Личный слуга императора

Эйфория Гоын от близости с императором очень скоро сошла на нет, как и надежда на то, что теперь, после известия о наследнике, статус ее изменится, повелитель приблизит ее к себе и позволит участвовать в жизни страны и в своей собственной. Она почувствовала всю тщетность своих мечтаний уже на следующий день, когда повелитель, сообщив на большом совете о скором появлении на свет наследника, похвалил ее за верность ему, как императору и супругу, а так же за верность стране, произнеся эти слова с особым смыслом. Но сразу же после объявления, он приказал ей удалиться, так как здесь в ней больше не было необходимости. В любой другой момент Гоын оскорбило бы такое пренебрежение после того, на что она пошла, и возможно, она даже попыталась бы возмутиться, но в ту минуту ее гораздо больше волновала реакция отца на известие о наследнике. Все время пока стояла на возвышении рядом с троном императора, она боялась поднять на него глаза. И позже, проходя мимо него к выходу под внимательными взглядами других членов кланов, слыша их перешептывания, она ждала, что отец сейчас сожжёт ее гневным взглядом за предательство, но тот даже не взглянул в ее сторону, увлеченно беседуя с одним из родственников, и было непонятно даже, слышал ли он вообще все то, о чем здесь говорилось. Но, зная отца, Гоын была уверена, что он прекрасно все слышал и, главное, понял ее тактику. Она была уверена, что отец не оставит это просто так и в скором времени явится к ней, чтобы высказать все и потребовать избавиться от ребенка всеми возможными способами. Однако один день сменился другим, а на пороге покоев императрицы так никто и не появился. Ни отец, ни император, или его секретарь. Лишь дядюшка лекарь по приказу повелителя осмотрел её, подтвердив официально беременность, но тоже ни слова не произнёс в её адрес. Посланник от императора принес ей дары, положенные за известие о ее положении, но они так и остались нетронутыми, абсолютно не вызвав ее интереса. Успокоившись немного и поняв, что репрессий от отца пока ждать не стоит, Гоын вспомнила главное обещание повелителя — позволение прибыть во дворец ее евнуху. Но прошла неделя после объявления на совете о наследнике, за ней наступила другая, а Мунбин так и не появился во дворце. Неверие в такой подлый обман повелителя сменилось разочарованием, а после и гневом. Да как посмел император так играть с ее преданностью и ее доверием?! Как он мог так просто солгать ей и не сдержать свое собственное слово?! Когда вторая неделя подошла к концу, Гоын не выдержала и вновь направилась в покои императора, чтобы потребовать ответа, но была остановлена на полпути его секретарем. — Госпожа моя, могу ли я поинтересоваться целью Вашего визита к повелителю? — поклонившись, уточнил Хосок, чей голос до сих пор вызывал у Гоын страх и недоверие, ведь она с детства была уверена, что секретарь повелителя нем и глух. — Разве мне нужна цель, чтобы побыть наедине со своим супругом? — наигранно уверено заявила она, но вынуждена была отступить, видя непоколебимость секретаря, вставшего у нее на пути. — Мне было обещано, что моему личному евнуху будет позволено находиться подле меня во дворце, но… — Совершенно верно, Ваше Величество! — спокойно ответил Хосок, вновь поклонившись. — Император в тот же день дал распоряжение послать за ним и проследить, чтобы все было сделано согласно правилам! — И где же он? — в недоумении развела руками императрица. — Почему я до сих пор не вижу его у дверей своих покоев? — Дело в том, Ваше Величество, что Ваш евнух может попасть в гарем и прислуживать Вам только при соблюдении всех правил, согласно дворцовому уставу, — спокойно объяснил Хосок. — Как только будут проведены все необходимые… кхм… процедуры, он тут же будет доставлен к Вам! Сейчас же прошу Вас вернуться на свою половину дворца, тем более, что повелителя все равно нет в своих покоях. Гоын ничего не оставалось, как, развернувшись, последовать совету секретаря. Что же они имеют в виду, когда говорят о каких-то «процедурах»? Гоын никак не могла понять, но точно помнила, что и сам повелитель упоминал об этом… Императрица, не обращая более ни на кого внимания, вышла в дворцовый сад и, подойдя к уже полюбившемуся ей пруду, опустилась на скамейку. Рядом встала верная служанка с ещё несколькими сопровождавшими девушками. А чуть вдалеке, чтобы не мешать уединению, но быть готовыми в любой момент прийти на защиту, застыли несколько стражников, приставленных к ней повелителем в тот же день, когда она сообщила ему о своей беременности. Как она не сопротивлялась такому количеству охраны, и не говорила, что один Мунбин стоит троих стражников, император был тверд в своем решении, заявив, что евнух не мужчина и тем более не воин, поэтому, может быть только сторожевым псом, который способен разве что позвать на помощь настоящую стражу. И вдруг Гоын поняла, что так задержало Мунбина и почему его до сих пор нет рядом с ней. Вот что имел в виду сам повелитель и его секретарь, говоря о некоей процедуре, которую он должен был пройти… Изначально, для того чтобы сделать из них евнухов, мальчиков, попавших в плен или проданных собственными родителями в надежде на лучшую жизнь для них, а то и просто от невозможности их прокормить, оскопляли двумя способами. При одном, более щадящем, который позволял оставлять их детородный орган, удалялись только семенники. При этом мужчина оставался мужчиной во всем, кроме желания близости с женщиной. Второй способ был более жестоким. При нем мальчиков полностью лишали всех гениталий, прижигая окровавленное место раскаленным железом и вставляя в мочевой проток тонкую трубку для малой нужды. В основном этим способом кастрировали совсем юных мальчиков, так как смертность после оскопления была очень высокой, и считалось, что чем меньше возраст, тем легче выжить после подобной экзекуции. Мунбина оскопили в десятилетнем возрасте и можно было сказать, что ему повезло, потому что он подвергся первому виду кастрации. Когда он попал в дом Ким Сувона, его, разумеется, осмотрели. Гоын тогда была совсем маленькой, и евнух, совмещающий функции няни и охранника, пришелся очень кстати. Но годы шли и, когда дочери исполнилось десять, у отца возникли сомнения, безопасно ли оставлять девочку наедине с частично оскопленным мужчиной, ведь ходили слухи, что к некоторым из них может вернуться их мужская сила. Однако Гоын, отстоявшая в свое время, после запрета императора, само существование своего личного евнуха, и в этот раз проявила характер, лишь только услышав разговор родителей об этом. Она категорически не желала, чтобы Мунбин стал похож на бывшего личного евнуха старшей жены отца, жирного, рыхлого и обрюзгшего, который своим тонким женоподобным голосом раздражал ее так, что, лишь заметив вдалеке край его фиолетовой одежды, они с Мунбином спешили сбежать и спрятаться в укромном месте, передразнивая и потешаясь над ним, называя между собой жирной жабой. Тело же самого Мунбина, благодаря тренировкам, оставалось по-мужски сильным и поджарым, без капли жира, а голос хоть и не был грубым, тем не менее был далек от фальцета. Гоын заявила отцу, что Мунбин абсолютно надёжен и в повторной экзекуции необходимости нет. Сам евнух поклялся собственной жизнью, что совершенно бесчувственен к плотским утехам, не испытывает никакого интереса к женщинам, как, собственно, и к мужчинам, и весь смысл его жизни заключается в службе юной госпоже. Ким Сувон вынужден был смириться и в этот раз. И вот теперь Гоын поняла причину задержки Мунбина. Ведь в дворцовый гарем может быть допущен только полностью оскопленный евнух, и никаких исключений здесь быть не может. Ни один мужчина, кроме самого императора, не может переступить порог личных покоев императрицы или даже простой наложницы. Лишь отец, являющийся вторым по значимости лицом в государстве и дядя — дворцовый лекарь получили позволение повелителя посещать покои императрицы в случае необходимости. Осознав произошедшее, Гоын закусила губу от досады на саму себя, что упустила столь важный момент и не предприняла никаких попыток избежать страшной экзекуции и защитить Мунбина. Но разум говорил ей, что в данном случае все ее усилия были бы напрасны. Дворец есть дворец. Однако, ожидая в волнении своего евнуха, она даже в самом страшном кошмаре не могла представить, какую картину увидит, когда Мунбина наконец допустят к ее покоям. В столице же в тот момент происходили гораздо более важные события. Очередной гонец, прискакавший с границы, сообщил императору и совету о том, что войско под командованием Ким Намджуна всего за несколько дней смогло переломить ход битвы и захватить крепость Гуан Цин, после чего вновь сместило границу в сторону Манчжурии, с каждым днём отвоевывая по несколько ли земли. Однако, не успел правитель Когурё вздохнуть спокойно, как следом за первым гонцом прискакал другой, принеся с собой страшную весть: начальник стражи тяжело ранен, войско в растерянности, враги, прознав об этом с помощью шпионов, вновь воспряли духом, а свои военачальники, ещё недавно празновавшие победу, сейчас находятся в полной растерянности от новых атак врагов, пытаясь не отступить и не сдать крепость обратно, воины же из последних сил удерживают оборону. К тому же, наступившие холода, часто сменяющиеся слякотью и дождями, сильно ослабили не только здоровье, но и боевой настрой воинов Когурё. Лекари били тревогу, заявляя в один голос, что если сражение в скором времени не закончится и войску придется зимовать здесь, на границе, без элементарных условий, на скудной еде, от которой уже подводило животы, ночуя прямо под открытым небом, когда немытые тела просто гнили под одеждой от холода и грязи, а попытки согреться у костра приводили к ожогам, потому что воины жались к огню как можно ближе, то к весне от войска останется от силы треть. Ким Сокджин, оставленный в столице, первым примчался к императору с просьбой отправить его с отрядом на подмогу основному войску. Повелитель, глядя на его взволнованное лицо, впервые в жизни снизошел до того, что подозвал его к себе и, как только воин опустился на одно колено, наклонился к нему совсем близко и проговорил тихо: — Я не позволю Вам отправиться на границу, потому что Вы нужны мне здесь, в столице, военачальник Ким Сокджин… — и еще тише добавил. — Но, если он еще жив, я верну его, чего бы это ни стоило… — и оба в этот момент понимали, о чем и о ком именно говорит повелитель. Да, заметив необычную привязанность этих двоих друг к другу, он проявил милость, чего и сам от себя не ожидал… Но, видимо, собственная любовь сделала его более терпимым и понимающим к чувствам близких ему людей… Выслушав все донесения, император принял решение, которое повергло в шок всех. Он приказал собрать оставшихся воинов, в том числе и юное пополнение, едва обученное стрелять из лука и держать в руке меч. Почти оголив южные границы, в надежде что зимой никому из соседей не придет в голову напасть, он собрал достаточное количество воинов, заявив, что поведет их лично. Это было почти самоубийством, о чем ему пытались сказать все верные приближенные, включая его дядю Мин Лиена, доверенных чиновников, Хосока и, конечно, Чимина, который хоть и молчал, не в праве просить о чем-то вслух, но смотрел умоляющим взглядом и обнимал по ночам так крепко, словно надеялся таким образом удержать своего возлюбленного от безумного шага. Единственный, кто соглашался с решением повелителя, хоть и не имел права высказывать свое мнение, был Пак Джихун, который на собственном воинском опыте знал, что значит для воина видеть перед собой повелителя и скакать навстречу врагу, выкрикивая его имя и зная, что он видит это и слышит. В итоге было принято окончательное решение. Повелитель отправится-таки в поход, оставив столицу и дворец на управление министрам Ким Сувону и Мин Лиену. Защиту столицы должен возглавить Ким Сокджин во главе отборной тысячи воинов. Пак Джихун всего с двумя сотнями воинов был отправлен на юг, дабы не допустить у соседей даже мыслей о нападении на беззащитные территории. Императрица тем временем, абсолютно не обращая внимания на подготовку к походу, суету во дворце, волнение чиновников и настроение самого повелителя, думала, как обычно, только о себе. Поэтому, исчерпав все свое терпение, она в гневе вновь направилась к повелителю, желая добиться выполнения его обещания. Но не успела она выйти из дверей женской половины дворца, как впереди показались два личных стражника повелителя, волоча за собой нечто, отдаленно напоминающее человека. Подойдя ближе, они выпустили из рук тело, которое мешком упало почти к самым ногам Гоын, и в котором с трудом можно было узнать её личного евнуха. Абсолютно безучастные к возмущённому и полному ужаса возгласу императрицы, глухонемые стражники с поклоном удалились. Человек, в котором, все ещё сомневаясь, Гоын признала Мунбина, с трудом поднял голову и взглянул на нее таким взглядом, от которого по всему ее телу побежали мурашки. Это был совсем не тот Мунбин, с которым она меньше года назад обсуждала свою предстоящую свадьбу и жизнь во дворце, злясь и жалуясь на дурацкий приказ, из-за которого ей не позволено было взять его с собой. Сейчас перед ней был совершенно другой человек, да и человек ли… Грязное тело в рваной, пропитанной кровью, потом и фекалиями одежде, источало отвратительный запах и вздрагивало при каждом, даже малейшем шорохе. Белки карих глаз, ещё недавно отдававшие голубизной на фоне смуглой кожи, сейчас были желтыми с кровавыми прожилками. Кожа на скулах натянута так, что, кажется, могла лопнуть в любой момент. Волосы спутанными клочками падали на лоб и уши. Губы были покрыты одной сплошной, спекшейся от сукровицы, коркой. Руки с грязными обломанными ногтями судорожно сжимали небольшой свиток, видимо, приказ повелителя о том, что этому евнуху разрешено находиться на женской половине дворца. — Мунбин? — пересилив неприязнь, спросила Гоын. В ответ прозвучало бессвязное мычание. — Ответь мне, что произошло? Что они с тобой сделали? В ответ вновь раздалось мычание. И тут Гоын поняла. Евнуха не только оскопили… Его лишили языка! Насколько жестоким нужно быть и как ненавидеть всех вокруг, чтобы отдать такой приказ?! Она так ждала Мунбина, желая иметь во дворце своего человека, готового ради нее на все, с кем можно было поговорить и обсудить дальнейшие планы, а получила вот это… Все надежды и ожидания рухнули в один миг и она в этот миг возненавидела не только императора, но и самого евнуха, хоть и понимала умом, что его вины в произошедшем нет, и он всего лишь жертва, причем в первую очередь жертва ее необдуманного желания. Но от этого ее ненависть к нему лишь усиливалась! Она не могла признать, что виновата сама, предпочитая винить во всем несчастного Мунбина. Что ж, она проиграла императору этот ход, но жизнь покажет, кто в итоге останется победителем. Она вновь взглянула на ничтожество, ещё недавно бывшее ее евнухом, в глазах которого застыли боль и страх. — Зачем ты выжил? — жестоко спросила Гоын. Евнух поднял на нее измученное лицо в непонимании и неверии от услышанного. «Я служил и был предан тебе всю твою жизнь…» — говорил его взгляд. «Разве можешь ты теперь быть мне полезен?» — ответил ему надменный взгляд императрицы. «Но я жив и могу быть рядом с тобой!» — вновь прокричал взгляд евнуха. «Лучше бы ты умер там…» — увидел Мунбин ответ в глазах Гоын, полных отвращения и брезгливости. И та жизнь, которая слабым светом ещё теплилась в его глазах, вдруг ушла, погасив этот свет навсегда… Он понял, что и правда напрасно цеплялся за жизнь, испытывая невыносимую боль и муки в темной пыточной сырого подвала дворцовой темницы. Там, в тусклом полумраке пропахшей кровью, страхом и болью камеры, он просил небеса лишь об одном — выжить и вновь оказаться рядом со своей госпожой. Когда палач после кастрации втискивал в него узкую грубую железную трубку для оттока мочи, чтобы рана, которую лишь прижгли раскаленным прутом, не затянулась полностью, он в горячечном бреду шептал ее имя. Когда шептать стало невозможно, потому что рот наполнился кровью, а железное кольцо не давало сжать зубы от дикой боли, и лишь ещё одна железная трубка, вставленная на этот раз в горло, не давала захлебнуться этой самой кровью, он цеплялся за последние крупицы сознания и закрывал глаза, чтобы увидеть ее лицо, единственное, что держало его на этом свете… И вот он здесь, он смог вынести все, выжить и вернуться к ней… Но она не приняла его таким… Она отмахнулась от него, как от неодушевленного бесчувственного куска плоти, глядя мимо него, говоря в третьем лице, словно его ко всему лишили еще и слуха и он не мог слышать ее ненавистный тон. — Уберите его прочь с моих глаз, я позже решу его судьбу… — поджав губы произнесла Гоын напоследок и, развернувшись, ушла. А во взгляде Мунбина, брошенном ей вслед, вместо умершей преданности и любви появилось вдруг что-то другое, темное и непонятное пока даже ему самому, то что удержало его от соблазна лишить себя жизни сразу же, как только императрица отвернулась от него. Он не хотел больше жить. Жизнь стала ненавистна для него. Но он не мог уйти вот так, не получив удовлетворения за сегодняшнее предательство той, кого боготворил все эти годы. Что ж, он будет жить… И, он будет ждать… Гоын же, не думая о последствиях и не обращая ни на кого внимания, в гневе пересекла дворцовый двор, намереваясь во что бы то ни стало увидеться с императором и потребовать объяснения сотворенного с ее слугой. Однако, когда она уже приближалась к императорским покоям, на пути у нее вновь возник его секретарь. — Ваше Величество, могу ли я узнать цель Вашего визита? — Прочь с дороги, секретарь Чон! — в порыве гнева воскликнула Гоын. — Мне нужен император! И я знаю, что он в своих покоях! — Простите, госпожа моя, но это не так… — тихо, но твердо проговорил Хосок. — Император в храме читает молитву перед великим походом… Вы же знаете, что завтра на рассвете он с войском отправляется на манчжурскую границу… Его никому не дозволено беспокоить в столь значимый для государства момент… Как бы ни была возмущена императрица, она поняла, что ничего не сможет сделать в данной ситуации и, закусив губу, сорвала весь свой гнев на секретаре. — Кому он молится, демону смерти, такому же как он сам?! Передайте своему драгоценному господину, что слово императора, которое он с такой легкостью дает, не стоит и выеденного яйца! — Простите, но ради Вашего блага, я не смогу передать повелителю Ваши слова, госпожа, потому что каждому в стране известно, как он верен своим обещаниям. — Вы, наверное, знаете, что по его приказу сделали с моим слугой?! — не желая успокаиваться, продолжала Гоын. — И что же с ним сделали такого, чего не должны были сделать? — раздался вдруг сзади тихий, но от этого не менее страшный голос повелителя. И императрица, и даже Хосок, привыкший за долгие годы контролировать свою реакцию, вздрогнули от неожиданности. — Вы… — начала было Гоын. — Как Вы могли?! — Ни слова больше, госпожа! — строго одернул ее повелитель. — Иначе я не посмотрю ни на что и прикажу вывести Вас отсюда! — Зачем Вы это сделали?! — не унималась Гоын. — Сделал что? Ни один мужчина, даже если оскоплен частично, не может войти на женскую половину дворца, если только он не сам император или не сопровождает оного! Вы знаете это прекрасно, как и то, что для Вашего отца я сделал исключение! Процедура полной кастрации была проведена в рамках закона нашей страны! Что же касается языка, что, как я понимаю, возмущает Вас более всего, то при заключении нашего договора я четко дал Вам понять, что позволю Вашему евнуху находиться во дворце только на тех же условиях, на каких позволил вдовствующей императрице когда-то оставить ее верного Усина! А именно, сделав его немым. И Вы заверили меня, что знаете эти условия и согласны на них! Гоын на этих словах смутилась и затихла, понимая их правоту и вспомнив, что действительно была согласна на любые условия, даже не выяснив их суть. — Все евнухи по природе своей сплетники, госпожа, а сплетен и тем более заговоров в своем дворце я не потерплю… — уже более спокойным тоном продолжил император. — Однако не беспокойтесь, отсутствие языка никак не помешает Вашему слуге служить Вам, как и ранее! И главное, это не помешает и даже поможет ему еще лучше охранять Вас и будущего наследника, как не мешает моим стражникам их немота! Что же касается его… кхм… неопрятного вида, то это ведь Ваш евнух, и вся забота о нем лежит исключительно на Вас, не так ли? — подчеркнул император слово «ваш». — А теперь идите к себе, госпожа, и более не беспокойте меня своими капризами! Не удостоив Гоын даже кивка головы, повелитель прошел мимо и скрылся в своих покоях. Его секретарь, поклонившись, застыл в ожидании, и ей ничего не оставалось, как, смирившись с произошедшим, вернуться на женскую половину дворца. Император же, войдя к себе и дождавшись, когда стражники закроют за ним двери, встретился взглядом со своим слугой, слышавшим весь разговор, но благоразумно не показавшимся на глаза императрице. — Иди сюда, Воробей. У нас не так много времени, чтобы побыть вдвоем… — проговорил Юнги. Чимин провел повелителя к маленькому столику и, устроив его на подушках, занялся приготовлением чая, почувствовав, что сейчас это необходимо. Они сидели рядом, повелитель и его слуга, молча наблюдая, как мелкие лепестки какого-то цветка кружатся в горячей воде на дне чаши. И слова в этой тишине им были не нужны, потому что каждый безошибочно читал мысли другого… А позже, когда ночь уже накрыла своим покрывалом столицу, утомленные и насытившиеся, они лежали, тесно прижавшись и обнимая друг друга, не в силах заставить себя тратить эти драгоценные оставшиеся часы на сон. — Господин мой, умоляю… — прошептал вдруг Чимин. — Не надо, Воробей… — перебил его император. — Я знаю, о чем ты хочешь просить… Я не возьму тебя с собой. Там не место для тебя, и ты это знаешь… — Мое место подле Вас, Ваше Императорское Величество… — возразил Чимин. — Но не на войне… — ответил беспрекословно император. — Но у меня для тебя есть приказ… — Все, что повелит мой господин! — прошептал преданно юноша. — Когда вернусь, первое что я хочу видеть — это твой любящий взгляд! Ты не должен больше ждать меня в этих покоях, но должен встречать вместе со всеми, ты понял меня? — Да, Ваше Величество! Я буду ждать Вас каждый миг своего одиночества и буду там, где Вы приказали в светлый миг Вашего возвращения! — ответил Чимин. — «Только вернитесь ко мне, умоляю!» — заклинал он про себя. Но император, словно услышав его мысли, пообещал: — Я обязательно вернусь, Воробей. А на далекой манчжурской границе, продвинувшейся за последние несколько дней глубоко в китайские земли, Тэ сидел на связке хвороста, привалившись спиной к гладкому краю невысокой скалы, и бросал в догорающий костёр сосновые шишки, собранные недавно вместе с дровами. Загораясь и раскаляясь, шишки раскрывались и закручивались, становясь огненно-красными, и были похожи на сказочные цветы. Однако по отрешенному взгляду Тэ было понятно, что красоты этой он не видит и вообще своими мыслями находится очень далеко отсюда. Уже месяц они с Чонгуком находились на манчжурской границе в составе войска, то наступая, то снова откатываясь назад, а с ранением начальника стражи и вовсе не понимая, что ждет их впереди. Но три дня назад прибыл император с подмогой, и это сразу изменило ход битвы. Все эти дни они не просто не отступали, но и продвинулись далеко на территорию китайских земель. Однако Тэ было совсем не до мыслей о сражении. Чонгук… Вот о ком он думал все последнее время. Да и не только последнее. С первого дня знакомства с этим неугомонным парнем, все мысли Тэ были посвящены ему, отодвинув на задний план отца и брата. То, что поначалу казалось просто лёгкой дружбой, переросло во что-то большое, сильное и настоящее, что заполнило собой все его сердце. Вначале это пугало Тэ, но со-временем он смирился и принял свои чувства и чувства Чонгука, признав, что по-другому они уже не смогут. Но вот, что из этого получится и что их ждёт дальше, Тэ не знал и это тревожило его больше всего. На тренировках, или в казармах воины все чаще по-доброму подшучивали над Чонгуком, предлагая ему в жены своих сестёр или дочерей. Он вообще был общим любимчиком, с детства находясь среди закаленных в боях воинов, тренируясь с ними на равных, никогда не жалуясь и всегда с улыбкой принимая любые трудности. Его любили и уважали за смелость, честность и прямоту. К Тэ относились иначе. Его не обижали и были добры к нему, но почему-то воины старались держать с ним дистанцию, словно робели подходить ближе. В этом парне чуствовалась какая-то внутренняя сила и даже власть. И, несмотря на то что он сын простого лекаря, некоторые воины признавались, что при виде него им хочется склониться в поклоне. Сам Тэ не был нелюдимым или замкнутым по характеру, он охотно общался с любым, кто проявлял к нему внимание, но, видя такую отчужденность, он со временем тоже стал избегать близкого общения с воинами, со всеми кроме Чонгука. Их отношения с каждым днем становились ближе. Каждый раз, когда кто-то из воинов пытался сосватать ему свою очередную родственницу, крича: — Эй, Чонгук, я готов отдать за тебя свою сестру! Подумай об этом! Она красавица, а век воина непредсказуем, нам нельзя тянуть с женитьбой! Чонгук лишь хитро улыбался и, наклонившись к самому уху Тэ, шептал: — У меня уже есть жена, зачем мне другая! А ночью, когда они, укрывшись одним одеялом, тесно прижималась друг к другу, он терся носом о висок Тэ, запустив пальцы в его волосы, и снова шептал упоенно: — Ты моя жена, Тэ! Никто мне не нужен кроме тебя! Поначалу Тэ смущали эти слова, но чем больше он думал об этом, тем яснее осознавал, что и правда готов стать для Чонгука женой. С того самого первого раза у пруда с лотосами, когда они впервые по-детски любили друг друга и признались друг другу в чувствах, Тэ понимал, что связан с Чонгуком гораздо сильнее, чем друзья или братья. Что ни один из них за все это время даже не взглянул ни на одну девушку, отдав свои сердца друг другу. Как сын лекаря Тэ знал, что представляет собой мужская любовь, да и, находясь в войске, они с Чонгуком не могли не замечать подобные отношения у некоторых из их товарищей. И хоть близость между ними самими по-прежнему ограничивалась лишь невинным ласками и поцелуями, Тэ не пугало все остальное, и он прекрасно понимал, что очень скоро у них с Чонгуком не останется терпения и он по-настоящему станет его женой. Однако, помимо сватовства, воины кричали и другое. — Чонгук, твоя мать наверняка заждалась внуков! Брат на службе у повелителя, когда ему думать о себе! Одна надежда на тебя! И вот эти слова поначалу смущали и огорчали Тэ сильнее всего. Ведь двое мужчин никогда не смогут подарить матери то, чего она наверняка ждёт от взрослых сыновей… Но Чонгук и в этом смог его успокоить, поделившись однажды: — Не думай об этом, Тэ. Как только я сказал, что хочу стать воином, как мой покойный отец, мать перестала возлагать на меня какие бы то ни было надежды в продолжении рода. Ведь век воина и правда непредсказуем… А род наш не так уж и знатен… Да и есть у неё уже внук. Тот мальчишка, Чону, которого ты видел в нашем доме… Ты ведь думал, что он просто воспитанник моей матери? — Да, я думал, что ей одиноко без вас и она взяла сироту на воспитание… — Так и было. Официально считается, что он её воспитанник. Но на самом деле Чону бастард Хосока от одной молодой вдовы, дочери торговца шерстью. Её семья решила вновь выдать её замуж после окончания траура по первому мужу, который был старше её на сорок лет. Но пока она была в трауре, встретив однажды, не смогла устоять перед чарами моего брата! Когда поняла, что беременна, уговорила родителей подождать с новой свадьбой и призналась во всем брату. Он дождался, когда она родит и нанял для ребёнка кормилицу, поселив их в нашем доме. Когда мальчик подрос, и кормилица стала не нужна, мать сама взялась за воспитание внука. Он теперь официально считается членом нашей семьи, но возможно есть и другие дети… Ведь мой брат не святой! — хитро подмигнул Чонгук. — Дни его принадлежат повелителю, а вот ночи… Тэ был поражён откровениями Чонгука. Но поразмыслив, решил, что так видимо и должен поступать секретарь, не имея времени и возможности создать свою семью. Однако Чонгук и в этом его удивил, заявив, что император не запрещал его брату искать себе жену, вот только сам Хосок был настолько любвеобилен, что не мог выбрать одну единственную из такого огромного числа красавиц. У Тэ до сих пор не могли уложиться в голове два образа, один из которых — верный и строгий секретарь повелителя, которого много лет все считали глухим и немым, и второй — описанный Чонгуком соблазнитель молодых вдов. Это успокоило переживания Тэ по поводу матери Чонгука, однако теперь все его мысли занимал сам Чонгук и их будущая совместная жизнь. Тэ совершенно не смущала и не вызывала никакого отвращения отведенная ему Чонгуком роль жены. Пусть он не был опытен в вопросах чувств и тонкостей любви, но в физиологии подобных отношений был осведомлен гораздо лучше Чонгука. Ведь он не только был сыном лекаря, но и сам много чего знал и умел. Пусть официальные лекари, находящиеся при войске, и не допускали его к раненым, называя юным самоучкой, сами воины любого возраста обращались со своими проблемами больше к нему, чем к ним. Ведь он помогал всем, без лишних вопросов и нравоучений, давал советы, делал примочки и компрессы из собственных мазей и снабжал сборами трав, которые помогали облегчать все, от простуды до кишечных болей. Бывали случаи обращений воинов и с интимными вопросами. Обращаться к высокомерным лекарям с такой проблемой, значило нарваться на ханжество и насмешки с их стороны. В Тэ же они были уверены — этот парень насмехаться не будет, да и болтать после тоже, поэтому ему можно было рассказать все, не утаивая подробностей. По этим рассказам Тэ и узнал, как это происходит между мужчинами, и усвоил для себя несколько важных уроков на будущее. Оставалось только дождаться этого самого будущего… Сегодня Чонгук был назначен дозорным и должен был охранять войско до полуночи с другими воинами. Тэ же решил тоже не спать все это время и дождаться его, поддерживая костёр, чтобы, вернувшись, Чонгук смог заснуть в относительном тепле. Он собрал большую кучу хвороста, чтобы хватило до утра, но, увидев шишки собранные ранее, начал бросать их одну за другой в раскаленные угли, любуясь на завораживающую красоту, и снова так глубоко погрузился в собственные мысли, что перестал замечать все вокруг. — Собираешься всю ночь поддерживать огонь одними шишками? — раздался вдруг рядом тихий голос. — Вряд ли это хорошая идея, ведь костер почти совсем погас… — Господин Ёкай! — подскочил от неожиданности Тэ, сразу же подбросив в тлеющие угли несколько толстых веток, поломанных заранее. — Простите… — Я уже какое-то время сижу здесь рядом и наблюдаю за тобой — произнес лесной демон. — Я даже не заметил этого… — признался Тэ. — Воин не должен быть беспечным даже в мирное время в собственном доме… — нравоучительно заметил Ёкай, — Во время битвы же воин должен быть собран вдвойне! — Да какой из меня воин… — уныло проговорил Тэ. — Так, одно название… То ли дело Чонгук… Вот он настоящий воин и всеми признанный герой этой битвы… А я… Чонгук и правда стал героем после того самого сражения, в котором был ранен начальник стражи. Однако Тэ ничуть не завидовал своему возлюбленному. Он искренне гордился им, его храбростью, ловкостью и боевыми навыками. Тот бой отличался от остальных своей яростью и жестокостью. Воины Когуре, отвоевав крепость и землю вокруг нее, не остановились на достигнутом. Ким Намджун повел их дальше, приказывая если не уничтожить полностью армию китайцев, то как можно сильнее сократить их ряды. Почувствовав это, китайские военачальники, собрав все свои силы, бросили их в самый центр, поставив единственную задачу — добраться до главного военачальника Когуре и лишить его жизни, не жалея собственной. Китайские воины старались изо всех сил выполнить приказ, создав вокруг главных сил Когуре плотное кольцо и постепенно его сужая. Как ни старались когуресцы пробиться сквозь него на помощь своему командиру и оставшимся в живых товарищам, китайцев становилось только больше, в то время как свои воины падали под ударами их мечей один за другим, позволяя кольцу сужаться все сильнее. В центре этого кольца Ким Намджун делал практически невозможное, почти в одиночку сдерживая натиск вражеского войска, и казалось уже смог пробить себе и оставшимся воинам проход к своим основным силам, но вражеская стрела все же смогла настигнуть его в самый решающий момент и, с резким свистом разрезав воздух, вонзилась начальнику стражи в шею чуть выше ключицы, пробив острым наконечником защиту из дубленой кожи. В первое мгновение Намджун, даже не обратив внимание на пронзившую его резкую боль, просто выдернул стрелу из своего тела, продолжая бить врагов мечом, словно даже не почувствовал ранения. Но с каждым следующим взмахом удары его меча становились все слабее, а кровь все больше заливала кольчугу из тонких медных пластин, на радость врагам. Оставшиеся рядом воины, растерявшись от страшной картины, с удвоенной силой попытались пробить себе коридор к отступлению, закрывая собой своего командира, но их становилось все меньше, и помощь с другой стороны вражеского кольца теперь стала не просто нужна, а жизненно необходима. Намджун держался в седле из последних сил, но силы эти стремительно его покидали. Тэ с Чонгуком, оставшиеся по ту сторону кольца, как и их товарищи, видели все что произошло, но также, как и другие, ничем не могли помочь окруженным. Тэ чувствовал панику и напряжение Чонгука, ведь Намджун был для него не просто командиром и начальником стражи императора, он был его наставником, старшим товарищем и почти братом. Чонгук пробивался к нему на помощь, взмахивая мечом направо и налево, не замечая ничего вокруг, и Тэ только и оставалось прикрывать его спину и отбивать удары подобравшихся с тылу врагов. Однако, видя всю тщетность своих атак и понимая, что драгоценное время уходит, Чонгук вдруг, к полному ужасу Тэ, вскочил в полный рост на Тапхуна и, опираясь одной ногой о луку седла, начал крушить вражеских воинов сверху, рубя их мечом по незащищенным шеям и даже головам, пробивая со всей яростью кожаные шлемы. Тэ лишь пытался поднять повыше свой небольшой щит, чтобы заслонить им Чонгука от стрел. Однако Чонгук словно был окутан в прозрачный кокон, который не давал стрелам попадать в цель, и они пролетали мимо, так же, как и удары вражеских мечей не могли достать своей цели. Постепенно вокруг него образовался небольшой курган из мертвых тел врагов, с одной стороны давая просвет в кольце, но с другой мешая Тапхуну пробраться через живую изгородь из тел людей и мертвых лошадей. И тогда Чонгук пошел еще дальше. Сразив одного из врагов ударом меча, он перескочил со своего коня на спину его лошади. И так дальше, продвигаясь с каждым ударом все ближе к цели. Стройный, гибкий, словно молодой побег бамбука, ловкий и недостижимый для ударов, он будто ожившее знамя повел за собой всех остальных. Воины Когуре, словно очнувшись, ринулись в образовавшийся проход, кто спешившись, кто на коне, переломив наконец ход битвы и достигнув центра вражеского кольца, где начальник стражи, удерживая последние крупицы сознания, уже начал оседать в седле, почти падая на землю. В последний момент успевший запрыгнуть на спину лошади Намджуна Чонгук, подхватил его одной рукой, удерживая в седле, и продолжая отбиваться от врагов мечом, зажатым в другой руке. Воины удерживали для него образовавшийся проход, не давая врагам снова замкнуть кольцо, и Чонгук, ударив пятками в бока лошади, поспешил увести начальника стражи в безопасное место, успев лишь крикнуть: — Тэ! Тапхун! Однако его голос утонул в какофонии звуков битвы, среди лязга мечей, ржания коней, криков и предсмертных стонов своих и чужих воинов. Но Тэ и без этой просьбы уже скакал следом на своей Барам, крепко держа за повод Тапхуна и, как всегда, прикрывая спину Чонгука от коварных ударов. Невредимыми они выбрались с поля битвы и, прискакав в лагерь, передали раненого в руки лекарей. Намджун был жив, но каждый вдох и выдох его вырывался из груди с тяжелыми хлюпами и из уголка рта непрерывно текла кровь, что говорило о том, что наконечник стрелы смог вонзиться в шею, проткнув ее до самого горла. Он то приходил в себя ненадолго, то вновь терял сознание, и тогда дыхание его затихало и, казалось, что он уже не очнется… Чонгук без сил опустился прямо на ледяную землю подле лекарской палатки, отказываясь уходить пока не удостоверится, что начальник стражи сможет выжить. Лекари разводили руками, заверяя что сделают все возможное. Но время шло, а Намджун так и оставался на грани земли и неба, уже полностью погрузившись в небытие и не приходя более в сознание, даже ненадолго. Тэ ничего не мог сделать, в бессилии опустившись рядом с Чонгуком. Солнце медленно опускалось к горизонту, а вдалеке еще были слышны звуки уже затихающего сражения. Эта битва закончилась глубоко в сумерках, не принеся победу ни одной из сторон. Воины Когуре, не уберегшие своего предводителя, словно утратили внутренний свет, который все это время вел их за собой к победе. Китайские же воины, хоть и воспряли духом после ранения главного своего врага, но потеряли при этом столько людей и потратили столько сил, что продолжать битву с тем же азартом уже не могли даже под страхом казни. Возвращавшиеся с поля воины, узнав о тяжелом ранении и нахождении их главного военачальника между жизнью и смертью, уходили на отдых растерянными и подавленными. Исход дальнейших сражений зависел теперь только от боевого настроя обоих войск. Чонгук все же заставил Тэ пойти умыться и отдохнуть, заявив, что сам останется на своем месте ждать новостей от лекарей. Тэ послушался, понимая, что нужно хотя бы пойти развести огонь и заварить горсть проса, чтобы позже Чонгук смог согреться и поесть для поддержания сил. А также напоить и дать немного сена лошадям. Ведь завтра предстояло новое сражение, и отдых с едой были просто необходимы, как людям, так и животным. Однако вечер сменился ночью, жидкая каша, оставленная в котелке у огня, разбухла и загустела, а Чонгук все не возвращался. Тэ не в силах уснуть, зная, что Чонгук где-то там сейчас, замерзший и голодный сидит в волнении один, стреножил лошадей и, взяв котелок, направился в центр лагеря. Чонгук сидел на том же месте, где и раньше, но, увидев его лицо в слабом свете огней лагеря, Тэ чуть не выронил котелок с кашей из рук. Куда делся тот сильный и смелый воин, который еще некоторое время назад безжалостно рубил врагов, не зная пощады… Сейчас перед Тэ сидел растерянный и разбитый горем мальчишка, который поднял на него полный боли и безнадежности взгляд. — Тэ, лекари говорят, что брат Намджун не может дышать и, скорее всего, не дотянет до утра… — Что?.. — не мог поверить в услышанное Тэ. — Тэ, умоляю, сделай что-нибудь! — Чонгук, да что же я могу, если не смогли лучшие лекари? — растерялся Тэ. — Мы оба знаем, что ты не хуже всех этих лекарей, и даже лучше многих из них! Прошу, Тэ, помоги! — Меня туда даже не пустят, ты же знаешь… — Там сейчас остались только два лекаря, остальные ушли помогать раненым. Я их уговорю впустить тебя! — с жаром убеждал Чонгук. — Если надо будет, на коленях буду умолять! Однако этого не понадобилось. Оставшиеся в палатке лекари, коим по жребию выпало ухаживать за столь важным для императора человеком, так нервничали, что готовы были впустить любого, кто предложил бы свою помощь, и уж тем более Тэ, который уже показал и доказал не раз свои знания в лекарском деле. Их так страшила перспектива казни за смерть Ким Намджуна, что мальчишка, который, пытаясь помогать ранее, слышал в свой адрес лишь ворчание и гневные окрики, сейчас удостоился даже слабого кивка головы в знак позволения подойти к раненому. Первое, что почувствовал Тэ, войдя в палатку, это жар и сухость. Для поддержания тепла лекари приказали принести сюда несколько жаровен из главного шатра начальника стражи. Но, вместе с теплом, жаровни высушили весь воздух в палатке настолько, что казалось слышен был даже тихий треск. Тэ помнил, как отец при простудах всегда требовал ставить котел с водой на ондоль, для того, чтобы испарения от нее делали воздух влажным, объясняя, что больным от этого становится легче. И пусть сейчас начальник стражи был ранен, а не простужен, Тэ в своей непосредственной манере решил, что если этот способ помогал отцу в его лечении, то уж точно не навредит и сейчас. Поэтому первым делом он попросил Чонгука принести как можно больше воды. Однако сделать это оказалось не так просто, потому что в походах воины пользовались в основном ведрами, сделанными из выдубленной кожи. Они были легче и компактнее обычных деревянных, а набирать в них воду было даже удобнее. Да и поить лошадей можно было в любом месте, достаточно лишь срубить несколько прутьев и поставить их как треногу, подвесив ведро, а то и просто подвесить его на шею лошади. Но вот сейчас у Чонгука возник вопрос, как, натаскав в таких ведрах воду, он сможет расставить их в палатке. Пришлось воспользоваться котелками воинов, у кого-то выпросив, а у спящих и вовсе стащив без спроса. В скором времени воздух в тесном пространстве наполнился паром от горячей воды, скапливаясь на стенках из плотного шелка маленькими каплями. Тэ внимательно осмотрел Намджуна, послушав его дыхание и, приложив ухо к груди, послушал сердце. Мужчина дышал с большим трудом, а кожа на его лице стала серого цвета и даже отдавала синевой, обнажив вены и поступившие жилы. — Чонгук, ты можешь принести мою походную сумку? — попросил Тэ, кажется, уже решив что-то про себя. Парень, не задавая лишних вопросов, тут же метнулся прочь из палатки, забыв про усталость и понимая, что это все чем он может сейчас помочь. Получив необходимое, Тэ вытащил из сумки несколько мешочков с сухой травой и подошел к одному из котелков с кипящей водой. — Что ты собираешься делать? — спросил лекарь постарше, видимо все еще не доверяя юноше, в то время как второй лишь молча смотрел с надеждой на все, что он делает. — Ты же не собираешься поить его отваром из трав? — продолжил лекарь. — Мы пытались влить ему в рот несколько капель лекарства, но ничего не вышло! Я не могу позволить тебе так рисковать! — Я не буду этого делать, Уджон-ыса! — заверил его Тэ и вновь взглянул на Чонгука. — Поможешь мне? — Да! — с надеждой в голосе и во взгляде тут же откликнулся тот. Тэ помешал деревянной палкой отвар в котелке, от которого уже распространялся насыщенный травяной аромат. — Так что же ты собираешься делать? — не унимался старый лекарь. — Я лишь хочу, чтобы начальник стражи подышал травяным паром и надеюсь, что это облегчит ему дыхание. — Почему ты так думаешь? — с интересом посмотрел на котелок лекарь Уджон. — Я видел кровь на губах раненого, но сейчас ее нет, а это значит, что она могла скопиться внутри у затянувшейся раны. Возможно, пар размягчит ее и поможет ей выйти… Ну… Я так думаю… — неуверенно закончил Тэ. — А какие травы ты заварил? — уточнил лекарь. — Выбор у меня небогат… — признался Тэ. — Лишь то, что мы с Чонгуком успевали собирать по пути во время привалов… Здесь у меня лишь багульник и листья дикой малины… — Багульник? — возмутился старик. — Ты сошел с ума? Он же ядовит! Ты решил отравить нашего господина?! — Нет, уважаемый Уджон-ыса. Мой отец всегда говорил, что любая ядовитая трава в малых количествах способна оказывать лечебное действие! Багульник хорошо помогает облегчать дыхание при простудах, поэтому я всегда собираю его, если вижу вблизи привала болота. Ведь простуда вечный спутник каждого воина… — уверенно ответил Тэ. — Надеюсь, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях… — внимательно посмотрел на него лекарь. — Иначе всех нас ждет верная смерть от руки императора… — Она ждет нас в любом случае, если не сможем спасти нашего командира… — проговорил, вставив свое слово, Чонгук. — Так давайте доверимся Тэ и попытаемся сделать хоть что-то… Что мы должны делать, Тэ? — спросил он, повернувшись к парню. — Давай попробуем перевернуть его и подержим немного над паром. Сделать это будет сложно, и я прошу уважаемых лекарей помочь нам и подержать голову начальника стражи. Но когда они уже собирались приступить к задуманному, Ким Намджун вдруг открыл глаза и попытался с усилием вдохнуть в себя воздух полной грудью, что у него никак не получалось. Раздался глухой свист и бульканье в его груди, после чего он снова впал в небытие, кажется, посерев еще больше. — Возможно нам все же не стоит этого делать… — впервые подал голос лекарь помладше, чье имя Тэ с Чонгуком даже не успели узнать. — Нет, наоборот, теперь я даже более уверен, что это необходимо! — заявил Тэ, не чувствуя, впрочем, той уверенности, о которой говорил. Они с Чонгуком перевернули начальника стражи на живот и, аккуратно придерживая его голову, поднесли снизу котелок с кипятком с травами. Ждать пришлось довольно долго и поначалу никаких изменений в самочувствии Ким Намджуна заметно не было. Вода постепенно остывала, у парней от напряжения заломило спины, и казалось уже, что все напрасно. Но когда отчаянье уже начало закрадываться в их души, мужчина вдруг, вновь наполовину очнувшись, попытался вдохнуть. На этот раз хлипы в его горле были гораздо сильнее и, сделав несколько попыток, он резко закашлялся, выплевывая из себя запекшиеся сгустки крови и брызги сукровицы. Немного отдышавшись, он вновь начал отключаться, но у Тэ это уже не вызывало опасений, так как дыхание его стало заметно легче и спокойнее. И даже оба лекаря начали смотреть на все происходящее с явным облегчением в глазах. Парни вновь уложили начальника стражи на спину, но слегка повернув его на бок так, чтобы дать возможность сукровице, если она вновь появится, свободно вытекать из уголка рта. Однако то, что это уже не кровь, а всего лишь ее остатки, говорило о том, что мужчине суждено выжить. Разумеется, утром от присутствия Тэ и Чонгука в палатке не осталось и следа, кроме нескольких котелков с водой, которые теперь наполняли сами лекари, не сказавшие о ночном происшествии никому ни слова. Прошла неделя. Битва продолжалась, плавно перетекая то на одну, то на другую сторону, но китайцы постепенно сдавали свои позиции и отступали назад. За это время начальник стражи пришел в себя и явно шел на поправку, что служило воинам Когурё стимулом. А спустя еще несколько дней в стан прискакал гонец с вестью, что к ним на помощь движется сам император с войском. Это настолько подняло боевой дух уставших за самую долгую в истории Когурё битву воинов, что к приходу подмоги они успели отбросить китайское войско еще на несколько десятков ли от бывшей границы и готовы были гнать их дальше. Император, прибыв, первым делом проверил состояние своего главного военачальника. Намджун смог уже даже подняться ему навстречу, но Юнги лишь прикрикнул на него, приказав немедленно лечь обратно и не геройствовать понапрасну, не забыв, однако, похвалить его за отвагу и пожать плечо в знак безмолвной благодарности. С этого дня битва еще более ужесточилась. Китайское войско явно слабело с каждым днем, и окончательная победа уже не казалась несбыточной мечтой, как ранее. Войско Когуре продвигалось на северо-запад и достигло уже берегов притока реки Амноккан. Тэ перевел взгляд от своего костра на далекие блики воды, отражающиеся от огней вражеского лагеря на другом берегу, вспомнив все события предыдущих дней, и повторил свой ответ Ёкаю: — Какой из меня воин… — Да, пожалуй, ты скорее лекарь, чем воин… — проницательно заметил лесной демон, словно узнал от кого-то историю спасения начальника стражи. — Да и не лекарь я, у меня даже печати нет… Все лекари только и знают, что гонят меня от раненых… — Но это не мешает тебе помогать воинам, ведь так? — вновь задал вопрос Ёкай, что еще больше утвердило Тэ в мысли, что демону что-то известно… — Разве это достойное занятие для мужчины? — грустно заметил Тэ. — Я с детства мечтал стать воином… И вот… Ёкай внимательно взглянул на юношу в полумраке. Вновь возникло это странное чувство — желание защитить… Ведь до этого его защитой пользовался один только Юнги… Но, встретив этого мальчишку однажды, Ёкай не мог отделаться от чувства, что он тоже близок ему… — Ты ведь знаешь, что моя мать была шаманкой у прежнего императора? — Да, я слышал об этом… — подтвердил Тэ то, что узнал в доме Чонгука. — Она многое знала, и еще больше видела… А что не видела, то чувствовала… Так вот, она однажды сказала мне: — «Каждый мужчина рожден стать воином, чтобы защищать свою землю, свой дом, свою семью. Но лишь единицы рождены стать лекарями и поэтами хянга… И те и другие способны излечить… Одни лечат тело, а другие душу…» — Ёкай взглянул на Тэ нехарактерным для себя добрым взглядом. — Подумай об этом, возможно именно в этом и заключается твоя судьба… Тэ ненадолго задумался над словами лесного демона, как вдруг в темноте раздались шаги и голос Чонгука, вернувшегося из дозора: — Тэ, почему ты еще не спишь? Завтра предстоит трудный переход через реку и очередная битва. Давай ложиться. Ты разговаривал с кем-то, или мне послышалось? — Я… — Тэ обернулся, но Ёкая уже и след простыл, словно его и не было, и весь разговор парню лишь привиделся. — Нет, тебе показалось… Давай спать… Чонгук, как всегда, лег рядом, прижавшись как можно ближе и обняв возлюбленного, согреваясь в свою очередь в кольце его рук, и вновь прошептал уже привычные слова — «жена моя», что разлилось теплом в душе Тэ, согревая сильнее чем жар от вновь разгоревшегося костра с подкинутыми в него Чонгуком дровами. А на утро, проснувшись, воины Когурё узнали от дозорных, что китайское войско на другой стороне реки ночью покинуло свой лагерь, обманув всех оставленными горящими кострами. Узнав об этом, император приказал срочно перебираться через реку и преследовать бегущих врагов до полного истребления. Однако переправа через неглубокую, но быструю каменистую реку оказалась непростой. Пешие воины вынуждены были переходить приток вброд, вымокая до нитки, потому что плоты строить было некогда, да и не из чего в этой скалистой местности с мелкой порослью и редкими хвойными деревьями. Без возможности развести костры воины пытались хоть немного просушить верхнюю одежду на еще теплой золе от костров, оставленных вражеским войском. Но это мало помогало и зачастую приводило к ее возгоранию от сохранившихся кое-где горящих углей. Всадники были не в лучшем положении, так как такое количество лошадей, идущих рядом по воде, не могло не создавать огромное количество брызг, что в итоге тоже порядком промочило их одежду, но конечно не так сильно. Войско двигалось целый день до самого вечера, так и не догнав врагов, однако, видя на мерзлой земле следы их пребывания. Новый день вновь начался с похода, но, подойдя к концу, снова не принес результатов. Вперед были отправлены лазутчики, которые должны были скакать день и ночь, чтобы, догнав вражеское войско, подобраться как можно ближе и выведать их дальнейшие планы, а еще луче захватить пару пленных и доставить их своим военачальникам. На третий день, когда войско подошло к широкой и глубокой реке Амноккан, лазутчики вернулись с пленными, поведавшими совсем уж невероятное… Китайское войско постигла неизвестная хворь. Воины заболевали один за другим, не имея сил не то, что сражаться, но даже твердо стоять на ногах. Основными признаками странной болезни были кровавые нарывы во рту, вызывающие сильную боль не только при еде, но даже при глотке воды. Так же всех больных мучила рвота и слабость живота, вынуждающая то и дело искать кусты или хоть какое-то укрытие, а то и снимать штаны прямо на глазах у остальных, не в силах терпеть, а также сильная головная боль, головокружение и слабость в конечностях. Среди китайских воинов прошел слух, плавно превратившийся в убеждение, что это Черный Дракон Мин наслал на них порчу, дабы истребить всех под корень. Узнав про все это, император приказал строить плоты из всех возможных материалов и, перебравшись через реку, с еще большей спешкой преследовать врагов. Однако к нему обратились все лекари войска, пытаясь убедить в том, что дальнейшее преследование по земле, пропитанной испражнениями от неизвестной хвори, может привести к тому, что она постигнет собственных воинов. Ведь дозорные сообщили, что на том берегу уже видели трупы китайцев без следов ран, а это означало, что умерли они от неизвестной заразы. Юнги не мог не прислушаться к словам лекарей. И тогда у правителя Когуре созрел дерзкий план. Он созвал всех военачальников, включая окрепшего и набирающего силы с каждым днем Намджуна в свой шатер и заставил писаря написать письмо самому китайскому императору. Письмо гласило следующее: «Хуанди! Я — седьмой император Когуре Мин Юнги предлагаю тебе признать поражение и собрать остатки своих воинов, которых я милостиво оставляю в живых. Ты уже знаешь, что я — Черный Дракон повелеваю не только людьми, но и духами! И могу воевать не только мечом, но и словом и мыслью! Я готов остановиться здесь, у берегов Амноккана, если ты признаешь все земли от крепости Гуан Цин до реки Амноккан включая горы Чанпэксан отныне принадлежащими Когурё. В противном случае я пойду дальше, пока не дойду до самых стен твоего драгоценного дворца! Буду ждать своего гонца с ответом в течение пяти дней, после чего продолжу свое продвижение, если кто-то из твоих воинов еще останется в живых.» Письмо это осознанно было написано в довольно оскорбительном тоне. Обращение Хуанди являющееся не просто уважительным, а священным для подданных китайского императора и означавшее буквально Сын Неба, написано было обычной черной тушью, как и остальной текст, в то время как обязано было писаться только красной тушью и своеобразно написанными иероглифами, чего так же не было сделано в данном письме. Это было не просто неуважение, а откровенное оскорбление. Но никто не посмел ослушаться приказа повелителя, и в итоге письмо с гонцом было отправлено. Наступили дни ожидания, обернувшиеся для воинов нежданным отдыхом. Однако отдых этот многократно усилил их тоску по родным домам. В азарте сражений, после которых они едва могли передвигать ноги, донести свои израненные и избитые тела до скудных подстилок, и, упав на них, забыться тяжелым сном, мысли эти были отодвинуты на самый дальний план. Теперь же они поняли, как долго оторваны были от своих семей, и разговоры их все больше сводились к мечтам о возвращении. Дни тянулись бесконечно медленно. Наступил и прошёл пятый день, за ним шестой, седьмой, восьмой… А ответа от китайского правителя так и не было. Все военачальники молчали, боясь лишним словом вызвать гнев повелителя. И даже обычные разговоры в лагере среди простых воинов стихли сами собой. Лекари больше не смели даже заикаться о том, чтобы остановить поход из-за опасения болезни. Ни одна болезнь не страшила так, как гнев императора. Юнги все видел и все понимал, но также он понимал, что, если ответа не будет, или он будет не таким, какой они ожидают, ему так или иначе придётся продолжить поход. В противном случае, в скором времени молва о выскочке-императоре Когурё, расбрасывающемся пустыми словами, дойдёт до всех соседних государств, укрепляя их правителей в уверенности лёгкой победы. И тогда жди беды с любой стороны, а то и со всех сторон сразу. А время все шло. К девятому дню каждому в войске Когуре было ясно, что поход так или иначе будет продолжен. Император ходил чернее тучи, понимая, что гонца скорее всего убили или приковали к деревянному ослу на площади, срывая на нем злость за оскорбление в послании. Нужно было поднимать войско и вести его дальше… Если бы не зима… Наступил уже второй зимний месяц, приближалось самое суровое время, тем более здесь на севере… И без слезной мольбы лекарей императору было понятно, что, продолжив поход, четверть, а то и треть своего войска он потеряет не от сражений, а от обморожения и болезней, когда даже рядом с костром, так близко, что может воспламениться одежда, воин просто может не проснуться утром, насмерть замерзнув во сне… Это мучило Юнги больше всего и заставляло сомневаться в своих действиях, но медлить дольше было нельзя. И вот, на десятый день, когда военачальники уже получили приказ собирать войско, в лагерь вдруг вернулся гонец. Он был слаб, худ, еле стоял на ногах, и было удивительно, как он вообще смог держаться в седле и добраться до лагеря, не свалившись с лошади. Но в следующий миг все объяснила веревка, которой воин привязал себя к луке седла, что хоть немного помогало ему держаться. Его тут же доставили к императору. — Говори! — приказал Юнги, видя, что гонец прибыл с пустыми руками и, стоя на коленях, явно виновато склонил голову к самой земле. — Простите меня, Ваше Императорское Величество! — проговорил воин охрипшим голосом. — Я не смог выполнить поручение… — Это я уже понял! — держа себя в руках, тихим голосом ответил Юнги. — Расскажи все, что происходило с тобой там. Что ты видел, что слышал? Я не казню тебя за дурные вести, даю слово… — Император Мин самый справедливый! — произнес с благодарностью воин, и все присутствующие в шатре загудели, повторяя его слова. — Говори! — поторопил Юнги. — Я мало что видел и слышал, Ваше Императорское Величество. Как только я, обойдя все дозоры, добрался до китайской столицы, меня схватили и отвели прямо в императорский дворец. Я передал Ваше послание лично в руки секретарю, который сразу же при мне раскрыл и зачитал его императору. — Как выглядит император? — спросил, перебив воина, Юнги. — Он молод, Ваше Императорское Величество, но уже тучен и рыхл… Лицо его хоть и покрыто слоем белил, лишено привлекательности и даже отталкивает. Характер у него тоже скверный. Он амбициозен, обидчив и слишком самоуверен, но откровенно слаб и в управлении страной, и в военной стратегии. Известно, что перед нашим походом он направлял войска на южные границы, но и там не одержал ни одной значимой победы, хоть и не потерпел поражения, что и вдохновило его на битву с нами. — Ты так много узнал, но не смог выяснить самого главного! — заметил Юнги. — Простите меня, Ваше Императорское Величество! — вновь склонился в поклоне воин. — Все это говорят там за каждым углом, даже не опасаясь, что кто-то может услышать. Я узнал все это когда меня вели во дворец из разговоров простых воинов. Однако, после прочтения Вашего послания, китайский император впал в неистовство, выхватив бумагу из рук секретаря и разорвав ее тут же на мелкие клочки. После этого, по его приказу, меня схватили и бросили в открытую яму на заднем дворе, продержав там все дни без еды и воды. Два раза за все время шел дождь, и только это помогло мне выжить и вернуться к Вам… — Как тебя отпустили? — Два дня назад меня вновь приволокли во дворец и бросили к ногам императора. Он заявил, что Ван Когурё никогда не сможет возвыситься настолько, чтобы диктовать Сыну Неба свои условия. И что если Ван Когурё так желает этого, то пусть приходит со своими воинами туда, где его уже ждут наточенные стрелы, мечи и копья, а также пращи с камнями и бочонки с раскаленным маслом. После этого меня вывели за городские стены и вернули коня. Я привязал себя к седлу и скакал день и ночь, чтобы добраться к Вам как можно скорее. Воин обессиленно выдохнул, а Юнги с потемневшим от гнева лицом вскочил с места и быстрым шагом заметался по шатру. — Ван не имеет права указывать, значит! — стиснув зубы прорычал он. — Что ж, посмотрим кто будет проткнут этими острыми копьями и мечами! По лагерю разнесся приказ готовиться к переправе через реку и строить плоты из всех доступных материалов, которые отыщутся поблизости. Строительство плотов для такого огромного количества воинов с лошадьми и оружием, багажом, состоящим из кухонной утвари, палаток и одеял не могло пройти быстро и заняло два дня. Все это время с противоположного берега за воинами Когуре наблюдали китайские дозорные, из-за ширины реки недоступные для когуресских стрел, убеждаясь, что император Когурё не отказался от дальнейшего похода. А на третий день, когда все наконец было готово к переправе, в лагере вдруг появился еще один гонец, на этот раз китайский. После допроса он был доставлен и брошен к ногам императора. — Говори! — приказал Юнги. — У меня грамота от Сына Неба Великого Хуанди для Вана Когуре! — отчитался гонец. Ван — титул, пожалованный китайскими правителями вассалам Китая в соседних государствах. За этот титул Ваны должны были ежегодно платить дань в казну Сына Неба, чего ни сам Юнги, ни его отец, ни дед не делали, не признавая власть Китая над своим государством и упорствуя в независимости. Китайские правители, сменяя друг друга на троне, с завидным постоянством грозили войной и захватом мелкого упрямого соседа, не желающего принять зависимость от великого государства. Но за все эти годы никто из них так и не решился пойти прямой войной на Когуре, ограничиваясь лишь набегами и небольшими сражениями на спорной манчжурской территории. Самой долгой и масштабной из всех оказалась эта последняя битва, из которой правитель и военачальники Когуре сделали вывод, что вся слава о могуществе китайской армии лишь миф, раздутый из-за ее многочисленности. Но вот боевого духа и опыта, такого как у воинов Когуре, у них не было и в помине. — Где ты видишь здесь Вана, китайская собака? — спросил один из старших военачальников, поскольку у Ким Намджуна уже окрепшего и присутствующего здесь все еще не восстановился до конца голос, и лекари просили его поберечь себя пока и отказаться от разговоров. — Я вижу его перед собой! — смело, но обреченно, зная, что пощады за это не будет, проговорил китайский гонец. — Перед тобой сейчас Правитель Когуре Седьмой Император Мин! — Императором может быть только Сын Неба. У Неба лишь один сын — это наш Великий Хуанди! Все остальные могут быть его подданными и называться титулами, пожалованными Сыном Неба! — проговорил заученные наизусть слова китаец. — Ты неправ, воин, — без гнева и даже почти весело проговорил Юнги. — Я такой же император, как твой Хуанди! И грамота в твоих руках напрямую это доказывает! — уверенно закончил он, надеясь, что в бумаге, запечатанной красной сургучной печатью, содержится именно то, на что он так сильно рассчитывает в душе. Один из военачальников забрал у гонца свиток и, дождавшись кивка повелителя, вскрыл печать и зачитал содержимое. Все молча пытались осознать прочитанное. Это было настолько невероятно, что казалось сном. Битва, которая должна была лишь откинуть китайско-манчжурское войско на ту границу, которая была отвоевана ранее, битва, которая из-за неравного числа воинов затянулась на столь долгое время, битва, которая из-за ранения главного военачальника грозила обернуться поражением… Эта битва закончилась оглушительной победой и присвоением Когурё такой территории, которые и не снились бывшим правителям. Китайский император, пришедший в ярость от требований Вана Когуре, после долгих размышлений и уговоров своих чиновников, выслушав доклады военачальников об огромных потерях воинов от ранений и неизвестной болезни, дабы не быть свергнутым собственными подданными, даже не успев толком утвердиться на троне, вынужден был признать свое поражение и подписать грамоту, подтверждающую право на переход заявленных в послании манчжурских земель в собственность государства Когурё. — Я пощажу тебя, воин! — проговорил император, все ещё не веря до конца в такой исход. — Я отпущу тебя к твоему Хуанди! Иди и передай ему, что если на новой нашей границе не установится мир и покой, я вернусь сюда снова! И тогда воды этой реки окрасятся в красный цвет от крови ваших воинов! И смерть тому, кто встанет у меня на пути! Ты все услышал и запомнил? — Да. — Иди и передай! Так Юнги стал первым правителем из всех корейских государств, одержавшим столь быструю и оглушительную победу, что надолго отбило у других правителей желание направлять свои удары в сторону Когурё, а в собственной стране еще больше возвысило его над всеми смертными и укрепило его власть, вопреки всем стараниям некоторых кланов.