысл... Нет, он привык к подобному и вообще был сторонником долгой репетиции и полного погружения в мир героя, однако сегодня, казалось, его мысли и вправду были заполнены чем то иным. И виноват ли в этом Олег, что накрутил его, либо же с ним самим что-то случилось и он, за время своего «камердинерства» разучился играть и чувствовать героя, однако всё шло совершенно не так, как должно было идти. — Вы не думаете о чём говорите, — начал объяснять мужчина, тыкнув пальцем в лист бумаги как нашкодившему коту. — Вы вообще ни о чём не думаете! — Я стараюсь! — воскликнул тогда Разумовский, чуть шмыгнув носом с досады. — Нужно думать, Сергей, а не пыхтеть здесь, как печь, — выдохнул Иван Иванович и отошёл в сторону. — Хорошо. Дам вам воздуха. Повторяйте в одиночестве. — после чего мужчины удалился в свою гримёрную, находящуюся на другой стороне от сцены и от него. Серёжа сжал бумаги в руках и неспешно, через нос, выдыхал, пытаясь сконцентрироваться. В голове возникал образ Чацкого, громкого и яркого и Серёжа тянулся к нему, но внутреннее состояние не давало даже докоснуться этого человека, не то, что понять его! Внутри горело и резало, кипело постоянно неясно что: злоба ли, страх или нечто иное. Он вновь, кажется, переставал понимать себя и своё тело, чувства... Юноша сделал пару широких шагов, что отразились от стен комнаты гулким звуком. Странно, однако отчего-то здесь, в актёрском крыле, сейчас не было никого. Ни актёров, что отчитывали бы роли, ни «радостных» и «благодарных» спонсоров, что приносили всегда безвкусные цветы и пустые по вкусу яблоки. Серёжа скривился, вспоминая подобных и понимая, что здесь такие личности цветут и пахнут будто в оранжерее... Вздохнув ему ничего не оставалось, кроме как продолжить: —...усердствуя, они в часы вина и драки И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг На них он выменил борзые три собаки! Или вон тот еще, который для затей На крепостной балет согнал на многих фурах От матерей, отцов отторженных детей?! Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах, Заставил всю Москву дивиться их красе! Но должников не согласил к отсрочке: Амуры и Зефиры все Распроданы поодиночке... — Уйдите, молю вас, уходите! — послышалось со сцены осипшим женским голосом, что постепенно приближался сюда. Серёжа обернулся на звук и только он взглянул на сцену, как к нему влетела дама в чуть разорванном платье, стремительно убегающая в сторону гримёрок. Он вдруг признал в ней милейшую на вид актрису — Надежду Васильевну Самойлову. Насколько он помнил из многочисленных разговор, сплетен и остальных шёпотков, она была всегда спокойна, грациозна и тиха... Потому такая ситуация являлась поистине чем то из ряда вон. Вслед за дамой, широкими и тяжкими шагами, пробежал рослый мужчина с закрученными усами, одетый в плотную офицерскую форму. Взгляд его был страшен, как у зверя: яростный и беспощадный. — Открой сейчас же! — выкрикнул он, став стучать и ударять по двери в гримёрную. — Уходите! — беспомощно и загнанно послышалась из-за двери. — Я всё вам сказала! — Нет, — выкрикнул он в ответ и ударил по двери тяжёлым своим сапогом. — Открой дверь, пока не стало хуже! Ты обязана мне! Серёжа, наблюдавший за этим, сглотнул и неясно признал для себя в этом мужчине того самого до боли буйного и недовольного спонсора. Стало до одури страшно... — Что вы... Что вы творите?! — воскликнул он, осмелев и став оттаскивать человека от двери, хоть и получалось у него это с сильной натяжкой. Он никак не мог отнять его руки от ручки двери, они словно медный жгут — твёрдый и не поддающийся. — Ты ещё кто такой?! — в ответ он тряхнул рукой с такой силой, что едва не отбросил юношу в стену, но тот, уперев ноги в пол, всё же удержал равновесие и вновь вцепился в чужую руку. — Щенок. Уйди с дороги! — Уходите!!! — разнеслось рядом и от Серёжи и от дамы за дверью. Мужчина стал пунцово красным от гнева, задрожал и неожиданно отошёл от двери, отшатнувшись от неё почти на метр. Серёжа смотрел за его действиями внимательно и только он раскрыл рот, чтобы выкрикнуть что-то в сторону и позвать хоть кого-то на помощь, однако... Два резких удара шпицрутеном рассекли воздух. Серёжа упал на колени уперев руки в пол и раскрыв глаза максимально сильно, до боли, стал смотреть вниз. На светлый и чистый пол, капля за каплей, стали падать грязные подтёки крови. Щеку прижало так, будто он приложился ею к костру... в ушах стоял дичайший гул, заглушающий голоса и теряющий его в пространстве. кто-то, время спустя, пытается поднять его, тянет за локти больно, словно выворачивая их, кто-то ахает от ужаса, смотря на него. Осознание накатывает волнами и с каждым разом бьёт так, что он выпадает из реальности. Его лицо, самым нелепым образом, испорчено. Щека разрезана крестом от самого уха до губ. Каких-то два удара... И ужасно огромный и отвратительный шрам «красуется» на его лице, пугая остальных. Серёжа смаргивает слезы, попадающие на ноющую ужасно открытую рану, вызывающие дискомфорт. Он вновь не думает ни о чём... Хотя, нет, он думает о том, что князь перестанет его любить. Увидит его таким и ужаснётся, а когда узнаёт из-за чего он получил такие увечья скривиться противно. Право перестанет!.. Зачем ему такой изуродованный крепостной, на которого даже невозможно посмотреть!? Его такого не то что полюбить, не то, что в театр — прямая дорога в цирк уродов выступать, чтобы никого таким лицом не пугать... И все, даже когда этот шрам затянется, будут смотреть на него и вздыхать, уныло жалея и сожалея ни о чем. И все будут смотреть. И все будут знать. И Олег увидит. Он больше всего боится того, что Олег увидит его таким. Хотел больше воли, хотел театр и воздух, а в итоге утратил обе свои свободы и чувствует лишь запах крови...