Ненавижу... Из последних сил...

Москва. - Ты уверена, что не ошиблась, Ян? Рудковская, уже лежавшая в кровати, взяла крем, и подняла глаза на подошедшего мужа. - Жень, ну что это тебя так беспокоит? Глядя за плавными движениями рук, наносящими крем на ладони и тыльную сторону кистей, Плющенко вздохнул. - Просто всё это как-то… Они же ненавидят друг друга. - У ненависти очень много оттенков, Жень. Ненависть так же многогранна, как и любовь. И так же, как любовь, совсем по-разному проживается разными людьми. Вот, например, шаблон о шаге, что ведет от любви до ненависти и обратно…Оно, конечно, верно. Может, это и вправду, один шаг, но того, сколько он несет в себе внутренних противостояний, переломов собственного «я», признания самому себе и осознания принять ранее неприятное, хватит не на один километр пути. Поверь мне, у этих двоих особый вид ненависти, замешанный на славе, подпитанный противостоянием. Они оба – молоды, красивы, безумно чувственны. Они уже давно варятся в оттенках собственной ненависти. И их ненависть сейчас подошла к самому краю своего перехода в иную ипостась. Они пока не замечают этого. Не замечают просто потому, что на это у них элементарно нет времени. И места, в котором не будет многоголосой всевидящей толпы, а будут только они. Наедине. Друг с другом, и своей истощенной ненавистью. - Надеюсь, что ты права…А то, я вспоминаю, как Серёге этот санаторий рекламировал. Уси-пуси, сервис, красота, лепота…Притом, что в глаза ничего не видел и, пока ты мне не рассказала, не слышал об этом месте. Прям матёрым тур-менеджером себя почувствовал. - Не волнуйся. Он тебя ещё поблагодарит за совет. - Ну-ну, посмотрим. Санаторий. Когда Дима открыл глаза, вокруг была темнота. На какие-то доли секунды, пока сонное сознание ещё не до конца прояснилось, он даже испугался. Поднявшись, он дотянулся до торшера. Мягкий, рассеянный свет трёх лампочек, скрытых в изящных плафонах, заполнил комнату. В голове крутились две мысли: «ничего себе прилёг!» и «сколько сейчас времени?». Вынутый мобильник ответил на второй вопрос, показав в положенном ему месте дисплея цифры «20:14». И тут же заворчал несчастный орган артиста – желудок, напоминая, что последний приём пищи был сегодня ранним утром, аккурат перед выездом. Пока Дима добирался до сверкающей белизной и хромом ванной комнаты, он попутно включил везде свет. Умывшись, Билан посмотрел в зеркало, и решил, что этому лохматому человеку напротив совсем не повредит расческа. Выйдя из ванной и захватив с собой сиротливо лежавшую на полу у входной двери, сумку, он направился обратно в спальню. Там, частично разобрав вещи, Дима переоделся в свободные белые джинсы и черную рубашку. Вспомнив о брошенных в прихожей кроссовках, достал из сумки и черные спортивные туфли. Обувшись, подошел к большому зеркалу, висящему над комодом и привел в порядок волосы. Наконец, оставшись довольным своим отражением, он взял мобильный телефон и ключ от номера и отправился на поиски пункта питания в этом милом месте. Уже знакомый лифт быстро и бесшумно доставил Диму вниз. Узнав у милой рыжеволосой девушки направление, он сразу нашел ресторан санатория. Войдя, огляделся. Просторный зал, симметрично расставленные столы, покрытые белоснежными скатертями до пола, а сверху, ровно по периметру столешницы – темно-синяя мини-скатерть. Рядом со столами стулья в белоснежных же чехлах, также спускающихся до пола. Бело-синие драпировки на стенах. Никакой крикливости, всего лишь игра двух цветов, но какое производят впечатление. И, самое главное, зал был пуст. Дима и так понимал, что сейчас в санатории народу несколько человек, но встретить он боялся только одного конкретного. И, как показало дальнейшее, не зря боялся. Потому что, сделав заказ и блаженно откинувшись на спинку стула, он увидел входящего Лазарева. Выглядел тот очень даже хорошо, в черных брюках и приталенной рубашке стального цвета. Увидев Билана, усмехнулся, и медленно продефилировав между столами, уселся за стол напротив Димы, спиной к нему. А Дима сидел и думал, что если бы кушать не хотелось так сильно, плюнул бы на всё и ушел. Появились две официантки. Одна принесла Билану заказанный им на первое бульон, а вторая подошла к Лазареву, чтобы принять заказ. Общаясь с официанткой, Сергей развернулся в пол-оборота, и, посмотрев, на быстро орудующего ложкой Диму, расплылся в одной из своих самых ехидных улыбочек. Билан заметил и послал ему в ответ уничижительный взгляд. «Ну и пусть себе лыбится сколько влезет. Один раз в сутки суп должен быть в желудке. Непреложно». Через несколько минут официантки появились вновь. Лазареву принесли заказанное, а перед Димой оказалось расточающее дурманящий аромат, мясо на гриле, и греческий салат на гарнир. Постаравшись абстрагироваться от присутствия вечно раздражающего фактора, в лице Лазарева, Дима приступил к еде. И всё было нормально, первые пару минут, пока ехидный голос Сергея не произнес: - Где ты только воспитывался, Биланский? Мог бы хоть приятного аппетита пожелать коллеге… И Дима бы ему ответил. Он уже открыл рот и сделал вдох, но… Непрожеванная оливка из салата на этом самом вдохе попала в горло. И, следующее, что увидел Лазарев – это судорожно хрипящий Билан, схватившийся за шею обеими руками. Такого панического ужаса, Дима не испытывал никогда в жизни. В какие-то доли секунды осознаешь, что ты просто задыхаешься, и не можешь себе помочь, и воздуха меньше и меньше, и раздирает горло от безуспешного натужного хрипа-кашля…Он не видел, как рядом с ним оказался Лазарев. Из-за выступивших слёз и недостатка кислорода всё перед глазами расплывалось. Он только почувствовал вдруг сильные руки, обхватывающие его поперек груди, приподнимающие и сильным рывком надавливающие. Резким потоком воздуха из легких, злосчастная оливка вылетела из Диминого горла, приземлившись где-то за столом. Первое ощущение после – свобода дыхания. Просто невероятное счастье – свободно сделать вдох. Когда немного прояснилось в голове и отошла пелена с глаз, Билан, наконец, стал воспринимать окружающую действительность. И, как-то неожиданно, всю её занял Лазарев. Во-первых, он сидел на корточках рядом со стулом и держал Диму за плечи. И тепло от его ладоней было таким уютным, что Билан перестал судорожно дергаться при каждом вдохе, вдруг испугавшись спугнуть эти сильные и теплые руки. Во-вторых, в Сережиных глазах, смотрящих на Диму, не было ни капли былого ехидства и превосходства, а одно неприкрытое переживание и такой явный испуг, что, если бы только Дима мог, то улыбнулся бы. И в-третьих, Лазарев был так близко, что исходящий от него аромат окутал Билана, заставив вновь кружиться голову, но теперь не от недостатка кислорода. Где-то вот на этой стадии «в-третьих» у Димы включилось сознание, но тут же изумленно замолкло, не понимая, как реагировать на происходящее. И единственной мыслью Димы, затянутого в дурман опасной близости Лазарева, его касаний и запаха, было: «Это ведь просто от шока, правда?»