Личный слуга императора

Осень постепенно отступила, отдав свои права зимним холодам. Деревья скинули почти всю листву, и горы ещё недавно казавшиеся тяжёлыми и мягкими, будто одетыми в разноцветные шубы, теперь словно уменьшились в размерах, стали легкими и прозрачными. Чимин любил эту прозрачность. Ему нравилось любоваться каплями дождя на голых ветвях, нравилось наблюдать за дрожанием оставшихся одиноких жёлтых листочков на деревьях, нравилось дышать этим чистым, влажным, словно пронизанным недолгими солнечными лучами воздухом. Приближалось время, в которое два года назад он встретил господина Хосока на дороге, и эта встреча так кардинально изменила его судьбу. Как же страшно было Чимину тогда отправляться в незнакомую столицу, незнакомый дворец к незнакомцу, правящему страной и держащему эту страну и всех подданных в страхе. Тогда, сидя на спине Барам позади Тэ, он казался себе таким же маленьким жёлтым листочком оторванным от ветки ветром и летящим по воле этого ветра навстречу своей гибели. Чимин был уверен, что никогда не сможет привыкнуть к жизни где-то кроме своего дома и уж тем более во дворце. Он был уверен что никогда не сможет без дрожи в теле и голосе приблизиться к императору, к этому Черному Дракону, слава о жестокости которого с каждым днём лишь росла. Мог ли он представить тогда, что спустя всего два года, этот самый Черный Дракон станет самим смыслом его жизни, человеком которого он полюбит всем своим сердцем и без которого, казалось, даже само его существование станет невозможным. В последнее время Чимин все чаще стал об этом задумываться, словно предчувствуя что что-то должно случиться, но не понимая пока откуда ждать беды. Ему порой даже казалось, что вернулись времена, когда во дворце не только властвовала вдовствующая императрица, но и ещё жива была ицзи — главная наложница повелителя. Это было странно, но Чимин стал замечать нечто подозрительное… Ему казалось, что за ним постоянно кто-то наблюдает, однако как ни пытался, он так и не смог никого заметить… Лишь слышал шорохи в темных коридорах дворца и ловил на себе взгляды, сопровождая императора и не смея поднять глаза, чтобы оглядеться вокруг. А ещё, и это было самым странным, он несколько раз обнаруживал в своей еде следы ядовитых трав. Чимин знал эти травы, они не были ядом быстрого действия, но постоянное употребление их с едой могло бы рано или поздно привести его к смерти словно от болезни внутренностей, если бы не его удивительное чутье, позволяющее уловить даже самый слабый их запах. И странно было то, что яд находился именно в его еде, в то время как вся еда повелителя, тщательно проверяемая не только дегустатором, но и им самим, была абсолютно чистой. Значит кто-то намеренно пытался отравить именно слугу… Но зачем? Кому и когда он успел перейти дорогу и стать врагом настолько, что от него пожелали избавиться?.. Чимин очень хотел посоветоваться хоть с кем-то, но отец теперь постоянно находился при войске или на городской стене, укрепляя ее оборону, Тэ и вовсе был далеко… Господину Хосоку же он не хотел пока говорить об этом, боясь, что секретарь доложит обо всем повелителю, у которого и без этого хватало забот. Чимин по-прежнему сопровождал повелителя в его поездках и, как и раньше, наслаждался этим временем, проведенным почти наедине. Хоть погода с наступлением зимы сильно испортилась, и своей сыростью и ветрами после сухой и теплой осени совсем не располагала к длительным прогулкам, сейчас эти поездки были скорей необходимостью, нежели приятным развлечением. На границе с Маньчжурией, на отвоеванных у китайцев ранее территориях уже долгое время вновь было неспокойно. Со сменой власти внутри страны, китайский трон еще недавно принадлежавший императору из династии Цин, абсолютно не интересовавшемуся военными вопросами и потерявшему почти половину своих северных земель, отвоеванных когуресцами, теперь перешёл к новой династии Тан, чей представитель собрав всю военную мощь бросил всех воинов на северную границу, желая не только вернуть утраченное, но и захватить как можно больше территории Когурё. Главным центром вражды стала крепость Гуан Цин на границе, построенная когда-то китайцами, но уже много лет принадлежащая Когуре, как и отвоеванные вокруг нее земли. Гонцы все чаще возвращались с плохими вестями, сообщая что манчжурцы, прорвав оборону, разграбили ту или иную деревню все плотнее сжимая кольцо вокруг крепости. Повелитель отправил к границе на подмогу находящимся там воинам уже не один отряд с приказом не уступить китайцам ни одного ли маньчжурской земли. Но в донесениях, взятых со слов китайских пленных и перебежчиков все чаще стала появляться информация, что несмотря на приближение зимы, время воевать в которое ранее не решался ни один правитель, со стороны врага готовится серьезное наступление, для которого к границе собирается большое количество как пеших, так и конных воинов. И вот в один из ненастных дней гонец рискуя поплатиться своей жизнью за плохую весть примчался с донесением, что измученные холодами и ранениями воины не смогли удержать оборону крепости и прорвав ее и убив всех кто еще пытался сражаться китайцы одержали таки победу. Остальные приграничные сотни вынуждены были отойти и продолжать битву уже на своей территории, на которую все дальше наступали китайцы, почувствовав вкус победы. Видя неизбежность очередной войны, император вынужден был отправить в Манчжурию большое войско во главе с начальником стражи Ким Намджуном, не ослабляя при этом защиту южных границ. Разумеется, это сказалось на внутренней политике страны. Сторонники главного министра вновь активировались, разжигая межклановые распри и подрывая целостность власти императора. Юнги вновь объявил о наборе в отряды воинов юношей чей возраст едва достиг пятнадцати и даже четырнадцати вёсен от рождения. Командовать обучением новобранцев был назначен Ким Сокджин. Пак Джихуна же, ранее обучающего молодое пополнение, повелитель перевел во дворец, доверив ему командование своей личной охраной в отсутствие начальника стражи. Нужно заметить, что отец Чимина — воин до мозга костей уже и не вспоминал о годах проведенных за лечением людей в тихой деревне. Он словно даже помолодел и забыл о своих увечьях, вновь размахивая мечом и скача на коне, как когда-то. Сейчас же отец Чимина убедил повелителя в необходимости укрепления оборонительной стены столицы, прося позволения сделать ее выше и полностью закрытой, лишь в нескольких местах оставив в ней въездные ворота и укрепив их смотровыми башнями, что позволит защититься не только от внешних врагов, но и от конфликтов внутри собственной страны. Понимая всю шаткасть подданых и неустойчивость своей власти до рождения наследника, император дал на это свое согласие, назначив Джихуна главным наблюдателем за строительством стены. Видя его преданность и готовность к службе, Юнги, приближающий к себе людей не по значимости рождения или статусу, а по человеческим качествам решил что ещё один верный человек в его окружении лишним быть не может. Чимин был рад и горд за отца и благодарен повелителю, понимая, что не последним фактом его возвышения стала их близость с императором, чего тот разумеется никогда бы не признал. В связи с этими событиями и пополнением войска юными новобранцами, повелитель вынужден был теперь даже в ненастную погоду выезжать с проверкой на полигоны дабы самому видеть и знать как проходит обучение и какие есть результаты. Сегодня погода выдалась пожалуй самой скверной за последнее время. Тучи нависшие серым покрывалом над горами клубились опускаясь все ниже, каждый миг грозя обрушиться на землю ледяными струями. Пока с неба сыпалась только мерзкая мелкая морось, но и она успела промочить одежду Чимина, ждущего императора на краю большого тренировочного поля, почти до тела. Холодный пронизывающий ветер продувал насквозь, и бедный слуга вынужден был прижаться к тёплому хоть и сырому боку своей лошадки, перебирая ее короткую шерсть озябшими пальцами, чтобы хоть немного согреться. Орынчок, словно чувствуя его состояние и стараясь заслонить от ветра, встал с другой стороны, почти вплотную, что давало юноше хоть небольшую защиту. Как только император, закончив со всеми делами, вышел из небольшого военного шатра охраняемого стражниками и махнул слуге рукой с приказом подвести лошадей, небо наконец не выдержало и первые крупные капли дождя упали на землю с каждой минутой набирая силу. Юнги посмотрел на тучи, решая, остаться в шатре или отправиться в путь под проливным дождем. Просвета в тучах видно не было что говорило о том, что дождь будет затяжным. Взглянув на мокрого озябшего воробья и поняв, что в шатре, несмотря на небольшой переносной очаг, его одежду просушить не удастся, да и переодеться будет не во что, император принял решение скакать в столицу с максимально возможной скоростью, не останавливаясь для отдыха. — Ты сможешь выдержать весь путь, Воробей? — спросил Юнги тихо, уже вскочив в седло и дождавшись, когда Чимин сделает то же самое. — Да, Ваше Императорское Величество, пожалуйста не беспокойтесь обо мне… — ответил слуга, попытавшись улыбнуться онемевшими от холода губами. Подошедший проводить императора и получить последние приказы Сокджин, заметив плачевное состояние личного слуги повелителя, быстро приказал одному из воинов принести из шатра походное одеяло из тонкой шерсти, и как только тот выполнил приказ, протянул его уже севшему в седло юноше со словами: — Вот, прошу Вас, укройтесь. Тепла оно не даст, но хоть немного защитит от ветра и дождя. Чимин с благодарностью принял одеяло, завернувшись в него почти полностью и зажав концы вместе с поводьями в ладонях. Император же, бросив одобрительный взгляд на бывшего командира отряда хваран, чуть задержался, накинув капюшон своего подбитого мехом куницы плаща на голову и дав немного времени Чимину, резко взмахнул рукой, ударив пятками в бока Орынчока и ослабив поводья, сразу переводя его в галоп. Чимин и охрана последовали за ним. Добравшись до столицы за максимально короткое время, не снижая скорость и ни разу не обернувшись, император, спрыгнув с коня и не обращая ни на кого внимания, сразу направился во дворец, лишь махнув рукой слуге следовать за ним, намереваясь поскорей попасть в свои покои, но был задержан сначала одним из чиновников, а после Хосоком, поспешившим сообщить господину последние важные новости. Чимин тем временем, ни на секунду не забывая о своих обязанностях, несмотря на собственное окоченевшие от холода и онемевшие от непривычной быстрой скачки тело, поспешил позаботиться о повелителе. Он первым делом снял плащ с господина и убедился, что ханбок его хоть и отсырел, насквозь промокнуть не успел. Но все же слуга, не теряя времени, поспешил распорядиться, чтобы для императора приготовили купальню. И только когда господин, опустившись в горячую воду, полностью расслабился и закрыл глаза, откинув голову на бортик лохани, Чимин наконец вспомнил о себе и снял промокшую насквозь верхнюю одежду, оставшись в рубахе и нательных штанах паджи. — Сними все! — приказал император, не открывая глаз, словно мог видеть даже за закрытыми веками. Чимин послушно снял с себя оставшуюся одежду. В тот же миг Юнги подхватил его подмышки и одним быстрым движением затащил в воду, укладывая на себя и обнимая. Чимин знал, что это может произойти и даже был уверен, что так будет, потому что повелитель проделывал подобное уже не один раз. Но когда он в мгновение ока оказался в горячей воде, у него, как и в первый раз, перехватило дыхание и закружилась голова. Опомнившись, он обнаружил себя уже лежащим у повелителя на груди и обвитым крепкими руками, поглаживающими его по спине. — Грейся! — тихо произнёс император единственное слово. Чимин прижался щекой к плечу господина и блаженно прикрыл глаза, чувствуя, как постепенно оттаивает и расслабляется онемевшее от холода тело. В такие моменты он считал себя самым счастливым человеком на земле. Лежать вот так вплотную к повелителю в теплой воде, чувствовать его дыхание, слегка колышущее растрепавшиеся, чуть подсохшие волосы на макушке и прикасаться кончиками пальцев к его благословенному телу под водой — это ли не счастье… Можно ли желать в этой жизни чего-то еще? Однако, по мере того как вода в лохани остывала, температура двух лежащих в воде мужчин постепенно повышалась. Движения рук императора, поглаживающие уже не спину, а две многострадальные, отбитые о седло лошади мягкие половинки, из успокаивающих становились все более настойчивыми. Дыхание обоих участилось. К поглаживаниям добавились поцелуи, пока мягкие и легкие, едва ощутимые. Лоб, виски, щеки, уши, глаза… Повелитель целовал каждую точку, куда мог дотянуться… Раньше Чимин ни за что бы не осмелился поднять голову, подставляясь под ласки господина, но сейчас это было уже невозможно… Хотелось больше, больше, больше… Он вытянул шею и повернул голову так, чтобы император мог поцеловать его щеки, скулы, нос и наконец… Когда их губы встретились и жаркое дыхание слилось воедино, весь мир вокруг словно замер и перестал существовать. Чимин вцепился в плечи повелителя, чувствуя под ладонями горячую влажность кожи. Он смаковал язык возлюбленного, блуждающий у него во рту, подчиняясь его натиску и сдаваясь каждой клеточкой своего тела… Когда воздуха в лёгких совсем не осталось, они вынуждены были разомкнуть губы, но и тогда не смогли оторваться друг от друга. Чимин откинул голову назад наслаждаясь, пока Юнги продолжал целовать и вылизывать его шею, ключицы и плечи обнимая и прижимая к себе все крепче… В следующий миг, чуть сместившись в воде, Чимин почувствовал корень жизни императора, твёрдый как камень, который упёрся ему в живот ясно давая понять, что будет дальше. Юноша и сам был возбужден, но лишь сейчас, словно протрезвев немного, он осознал, что уже какое-то время не посещал ложе повелителя и сегодня, не надеясь на это, даже не думал готовить себя для него… Он незаметно приоткрыл глаза, все ещё наслаждаясь ласками господина, и быстро окинул взглядом наполненную паром купальню, с досадой отмечая, что среди отваров трав и мыльного корня нет даже крошечный плошки с маслом… Представив боль от неизбежного вторжения, Чимин с досадой закусил губу, застонав про себя, но разумеется не издал ни звука вслух, лишь надеясь, что теперь это будет не так ужасно, как в первый раз. Однако в следующий миг в тишине купальни раздался голос императора: — Все ещё считаешь меня чудовищем? — Что?.. Нет… Я… Чимин не мог понять чем выдал себя и свои мысли. — Когда нервничаешь или боишься, ты всегда задерживаешь дыхание, поэтому тебя легко читать, воробей… — вновь ответил на его мысли повелитель. — Простите меня, господин мой… — Неужели ты думаешь, что я пожелаю взять тебя сейчас в таком состоянии, будь даже вся купальня заставлена бочонками с маслом?! По твоему я воспользуюсь твоим тайным входом после той быстрой скачки, которую ты выдержал достойно без задержек и жалоб, к моему удовлетворению и гордости, но наверняка отбил весь свой зад?! — произнёс император тихо, чуть сильнее сжав ладонями мягкие половинки юноши, что вызвало такую боль, от которой Чимин непроизвольно вздрогнул. — Простите меня… — повторил он, чувствуя, как ладони господина вновь расслабились, продолжая мягко массировать нежную плоть. — Придвинься ближе… — уже мягче произнёс Юнги. — Хочу почувствовать тебя… Чимину не надо было повторять дважды или объяснять, что это значит. Он и сам жаждал прикоснуться к повелителю, поэтому еще немного сместился в воде, обхватив коленями торс господина и крепко прижался своим пахом к его. Два корня жизни, прикоснувшись друг к другу самыми чувствительным частями, послали дрожь по телам любовников, вновь соединивших свои губы в поцелуе. Рука Чимина протиснулась меж их животами и, обхватив естество господина и прижав его ещё сильнее к своему, начала двигаться в древнем как сам мир танце. Чимин безошибочно улавливал настроение повелителя, по его дыханию, по трепещущим ресницам прикрывшим глаза, по вздымающейся груди и дергающемуся кадыку, от которого он словно зачарованный не мог отвести взгляд и, не сдержавшись, все же припал к нему губами, лаская языком. Дыхание Юнги стало прерывистым и вырывалось из приоткрытого рта с тихим стонами, бедра же уже сами толкались навстречу движениям пальцев слуги. Чимин мягко отстранился от господина, давая свободу своим рукам и забыв о собственном возбуждении, чтобы доставить как можно больше удовольствия повелителю. Юнги не возражал, полностью отдавшись наслаждению, которое дарили нежные любящие ладони. Вскоре голова Юнги откинулась назад и открыв рот и издав финальный почти беззвучный стон, он излился в прозрачную воду жемчужной струей, вновь притянув к себе юношу для поцелуя. Чимин был счастлив, что смог ублажить повелителя и доставить ему удовольствие не страдая от жестокой боли сам. Собственное возбуждение так и оставшееся неудовлетворенным было не так важно и являлось лишь небольшим неудобством, которое мешало заботе о господине. Однако немного отдышавшись император вновь заставил юношу вздрогнуть от неожиданности, приказав вдруг подняться из воды в полный рост. Чимин и так едва смирился с тем, что лежа вот так на господине невольно возвышается над императором, что являлось недопустимым и в иных случаях могло караться немедленной смертью. А сейчас повелитель сам приказывает ему возвыситься над собой в полный рост? Как такое возможно? — Чимин, ты слышал меня? — тихо но твердо поинтересовался Юнги. Слуге ничего не оставалось, как послушаться. Он отодвинулся насколько мог и поднявшись на ноги вцепился руками в края лохани чтобы не поскользнуться на гладком дне и не упасть на повелителя. Но Юнги обхватив его руками за бедра придвинул к себе настолько, что его лицо оказалось буквально в одном чи (футе) от паха юноши. Внимательно посмотрев на некую упругую часть тела, выступающую из негустых темных завитков, император, не раздумывая долго, вдруг обхватил ее губами и втянул в рот. Чимин задохнулся от неожиданности. Что… Что такое творит сейчас господин и как после такого остаться живым и осмелиться встретиться с ним взглядом, если от невероятных ощущений кажется что сейчас бедный слуга просто упадет замертво. А император и не думал останавливаться, кажется не имея ничего против и дальше изучать незнакомое лакомство, посасывая и исследуя его языком. Увы, сил и выдержки юноши надолго не хватило и с несдержанным вскриком, излившись прямо в рот Юнги, он рухнул как подкошенный на мгновенно переставших слушаться ногах прямо в воду удерживаемый крепкими руками повелителя. Придя в себя спустя кажется бесконечное количество времени и осознав что только что произошло, Чимин с ужасом поднял голову и обреченно взглянул на императора. Однако вместо гнева и отвращения он увидел на нем удовлетворение и каким бы невероятным это ни казалось — наслаждение! Юнги словно смаковал то, что до сих пор держал во рту, в итоге спокойно проглотив… — Давно хотел попробовать, какой ты на вкус… — произнес император тихо. — Как я и думал, такой же сладкий, как те лакомства, которые по моему приказу готовит для тебя дворцовый повар… — с улыбкой добавил он, вновь притягивая к себе юношу для поцелуя и позволяя ему самому узнать собственный вкус. Еще какое-то время они лежали, обнявшись и нежно целуясь, в блаженной неге наслаждаясь близостью друг друга и приходя в себя после испытанного удовольствия. Но Чимин, не выдержав, все же произнес с беспокойством: — Вода совсем остыла господин мой. Позвольте мне позаботиться о Вас иначе Вы можете простыть. Юнги нехотя разжал объятия и впустил слугу, понимая, что вода действительно уже холодная, и простыть в ней может скорее сам Чимин. Юноша, выбравшись из лохани, на миг застыл в нерешительности. Он был совершенно обнажен. Вся одежда его была мокрой, пропитанной дождевой водой, конским потом и дорожной грязью. Другая его одежда, которой было, разумеется, не так много, находилась в покоях секретаря и в небольшом сундуке в покоях самого повелителя, до которых нужно было дойти, оставив господина одного, что было недопустимо. Поэтому ему ничего не оставалось, как натянуть на себя мокрую рубаху. Не прислуживать же императору в столь непристойном виде. Но, как только Чимин потянулся за одеждой, раздался тихий голос повелителя: — Надень один из моих халатов! Чимин замер. Как такое возможно? В сундуке у стены купальни аккуратно была сложена императорская одежда, в том числе и несколько халатов. Но чтобы слуга посмел надеть один из них… Даже представить такое уже страшно. Но и ослушаться… Словно в подтверждение последней мысли юноши Юнги немного повысил голос: — Сегодня день непослушания, или мой личный слуга стал плохо слышать? Почему я все повторяю дважды? — словно сам с собой тихо проговорил император с напускной строгостью но скрытой улыбкой. И чуть громче продолжил. — Это приказ! Ты не можешь ослушаться! Хочу за трапезой гладить этот нежный шелк и чувствовать твое горячее тело под ним, пока ты будешь кормить меня из своих рук… — и заметив удовлетворённо, как полыхнули жаром щеки и уши мальчишки, добавил: — Поторопись! Вспомнив, что господин по-прежнему находится в остывшей воде, Чимин со всех ног бросился к сундуку и, выбрав для себя, как ему казалось, самый простой халат, схватил одежду для господина и поспешил позаботиться о нем на все ещё немного слабых и дрожащих ногах после пережитого недавно удовольствия. Уже в покоях, когда император, облокотившись на мягкие подушки, наслаждался вкусом курицы, которую Чимин ломал на маленькие кусочки и обмакивая в острый соус клал прямо в рот господина, Юнги вдруг тихо произнес: — Хосок доложил мне недавно, что моя мать сильно простыла на острове. По моему приказу ее осмотрели лекари. И сейчас, когда мы вернулись, Хосок передал мне их единогласное заключение. Если оставить мать на острове, с его сырым воздухом, она скорее всего не переживет эту зиму… Хочу спросить тебя… Стоит ли мне перевезти ее в другое место? — Господин мой… Кто я такой, чтобы… — начал было Чимин. — Сейчас речь не об этом! — перебил его император. — Ты прекрасно знаешь, кто ты для меня. Но сейчас я просто хочу услышать твое мнение… — Вы заботитесь о своей матери, по вине которой столько страдали… Это ли не доказательство Вашего великодушия, после всего, что было… Несмотря на все слухи о Вашей жестокости, Вы готовы забыть и простить… Ведь она Ваша мать… Да благословят небеса каждый Ваш вздох за Вашу доброту! Юнги посмотрел на слугу одновременно с нежностью и жалостью. Мать? Простить? Забыть? Да он не простит ее, даже после собственной смерти! Даже если небеса обрушатся на землю огненным дождем, он не забудет того, что она сделала! Но сейчас ещё не время ей покинуть этот мир… Он должен сам отправить ее в темное логово злых демонов… А для этого необходимо отыскать брата, чего бы это ни стоило… Вот только своему слуге он этого говорить почему-то не стал… Этот мальчишка сам настолько чист душой, что и в нем — Черном драконе видит только хорошее. Пусть так и остаётся впредь… Вдруг во внешних покоях раздался какой-то шорох, отвлекающий повелителя от его мыслей и заставивший слугу рядом с ним напрячься и застыть от неожиданности. Через мгновение до них донёсся голос секретаря: — Ваше Императорское Величество, умоляю, простите мне это вторжение, но я не мог не предупредить Вас! — Говори, — произнес император, понимая, что Хосок мог побеспокоить его в такой момент только если случилось что-то из ряда вон выходящее. — Сюда направляется императрица! — доложил секретарь. — И только? — удивился Юнги. — Ну так отправь ее обратно, как обычно! — приказал он с видимым раздражением в голосе. — Простите меня за настойчивость, господин мой, но не думаю, что это обычный визит госпожи к Вам… — произнес секретарь рискуя вызвать гнев повелителя. — Что ты имеешь в виду? — Императрица идёт сюда с особой осторожностью, взяв с собой всего одну личную служанку, которая, заходя вперёд, проверяет каждый коридор дворца! И, лишь убедившись, что он пуст, даёт знак госпоже, что можно идти… Я совершенно случайно заметил их и вовремя успел скрыться за дверьми одного из залов, чтобы меня не заметили, после чего бегом кинулся сюда по тайному проходу… Сейчас они должны уже… Он не успел договорить, как раздались два тихих удара. Так подавали знак глухонемые стражники у дверей, едва слышным стуком давая знать личному слуге о чьем-то приходе, не тревожа при этом повелителя громкими звуками. Император не смог проигнорировать приход императрицы в этот раз, понимая, что причина действительно должна быть серьезной. Поэтому повернувшись к слуге приказал: — Можешь покинуть мои покои тем же путем, каким пришел Хосок и пойти переодеться. Он позаботится обо мне. Позже я, возможно, позову тебя снова. Ступай. Чимин безропотно поднялся и, поклонившись, поспешил покинуть покои императора. Но проходя мимо секретаря, внимательно наблюдавшего за ним, и вспомнив, в каком виде предстал перед ним, он почувствовал, как щеки вновь полыхнули алым пламенем от смущения. Однако Хосок уже отвернулся от него, дав возможность протиснуться сквозь узкую щель в тайный коридор. Как только шелковая панель встала на место, он поспешил открыть главные двери и впустить императрицу к господину. Гоын войдя в покои, удивлённая, что ей наконец позволено было войти сюда не под покровом ночи, была не меньше удивлена, вновь увидев прислуживающего императору секретаря, вместо личного слуги. Где же носит постоянно этого противного мальчишку и почему он совершенно не выполняет свои обязанности?! Впрочем, эта мысль была быстро сменена другими, более важными сейчас. Она с интересом разглядывала внешние покои императора, которые видела при ярком свете светильников второй раз в жизни. То время, когда ее проносили здесь в полумраке для проведения ночи с повелителем и выносили обратно, можно было не считать. — Ваше Величество, прошу Вас, Император дал свое позволение войти и ждёт Вас, — произнес тихо Хосок. Императрица вошла во внутренние покои и увидела супруга, сидящего на подушках у низкого стола с блюдами. Юнги даже не сменил позу, не считая нужным приветствовать супругу по правилам. Гоын почувствовала его настроение. Но, кроме этого, она поняла, что немногим временем ранее здесь была совсем другая атмосфера… Это нельзя было объяснить, но в этом не было сомнения. Императорские покои видели и слышали не только механическое исполнение супружеского долга, но и настоящую страстную любовь. И осознание этого в данный миг, когда она собиралась сообщить супругу не просто о беременности, но о своей преданности и выборе его не только как супруга, но и как союзника, пронзило императрицу необъяснимой болью… Неужели она никогда не узнает, каково это, когда тебя действительно любят, ценят, когда в тебе нуждаются, когда тобой восхищаются, когда ты нужна не только для того, чтобы помочь кому-то занять трон, или сохранить этот трон для наследника, которого ты должна родить… Наследник!.. Гоын вспомнила наконец, для чего она здесь. Что ж, обо всем другом можно будет подумать позже. И поклонившись императору она произнесла: — Господин супруг и повелитель мой! Я должна сообщить Вам нечто очень важное! Позволено ли мне будет сесть и разделить с Вами трапезу? Император махнул рукой секретарю, и тот быстро сложил подушки по другую сторону низкого стола, помогая императрице опуститься на них. И Юнги, и Хосоку стало понятно вдруг, как выглядели эти подушки в глазах императрицы, когда были разложены совсем рядом с повелителем и не оставляли сомнений, что ещё недавно были кем-то заняты. Но, что случилось, то случилось, главное, чтобы никто не узнал кем именно были заняты не только подушки и ложе, но и сердце повелителя. — Я готов выслушать Вас Госпожа супруга, если Вам действительно есть что мне сказать, — произнес император, спеша поскорей перейти к сути визита императрицы и покончить с этим. — Прошу Вас, Ваше Величество, можем ли мы поговорить наедине? И можете ли Вы приказать своему секретарю впустить во внешние покои мою служанку, чтобы никто не мог увидеть ее у Ваших дверей? — Как много условий… — безэмоционально произнес император, тем не менее кивая Хосоку, чтобы тот выполнил обе просьбы императрицы. — Надеюсь Ваши новости того стоят, госпожа… — Убеждена, что это так, господин супруг мой! — уверенно произнесла императрица. — Ну так поделитесь же, что привело Вас в мои покои в столь неурочное время? — подчеркнул Юнги свое нежелание нахождения здесь девушки. — Я жду наследника! — произнесла Гоын, прекрасно расслышав но пропустив мимо ушей замечание повелителя. — Вы уверены в этом, или это просто Ваше предположение? — уточнил император. — Сейчас у меня уже нет сомнений! — твердо ответила императрица. — Да, я уверена, что беременна! — Вам не кажется, госпожа, что подобного рода новости должны преподноситься несколько иначе?.. — заметил Юнги. — Желательно в присутствии Вашего дорогого отца, и уж точно в присутствии Вашего дядюшки главного лекаря дворца. Гоын решила быть откровенной и открыть повелителю все свои страхи и опасения, ведь в вопросе о наследнике они должны быть на одной стороне. — Как раз присутствие моего отца в данный момент крайне нежелательно… — тихо произнесла она. — Да и дядюшке моему пока лучше находиться в неведении… Срок еще слишком мал, и с ребенком может случиться все что угодно… — Неужели Вы так сильно переживаете за наследника? Разве Вам нужен этот ребенок? Или дело в Вашем собственном здоровье? — Я действительно хочу подарить Вам наследника, Ваше Величество! Но не уверена, что другие хотят того же… — прямо закончила она, открыто давая понять, что пошла в этом против воли своего отца. — Что ж… Вы же понимаете, что я не могу принять Ваши слова как данность, и должен убедиться, что все именно так, как Вы говорите… — произнес Юнги. — Для Вас же это тоже впервые, и Вы можете ошибаться… — закончил он немного смягчив свое недоверие этими словами. — Безусловно, я готова к осмотру любым лекарем, которому Вы прикажете это сделать, только прошу Вас не посвящать пока в это дело членов моего клана! — вновь совершенно открыто дала понять императрица то, что пошла на это против воли своих родных, чем немало удивила повелителя. — Хоби! — чуть громче обычного позвал император. В дверях тут же появился секретарь, склонившийся поклоне. — Я здесь, Ваше Императорское Величество. — Лекарь Джихун сейчас в столице? — вспомнил Юнги о единственном человеке, которому мог доверять в данном вопросе. — Да, я видел его на территории дворца сегодня. Могу узнать, здесь ли он сейчас, или послать за ним. — Сделай это сам и приведи его сюда как можно быстрей! — приказал Юнги. — Слушаюсь! — Хосок с поклоном удалился. В покоях воцарилась тишина. Еда на столике оставалась нетронутой. Аппетит у Юнги пропал, как только Хосок сообщил о визите императрицы и Чимину пришлось удалиться. Гоын же была настолько взволнована событиями, причиной которых стал ее отказ в подчинении отцу, что сейчас одна мысль о еде вызывала у нее тошноту. — Ваше Величество, — решившись начала она. — Если моя беременность подтвердится, могу ли я просить Вас держать пока эту новость в тайне? — Нет! — беспрекословно произнес император. — Если наследнику действительно суждено появиться на свет, я хочу сообщить об этом совету как можно скорей! — Но я боюсь, что… — Вы думаете, кто-то осмелится навредить Вам? — Я не исключаю этого… — осторожно произнесла Гоын, но, испугавшись своей прямоты, продолжила. — У клана Ким, как и у клана Мин много врагов… Юнги усмехнулся, услышав эти слова. — Что ж, в таком случае я прикажу усилить Вашу охрану. Позволяю Вам самой назначить количество стражников, с которыми Вы сможете почувствовать себя в безопасности. И тут Гоын поняла, что это ее шанс! Сейчас или никогда! — Есть только один человек, с которым я могу почувствовать себя в безопасности, Ваше Величество! — Кто же это? — уточнил повелитель. — Мой… Мой слуга и телохранитель, который остался в моем старом доме… — Гоын не смогла произнести главное слово, кем на самом деле был Мунбин. — Почему же Вы не привезли его с собой? — удивился император. — Не помню, чтобы запрещал Вам подобное или ограничивал в количестве слуг… — Мне не позволили взять его с собой… — опустила голову императрица в ложной скромности. — В чем же причина? — чуть более заинтересованно спросил император. — Он груб, не обучен этикету дворца, или так необходим Вашей матери дома, что она не отпустила его с Вами? — Нет, это мой личный слуга! И он прекрасно обучен! — возмутилась Гоын, но тут же вновь сникла. — Но он… Он… — Что ж, я назначу Вам охрану из числа моих личных стражников! — решил больше не продолжать этот разговор император, поняв, что и так уделил внимания супруге сегодня больше, чем за все время ее пребывания во дворце. — Не заставляйте себя говорить то, что неможете! — Он евнух, Ваше Величество… — наконец призналась Гоын. — Вот как? И Вы посмели просить меня о подобном? Разве Ваш отец не последовал моему приказу избавиться от всех евнухов? — Вы не приказывали избавляться от личных евнухов за пределами дворца, Ваше Величество, а лишь настоятельно рекомендовали это сделать. Многие старые аджумы оставили себе своих личных евнухов. Мой отец пытался продать всех, но я не позволила продавать своего слугу! — Не позволили? Вы же были ребенком… То есть уже тогда Вы не уважали своего отца и его решения, так же как сейчас не уважаете меня — своего супруга и повелителя, пытаясь воспротивиться моему приказу? — Ваше Величество… Я готова подарить Вам наследника и это стоило мне немалых усилий… Можете ли Вы уступить мне лишь раз, позволив такую малость как личного евнуха, дабы я могла спокойно выносить Вашего ребенка? — Не преувеличивайте! — с видимым спокойствием, но закипая внутри заявил император. — Если не родите Вы, родит другая! Или Вы до сих пор сомневаетесь в моей мужской силе и способности к деторождению? — Нет, Ваше Величество. Я не сомневаюсь в Вас. И родить Вам ребенка может любая наложница или жена… — на этих словах Гоын поморщилась, уверенная, что подобного уж точно не допустит. — Но лишь наследник, рождённый мной, сможет иметь законное право на трон и будет принят всеми кланами! Она решилась и выложила свой главный козырь! И в этот момент Гоын поняла, что победила. Император долго молчал, но все же в конце концов решил уступить в этом. — Вы уверены, госпожа, что это ваше самое главное желание? Ведь если Ваши слова подтвердятся, Вы можете просить о чем угодно, в пределах разумного… На какой-то краткий миг у Гоын возникла мысль попросить императора избавиться от своего личного слуги, но она тут же отмела ее. Император ни за что не согласится на такое. Да и к тому же, если рядом с ней будет верный Мунбин, вдвоем они точно уберут с ее пути этого мерзкого мальчишку, и не только его. Дойдет очередь и до секретаря, который тоже слишком уж близок к повелителю. Настанет день, когда рядом с правителем Когурё будет стоять только она — императрица и законная супруга! — Да, я уверена в своей просьбе, супруг и господин мой! — Что же, если Ваш евнух действительно так Вам предан и будет предан будущему наследнику, я даю свое разрешение. Но Вы так хорошо осведомлены о моих приказах, касаемых евнухов во дворце и за его пределами, значит должны знать, на каких условиях я позволил старому евнуху матери остаться здесь, сохранив ему жизнь? Вы готовы к этому? Гоын наклонила голову, словно кивнув, но абсолютно не представляя, о чем идет речь. — Я согласна на любые условия, только пусть моему евнуху позволят быть подле меня во дворце! — Будь по-вашему. После определенной процедуры, если сможет продолжать служить Вам, Ваш евнух будет допущен во дворец. — еще более непонятно для Гоын произнес император. — Но только в пределах Ваших покоев! Выходить с женской половины он может только сопровождая Вас! Если однажды он будет замечен один вне пределов гарема, будет задушен стражниками незамедлительно! Вам понятно это? — Да, Ваше Величество! Благодарю Вас за Вашу милость, супруг и господин мой! — удовлетворённо склонилась в поклоне Гоын, даже не подозревая, что ждет вскоре ее верного слугу. В этот момент в двери внешних покоев раздался стук, и, пройдя через них, перед ними предстал секретарь повелителя, поклонившись и одним взглядом давая понять, что приказ выполнен. Хосок, разумеется, не мог не догадаться для чего императору срочно понадобился лекарь, хоть и не слышал ни одного слова из тихой речи повелителя и императрицы, находясь во внешних покоях. Поэтому, найдя Пак Джихуна на одной из защитных стен дворца, он тихо передал приказ повелителя и добавил от себя, чтобы тот захватил с собой все необходимое для осмотра, не вдаваясь в подробности. Лекарь заскочил в свою небольшую коморку, выделенную ему на территории дворцовых хозяйственных построек, и со скоростью, на которою только был способен в силу своей хромоты, поспешил за секретарем. И вот сейчас к осмотру императрицы все было готово. Гоын поместили на ложе императора, поставив рядом непрозрачную ширму. Однако, помимо этого, повелитель приказал надеть на голову лекаря шелковый мешок из-под трав, через который мужчина мог свободно дышать. Сделано это было не только для того, чтобы Джихун даже случайно не смог увидеть то, что ему видеть не положено даже как лекарю, но и, чтобы сам он не напугал императрицу своим уродливым лицом пересеченным шрамом и повязкой на глазу, если она вдруг каким-то образом сможет его разглядеть. Лекарь приготовил все необходимое и в первую очередь расспросил юную госпожу о ее самочувствии и признаках беременности, которые, по ее мнению, у нее появились. Делалось это не напрямую, а через служанку, которая передавала госпоже вопросы лекаря, а после ему ответы госпожи. Выяснив все что считал важным, Джихун передал служанке небольшую чашу, дабы та попросила госпожу помочиться в нее. Он тщательно изучил жидкость, не брезгуя понюхать и попробовать ее на вкус, а после бросил в нее какой-то порошок из маленького мешочка, наблюдая как изменится ее цвет. Попросив императрицу дать ему руку через прорезь ширмы, он послушал ее пульс и прислушался к дыханию. Задав ещё пару вопросов, мужчина удовлетворённо повернулся и поклонился императору, терпеливо ждущему результата осмотра. — Ну, что ты скажешь, лекарь? — Императрица беременна, Ваше Императорское Величество! Срок небольшой, но состояние госпожи и ребенка не вызывает беспокойства. — Ты уверен в этом, лекарь? — Да, Ваше Императорское Величество! У меня нет никаких сомнений. Наследник с соизволения небес и с помощью духов родится в седьмой лунный месяц. — Можешь идти… — махнул повелитель рукой Джихуну. — И будь благоразумным, лекарь, не забывай кому служишь! — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! — поклонился Пак Джихун. — Прошу лишь позволения дать служанке ее величества необходимые сейчас для ее здоровья травы. Кивнув Джихуну император обратился к супруге: — Госпожа, благодарю Вас за верность и за то, что помните чьей супругой и подданой являетесь! Я ценю то, что Вы сделали ради будущего Когуре! Я не забуду свое обещание. Через несколько дней к Вам приведут Вашего евнуха. А так же завтра Вы получите часть даров, положенных Вам за рождение будущего наследника! Можете идти. Гоын поклонившись покинула покои повелителя, уверенная что с этого дня изменится не только ее жизнь во дворце, но и отношение к ней самого императора, ведь неспроста он сегодня так долго и так много говорил с ней, чего не делал никогда ранее. Довольная она уже открыто направилась в свою половину дворца. Юнги же надолго задумался, перебирая в уме все то, что несет за собой рождение наследника, о чем он уже завтра сообщит министрам на большом совете, не желая держать в тайне эту новость. Что же это ему дает? Многое! Во-первых, он заткнет рты тем, кто говорил, что нынешний император Мин не в состоянии выполнить свой долг перед страной и зачать наследника, и в первую очередь Ким Сувону! Во-вторых, он выполнит свои обязательства перед кланом и покойным отцом и докажет свое право на занимаемый им трон! В-третьих он наконец почувствует свободу в своих решениях и действиях, не будучи более привязанным так сильно ко дворцу и возобновит свое участие в походах! И… Четвертое… Чимин… Юнги только сейчас понял, что с этого дня его маленький воробей больше не должен будет покидать эти покои по ночам. Делить ложе с возлюбленным каждую ночь, как раньше, не опасаясь быть застигнутым врасплох… Как он скучал по этому… — Хобби! — позвал император. Секретарь возник на пороге с поклоном. — Составь список даров, которые завтра после большого совета и объявления о наследнике слуги отнесут в покои императрицы! — Список уже составлен, господин мой, — отчитался секретарь. — Я обо всем позабочусь, доверьтесь мне, Ваше Императорское Величество! — Я и не сомневался в тебе, Хоби, — удовлетворённо произнес император. — Что ж, в таком случае можешь позвать ко мне Чимина. — Сию минуту приведу его, Ваше Величество, — произнес секретарь. — И прикажи слугам принести сюда обратно его тюфяк и вещи из твоих покоев! — приказал повелитель, уже не скрывая довольное выражение своего лица. — Слушаюсь, господин мой! — вновь поклонился Хосок и со счастливой улыбкой направился на поиски личного слуги императора.