Сборник историй по соукоку

Lana Del Rey - Summertime Sadness

      Я помню наш выпускной класс в старшей школе. Мы до этого все не ладили, хоть мне и хотелось быть больше, чем просто другом для тебя. Ещё тогда. Но вот в последний год ты и сам будто понял, что нужно восполнить все пробелы в общении, ведь меньше 12 месяцев, и мы пойдем во взрослую жизнь. Мы начали дружить. И это было для меня пыткой. Твое внимание убивало меня сильнее, чем все твои угрозы немедленной моей кончины. Ведь тогда ты ко мне совсем не подходил, а тут я мог видеть тебя вблизи постоянно. Я видел твои едва заметные веснушки, прекрасные глаза (мне кажется, что теперь песня ocean eyes будет у меня ассоциироваться лишь с тобой), я мог касаться твоих волос. Каждый раз, касаясь их, пропуская меж пальцев медный блеск твоих кудрей, я чувствовал себя преступником. Мне тогда казалось, что я не имею на это права. Помнишь, как Куникида-сан часто говорил, что тебе стоит подстричь волосы? Без стеснения, тогда бы ему пришлось сразиться со мной, ведь твои желания были для меня выше собственных. Ты приходил ко мне делать уроки, не смущался даже заглядывать в холодильник. Кто-то бы явно сказал, что это открытая наглость, но меня она так тянула. Ты был открытым, ты был независим, ты был свободнее всех других в нашей школе. Ты никогда не стеснялся говорить, что думаешь. Наверное, поэтому у меня всегда было много конкуренток. До нашей дружбы я пытался их игнорировать, сжимая собственное сердце в болезненные тиски, а потом уже не мог. Сгорал от ревности в тишине, устраивал козни. Но ты не видел их или же делал вид, что не видел. Признание тебе было для меня более глубоким страхом, чем смерть. Нет, даже не так. Смерти я не боялся, боялся лишь твоего ненавистного взгляда в свою сторону, взгляда уже осмысленного презрения, боялся твоих гневных слов. Я не мог знать тогда твоего отношения к сексуальному меньшинству. Но как же я был рад, когда узнал, что твой брат - открытый гей, что ты хорошо общаешься с его парнем и с ним, а значит, принадлежность к меньшинству тебя никак не заботит. Я сам готовил шоколад, выбирал долго топпинги для конфет, чтобы потом, на День Святого Валентина, признаться тебе. Растапливал масло, взвешивал сахар, мешал сладкую массу - все делал, думая о тебе. Я помню, как 14 февраля ты стоял напротив меня, слушая мои откровенности, всё то, что я скрывал от тебя, с румянцем на щеках. Ах, он был таким красивым. Ты был искренним, ты позволил увидеть мне его. Жаль, что подобные моменты не позволительно фотографировать сразу на телефон, а так хотелось… Когда же ты принял мое признание, ответил на него взаимностью, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Будто в один момент вся моя жизнь разделилась на "до" и "после", будто до этого момента я вовсе и не жил, а лишь существовал. Я помню, как на крыше школы мы ели вместе мои же конфеты. Признаться, все же я немного накосячил, сделав карамель слишком жидкой, но ты, как мне казалось, был и не против. А потом мы целовались. Разве не самое замечательное окончание праздника? У нас губы были сладкие из-за шоколада. Приставучая, липнущая к зубам карамель с твоих мягких губ и языка казалась шедевром кондитерского дела. Я был так счастлив. У меня были перепачканы руки, и я просто не смел прикасаться ими к твоей одежде. Но ты сам схватил мои руки и положил их себе на талию. Будучи даже ведомым, ты все равно контролировал весь процесс. Я не был против. Любовь к тебе была сильной, бесконечно опьяняющей. Все романы о первой любви из книжных киосков казались мне фальшивкой, настолько я был уверен в своей любви к тебе. Ты же сам не понимал, какая власть была у тебя. А помнишь наши свидания? Я не был в отношениях, не обладал фантазией на необычные места: обычные кофейни, берег моря, каток, парк аттракционов; ты выглядел все равно таким счастливым, будто я свозил тебя в самый укромный уголок нашей планеты, где так хорошо, красиво и о котором никто, кроме нас, не знал. Ты также попадал в драки, получал по лицу, но я всегда был рядом с тобой. Я всегда вытаскивал тебя, хамил обидчикам, устанавливал компромиссы, а после обрабатывал и целовал твои раны. Ты ворчал, что сам бы справился, но все равно улыбался, подставлялся под поцелуи и крепко обнимал. Наши семьи знали о наших отношениях, они позволяли нам встречаться. В наших реалиях, где все стремятся быть толерантными, но всё равно такими не являются, это было просто удачей. Никто не мог закрыть тебя от меня, мне бы не пришлось, как в подростковых книгах, лезть к тебе в комнату через окно с букетом красных цветов (обязательное условие!), не пришлось бы похищать тебя, чтобы потом мы вместе уехали куда-нибудь в закат на наших велосипедах, чтобы раз и навсегда вместе. Мы почти все праздники проводили вместе, казалось, что у нас уже была своя семья, настолько привыкли друг к другу, настолько сами родители стали шутить про нашу свадьбу. А я ведь мечтал, продумывал каждую деталь. Я представлял церемонию бракосочетания, когда мы бы стояли друг напротив друга, клялись в любви, передавали и надевали друг другу кольца. Я мечтал, чтобы этот момент происходил под Лану Дел Рей. Я мечтал, чтобы ты выходил вместе со своим отцом под "Young and Beautiful". Я бы стоял вместе со своим другом, Одой (ты же помнишь его?), он бы мне наверняка утирал слёзы. Я был слишком счастлив вместе с тобой. Помнишь наш выпускной? Нет, не саму церемонию вручения аттестатов (хотя и это важная часть), а то, что было позже, уже вечером. Богатенький наш одноклассник же, Фицджеральд, устраивал вечеринку по поводу окончания школы. У него был просто огромный дом, будто прямиком из начала 20 века, джазовой эпохи в США, и я мечтал, чтобы наша последняя пора юности ассоциировалась именно с этим местом. Только нужно было искать костюмы. Я быстро выбрал обычный костюм черного цвета с белой хризантемой в качестве заколки. Ты тогда шутил, что я выгляжу уж слишком порядочно да и вообще будто не лентяй школьный, а аристократ. Говорил, смеясь, что хулигану вроде тебя нельзя подобрать нормальный костюм, а я, также шутя, предложил тебе надеть платье. И ведь ты обещался мне сломать руку за такое предложение, однако задумался же. А потом нам пришлось идти просить платье у твоей сестры. Я до сих пор помню её ухмылку, когда она разбирала свой шкаф на наших глазах, ища какое-нибудь свое старое платье. Нашла и каблуки, под цвет платья. А платье было красивое, не поспоришь. Красное, как сейчас помню. Прямого кроя, чтобы ничто некрасиво не выпирало в районе грудной клетки, без рукавов, с поясом, расшитым красными розами, с вырезом на спине и на ноге. Хоть сестра и нашла самое маленькое платье, тебе оно было все равно слегка великовато, но не так, чтобы критично. Ты учился ходить на каблуках в течение 30 минут, а потом твоя сестра делала тебе макияж. Совсем лёгкий: черные стрелки, чтобы подчеркнуть взгляд, лёгкий румянец да губы красным блеском. Она играла бровями нам вслед, но я был полностью поражен лишь твоим видом. Ты не был похож на девушку, даже с завитыми рыжими волосами, которые струились, очерчивая твое лицо, почти до плеч, ты был все тем же моим Чуей, но который выглядел теперь по-другому. Платье красиво подчеркивало твое стройное тело, красивую талию, однако все равно выглядывала нога, подкаченная, с заметными мышцами на голени. Сразу было понятно, что со мной идёт парень не смирный, боевой, но и пусть. Фицджеральд и одноклассники долго смеялись, по-доброму, над нашей задумкой. Кто-то тоже из парней порывался ехать домой или в магазин, чтобы найти что-нибудь подобное. Все-таки, несмотря на мелкие конфликты, класс у нас оставался дружным. Был огромный зал, с вычищенным до блеска мраморным полом, стол с кучей закусок и выпивки, колонки, откуда уже играла музыка. Все быстро влились в ритм, все танцевали. Нас же с тобой привлек огромный сад, который можно было увидеть из огромных окон. Мы сразу пошли туда. Там была дорожка, и тебе не пришлось пыхтеть, чтобы в каблуках передвигаться по саду аккуратно. Там были зелёные высокие кусты, отбрасывающие и без того в темную ночь (если бы не огни из дома Фицджеральда) огромные тени. Были фонтанчики с питьевой водой, скамейки, но ты же вывел меня в самое живописное место - место, где стояли огромное вишневое дерево и рядом большая белая беседка, опутанная гирляндой, излучающей золотой цвет, где также был мраморный пол. Мы быстро зашли туда. Ты включил какой-то незатейливый вальс, который первым появился в поисковике, бросил сумку. Напомню, ты угрожал, что сломаешь мне руку за задумку с платьем, однако сам ко мне льнул, желая танцевать. Из дома поблизости гремели биты попсы, но у нас была совершенно другая атмосфера. Теперь передо мной будто точно не Чуя был. Это был очень пластичный парень, что, подобно молодой кокетке, своими прогибами, поворотами соблазнял, звал к себе. Ты игриво выставлял ножку вперёд, кружился вокруг своей оси, прогибался в спине, прикрыв глаза, пальчиком манил к себе. Поддавшись порыву, мы вместе кружились, двигались, шустро переступая ногами, пытаясь не наступать на ноги, я крепко держал твою талию, боясь, что твой настрой пропадёт и ты уйдешь от меня. Ты прижимался ко мне, утыкался носом мне в грудь, держал руки на моих плечах. Я поддавался каждому твоему томному взгляду, нежной улыбке, взмаху ресниц. Я осыпал тебя комплиментами. Ты не был фанатом подобных нежностей, но в ту ночь ты сам говорил мне много комплиментов, хвалил, даже восхвалял. Я чувствовал, что сильнее любить тебя просто невозможно, я чувствовал и твою любовь в ответ. Будто не в себе, я целовал твои плечи, твою тонкую шею, каждую веснушку на лице. Когда же, остановившись также под музыку, мы слились с тобой в горячем поцелуе, я был готов отдать свою душу, чтобы эта ночь не заканчивалась никогда. В твоих лазурных глазах отражались звёзды, а в моих - ты. Жаль, что никого не оказалось тогда в кустах. Я даже был бы не прочь, если бы кто-то втайне заснял нас, чтобы потом получить у этого человека запись. Я поднял тебя на руки и ещё время просто кружил тебя, слыша твой смех в самое ухо и чувствуя лёгкие постукивания по плечу. Я был готов расплакаться от счастья, но не хотел выглядеть жалким пред тобой. Впрочем, немного выпив, ты все же исполнил мое желание сразу за нас двоих. Когда ты пьян, даже если совсем немного, ты становишься таким нежным, ласковым и сентиментальным, словно лань. Уносил я тебя на руках уже сонного, когда ты языком не мог даже ворочать, но зато преданно прижимался ко мне. Все с нами прощались, будто навсегда. Что-то печальное было в этом моменте. Было лето. Лето, засевшее в моем сердце. Сейчас, вспоминая его, я чувствую приятную ностальгию. Надеюсь, ты ощущаешь то же самое. Когда пришли новости, что мы поступили, куда хотели, я помню, мы целый день пробыли в караоке и много пили. Тогда казалось, что мы с тобой молодые надолго и перед нами открыты все двери. Но мы уже понимали, что придет момент прощания. Ты должен был отправиться в Окаяму, а я - в Кавасаки. Желание увидеть новые места кружило голову, наверное, поэтому мы не думали об одном городе, не думали о родной Йокогаме. Расстояние, как ты понимаешь, просто огромное. Мы прощались с нашими семьями и друг с другом на вокзале. Мы должны были сесть в разные поезда, с этого момента начиналась наша раздельная жизнь, вдали друг от друга. Но мы не строили из этого драму, подобную мелодрамам, которые смотрела твоя сестра, а потому и рыдавшая на вокзале, несмотря на свой гордый нрав. Существует множество средств связи: соцсети, телефонные и видео-звонки, голосовые сообщения. Мы не могли просто потерять друг друга. Но да, признаться, что тогда мое сердце болело, в тот момент было стыдно. То, что ты будешь вдалеке от меня, что я уже не буду видеть, как ты сидишь на парах, что мы уже не будем идти вместе, украдкой поддерживая друг друга под руки, убивало меня. Я не хотел портить твое настроение ещё больше, поэтому молчал, целуя тебя, стараясь показать свою любовь напоследок. Первые месяцы мы часто говорили по skype, я мог видеть твою комнату в общежитии, мог видеть изменения в твоей внешности с момента нашего расставания. Ты ни капли не изменился, только начинал заметно худеть, и я волновался, хорошо ли ты питаешься, хотел высылать даже деньги. Ты же говорил, что я сильно менялся, однако в зеркале я не замечал никаких изменений. Но тебе я доверял, поэтому питался лучше, чтобы радовать тебя. Хотя я был не против соврать, что совсем не ем да ещё и пью, чтобы ты в тот же момент сел в поезд до Кавасаки, чтобы отчитать меня, привезти мне еды и побыть со мной, пока я не поправлюсь. Мы вместе кроили наши планы на рождественские каникулы, когда мы бы оба были у себя дома, вновь в кругу семей, вновь вместе. Ты хотел показать свои успехи в спорте, грозился меня "расшибить" в волейболе, а я, шутя, говорил, что буду практиковаться в изучении анатомии на тебе. Ты тогда засмеялся, лукаво посмотрел на меня и начал говорить намеками, хотя в эту фразу я не вносил никаких скрытых знаков - я просто мечтал быть как можно ближе к тебе вновь. Но случился снежный ураган, погода была против наших планов, и мы не смогли вырваться из университетских городков в Йокогаму. Ты говорил мне не унывать, мы ещё некоторое время общались. А после общение резко прекратилось. Ты перестал отвечать на мои сообщения, и вначале я думал, что просто пришла пора зачётов, и ты усиленно готовишься, чтобы сдать всё на высший балл, но прошло ещё несколько месяцев, а твой статус в соцсетях не менялся, твой телефон не отвечал, и я не находил себе места. Мне нужно было учить цикл Кребса, но я думал лишь о том, что могло случиться с тобой. Я не вытерпел, позвонил твоему отцу, и он признался, что ты слег в больницу после попытки суицида. Мое сердце сжималось. Да, студенческие будни суровы по-своему, признаться честно, я тоже пару раз резал себе руки, находясь в студенческом туалете, пытался пить таблетки, мучаясь с бессонницей, с неожиданно взявшимся из ниоткуда стрессом. Учеба в меде была тяжёлой. Но что стало твоей причиной? Что стало предметом твоих тяжёлых мыслей, что внезапно подкосили твою волю? О чем ты думал? Хотел сорваться, сразу броситься к тебе, отговорил лишь твой отец. Я ждал, преданно ждал, когда появится возможность разговора с тобой. Но ты выписался из больницы (и это я узнал от твоего отца) и отгородился от всех. Мне было страшно думать о том, что могло сломать тебя. Я, опять же, ждал, старался вернуться к учебе; вернулся, учился. Я не заметил, как прошли эти тяжёлые студенческие годы. Ты по-прежнему молчал, твои соцсети вовсе перестали обновляться, а я проходил практику, потом стажировку в больнице Кавасаки, но потом решил вернуться в Йокогаму. Я был рад увидеться с твоими родителями, твоей сестрой, но я по-прежнему не мог видеть тебя. Ты остался в Окаяме. Я же устроился в больницу, где работает мой отец. Теперь мне уже 25 лет. Тебе тоже. Я люблю прогуливаться по местам, где когда-то гуляли мы с тобой. Я даже до дома Фицджеральда дошел. Как оказалось, тот большой сад до сих пор такой же зелёный, его не забросили, и он по-прежнему благоухает разными запахами. Я жду хоть метки "прочитано" в сообщении, но, возможно, у тебя уже своя семья, другая жизнь, с которой ты не хочешь делиться и куда не хочешь пускать посторонних. Знаешь, я хочу вновь вернуть все старое, что было между нами, если вообще есть такая возможность. Я бы мог не писать этого длинного сообщения, но я хочу, чтобы ты понял и принял то, что мои чувства никак не изменились, я никак не отвергаю своего прошлого, а вспоминаю с надеждой на подобное будущее… Через три дня 1 июля. Помнишь, несколько лет назад, именно в этот день, точнее в ночь на этот день, было продолжение нашего выпускного? Я восстановил связи с Фрэнсисом, он мне позволил быть завтра в его шикарном саду. Я бы хотел, чтобы ты тоже пришел туда. И пусть это будет ответом на мои сладкие желания. Я буду там с девяти вечера и пробуду до самого утра. Надеюсь, что у нас есть шанс вернуть все то, что было потеряно молчанием.

Навеки твой Дазай

* * *

      Дазай смотрит на контакт Чуи. Последний раз он был в сети четыре месяца назад. Но и тогда сообщения оставались без ответа. Может, у него вообще уже существует другая страница, с другим номером телефона. Надежда сильная, но реальный шанс на осуществление совсем призрачный. Однако Дазай нажимает на кнопку, сообщение отправляется. Дазай кидает телефон на кровать, а сам идёт на работу. Ему придется хорошенько поработать, чтобы 1 июля он смог спокойно отдохнуть, и никто его не доставал лишней работой.

* * *

- Извини, Фрэнсис, что так потревожил. - Дазай проходит в ярко освещённую комнату, где расположился отныне хозяин этого дома. Он ни капли не изменился с их последней встречи, разве что обзавелся мелкими морщинами в уголках глаз и вырос. Его блондинистая шевелюра все также была превосходно уложена, обрызгана лаками, и сам он по-прежнему выглядел, как аристократ все того же 20 века. Фрэнсис улыбается Дазаю и хлопает по плечу, предлагая закурить кубинскую сигару. Дазай тактично отказывается. - Ну что ты, дружище. Я наоборот рад в этом участвовать. Сердце медом обливается, когда думаю о том, что могу принять участие в воссоединении двух сердец. Сейчас ещё полвосьмого, могу попросить приготовить нам что-нибудь вкусное. Ещё надо не забыть про алкоголь. Дазай в каком-то сладком ожидании всматривается в стекло, за которым уже тихо начинает исчезать солнце, окрашивая небо в жёлто-розовые тона. Отражается лишь огромная люстра с множеством подвесок и его взгляд, такой печальный, несмотря на лёгкую улыбку на лице.

***

Ровно в девять часов Осаму усаживается в саду на белую скамью, с фигурно оформленной спинкой. Рядом работал фонтан, и брызги воды светились в последних лучах уходящего солнца. Подумать только, написал человеку, с которым не виделся несколько лет, который, возможно, и не придет вовсе, а он тут вырядился, не без помощи Фицджеральда же. Тот слишком проникся чужой идеей, что отдал бывшему однокласснику свои дорогие запонки и темно-фиолетовый галстук, который якобы "приносит удачу его носителю". Помимо этого, на нем была белая рубашка, слегка свободная и не сковывающая движений, темно-фиолетовый (как раз под цвет галстука) костюм из пиджака и брюк, черные ботинки. Он даже уложил лаком голову, чтобы его кудри, обычно попадающие в глаза, не мешали и сильно не двигались на ветру. Дазай откидывается аккуратно на скамью, смотрит на часы.

21:05

В голову подкрадываются неприятные мысли. Фицджеральд с сочувствием смотрит на печальный темный силуэт своего знакомого с балкона второго этажа. Он по сгорбленной осанке сам чувствует, как его начинает сковывать горе, пока одна из его служанок не сообщает о приходе гостя.

* * *

21:10

Дазай уже почти не дышит, смотря на фонтан перед собой. С каждой пройденной секундой он чувствует, как его надежда ускользает, как песок сквозь пальцы. Он обещал ждать всю ночь, но уже чувствует, что скоро сломается. Не надо было так самоуверенно писать в письме об ожидании. Внезапно он слышит шорох травы, хруст гравия на дорожках - кто-то идёт сюда, тихо крадучись. Шаги еще вдалеке, и Дазай не может видеть идущего к нему человека. Наверняка Фицджеральд решил, что ему нужна поддержка. Он поднимается с своего места, идя навстречу источнику шорохов. Не поднимает головы. Но когда ему приходится поднять голову, он замирает. Перед ним фигура совершенно не Фицджеральда. Словно удар под дых, Дазай, раскрыв широко глаза, смотрит на идущего к нему человека. Нет, это точно, Чуя. Сердце охватывает восторг. Он останавливается напротив него и просто смотрит. Оба молчат, словно не знают, что делать дальше, изучают другу друга. Чуя не сильно, но изменился. Он, в отличие от Дазая, вытянувшегося на двадцать сантиметров, совсем не вырос, и теперь кажется с высоты Дазая таким миниатюрным. Его волосы стали чуть короче, однако один хвостик по-прежнему продолжает свое существование. Черты его лица нисколько не изменились, лишь стали чуть острее, как у взрослого мужчины. Глаза, его голубые глаза, которые так сильно любит Дазай, стали чуть темнее, наверняка, душевная боль окрасила их в другой свет, но они по-прежнему такие же выразительные, такие же красивые, словно лазурь морского берега. На его голове синяя шляпа, которую он тут же снимает и будто бы совсем незаметно бросает на землю, чтобы не мешалась тут. Он в синем костюме, почти таком же, как у Дазая. Только галстук у него красный. Оба медленно тянутся навстречу друг другу. Наконец, не в силах больше сохранять дистанцию, Чуя резко сокращает расстояние, прижимаясь к Дазаю и обнимая его. Дазай с благоговением отмечает, что теперь, даже слегка нагнувшись, он может положить свой подбородок на макушку Чуи и поцеловать его. - Чуя, - начинает он, как его перебивают. - Молчи. Я так соскучился, ты бы знал. - Понимаю. - Я прочитал твое сообщение. Мне стало так стыдно, я не хотел играть с твоими чувствами. Мне очень жаль, что я заставил тебя страдать. Со своими проблемами и тараканами в голове я совсем забыл про дорогого мне человека. -Раз уж ты пришел, значит, у нас есть шанс вернуть всё, что было? - Зачем шанс, если есть значительно большее. Осаму, шпала ты такая, нагнись! - шепотом заканчивает Чуя. Дазай беспрекословно выполняет просьбу, ожидая почувствовать на своих губах поцелуй, но вместо этого сталкивается с невиданной для Чуи нежностью. Чуя просто прижимается к его лбу своим, прикрыв глаза. Дазай понимает его без слов и сам тоже прикрывает глаза. Прижимаются щеками, трутся кончиками носов, играются нежностью. Вдыхают парфюм друг друга, желают почувствовать гладкость чужой кожи своим лицом. Такое слащавое действие, тереться друг о друга подобный образом, но Дазай видит в этом отражение всех своих чувств в другом человеке. Они стоят так десять минут, просто не в силах оторваться. Их освещает серебристым светом луна, когда они отстраняются друг от друга, чтобы потом просто прижаться губами, соединяя их в нежном поцелуе. Фицджеральд, наблюдавший всю эту картину, не может сдержать улыбки и принимает с подноса, который подносит ему прислуга, шот мартини. - Сегодня мартини кажется вкусным как никогда.