Пока дышу, надеюсь

Проснулся я рано. Слишком рано — за окном рассвет ещё не полностью вытеснил ночную мглу. Снова чистка зубов, душ и кофе на скорую руку. Завтракать я решил уже на работе, сейчас необходимо первому попасть к Джино и вывести мальчика на чистую воду. Хм… чистую? Я же не в убийстве его обвиняю и даже не в воровстве. По закону его не в чем обвинить, мне лишь нужно убедиться в том, на что меня натолкнула его переписка с отцом. В больнице я встретил только Лиама. Без Мариссы, даже для неё это раннее время. — Сеньор Ривва. — Доброе утро, сеньор Бустаманте. — Тем лучше, что вы здесь, — сказал я. — Рассчитывал поговорить сначала с Джино, но раз уж вы здесь, то прошу, прокомментируйте это. Я открыл на телефоне-андроиде скриншот той самой переписки. Джино: Недавно смотрел один фильм. «Дурная кровь» называется. Хочу, чтобы ты посмотрел. Папа: Я смотрел этот фильм. И мне не понравилось. Неприятные ассоциации с нашей семьёй. С тобой. Я выжидательно посмотрел на Лиама. Тот стал бледен, как смерть, а в глазах появился страх. — «Дурная кровь» — триллер про девочку-убийцу, — проявил я знания кинематографа. — Я тоже его смотрел. — Мой сын никого не убивал и не покушался на чужую жизнь. — Фильм использует убийство лишь как художественный приём, — ответил я. — Изначально он, подобно литературному первоисточнику, исследует вопрос ранней детской жестокости и того, чем страдает ваш сын. Я ненадолго замолчал, вспомнив тот короткий разговор с Джино. Тогда я не обратил внимание на его стеклянный взгляд, застывших как у змеи глаз, приняв это за последствия травмы. Но теперь я не сомневался. — Джино психопат, верно? — Откуда такие умозаключения, сеньор Бустаманте? — Лиам пошёл в отказ, скрестив руки на груди. — Я был о вас лучшего мнения. Мало ли какие ассоциации… — Оставалась вероятность, что ваша семья лишь становилась в прошлом жертвой нападения человека, похожего на злодея того фильма. Но тогда бы вы мне всё сразу рассказали, или хотя бы сейчас, верно? А вы юлите. К тому же, помимо страха выдать тайну, на вашем лице я вижу боль. Вы вините себя в чём-то. Не в том ли, что Джино родился таким? Лиам окончательно утратил своё величественное хладнокровие, которым он держал любой разговор под контролем, и виновато опустил взгляд. — Идёмте, сеньор. Поговорим с вашим сыном. Лиам молча проследовал за мной. Джино не спал. Ему принесли еду, и он, поставив поднос с чаем и сэндвичем на колени, спокойно завтракал. Увидев нас, мальчик на какой-то момент застыл в удивлении, но потом лишь холодно поздоровался. — Доброе утро, комиссар. У вас остались какие-то вопросы? Ведёт себя не стеснительно и почти равнодушно. Теперь понятно, почему. — Как давно у тебя психопатия? — без церемоний спросил я, чем сбил Джино с толку. — Эм, комиссар… Я что, похож на Теда Банди? * — Склонность к насилию довольно частый попутчик психопатов, но не обязательный, — скрестил я руки на груди. — Главные и неизменные симптомы: отсутствие эмпатии и сострадания, патологическая лживость. Джино посмотрел на меня, а затем переглянулся с отцом. Сеньор Ривва молча кивнул, давая сыну разрешение на ответ, и я снова увидел этот пустой застывший взгляд мальчика, без притворств. Взгляд того, у кого нет души. — Что вы хотите знать? — спросил он так, словно делал мне одолжение. — Что с тобой случилось? Если ты просто сбежал из дома, чтобы насолить матери, то зачем продал браслет? — Я сбежал не для того, чтобы насолить матери, — твёрдо сказал Джино. — Программа минимум — наказать её за то, что обидела моего отца. — Наши с мамой отношения — не твоя забота! — строго сказал Лиам. — Я столько раз вдалбливал тебе, что мать — это святое. К тому же, она была МОЕЙ женой, которую кроме меня никто не смеет трогать. Двойная ценность. Когда выпишешься — двадцать ударов ремнём! Джино, казалось, никак не испугался предстоящему наказанию. — А программа максимум? — поинтересовался я. — Вынудить её помириться с отцом. Плохо продуманный план. Психопаты, как правило, очень умные, но возраст парня давал о себе знать. Детскую наивность никуда не денешь. — А что за история с браслетом? — Браслет для меня имел очень важное и, как принято говорить, символическое значение. Мне его подарили в день одного из прошлых примирений родителей. Тогдашняя ссора была даже сильнее, чем та, которая привела к разводу. Я уже боялся, что всё, но случилось примирение, символом которого стал браслет. Когда развод всё-таки случился, то и ценность браслета для меня пропала. Но не выбрасывать же добро, вот и решил заодно выручить неслабые карманные деньги. Бизнесмен хренов. — Для того, у кого проблема с эмпатией, ты слишком высоко ценишь семейные узы, — заметил я. Джино снова переглянулся с отцом и тот решил покинуть палату, дабы не смущать нас и дать нам нормально поговорить. — Я в состоянии испытывать положительные эмоции, только не так, как остальные. Я благодарен своим родителям, которые растили меня в полной семье и в достатке. Правда, конечно отца я уважаю намного больше… — прежде чем я успел съязвить по поводу рода деятельности его отца, Джино сказал: — Папа хозяин собственной жизни. Победитель в любом деле, за которое бы не взялся. Не только в юриспруденции, но и по жизни. Он для меня пример. — Джино откинулся на подушку. — Когда я сказал отцу, что тоже хочу стать адвокатом, то он начал брать меня к себе на работу, и вот что я наблюдал. Его клиентами не просто становились люди, на которых клейма ставить негде. Они унижались перед отцом. Взять, например, некоего Альфредо Веласкеса. Вы, должно быть, его не знаете. — Почему же. Знаю, — кивнул я. — Этот лось не только в Италии дела ведёт, но и в Южной Америке. На меня хлынули неприятные воспоминания. Я сталкивался с этим подонком, когда расследовал дело борделя, где торговали детьми. Мне удалось накрыть пару его притонов, но самого Веласкеса выманить из Европы я не смог, даже если бы попытался. Не имею таких полномочий. — На нём клейма ставить негде, — только и выдохнул я. — Что верно, то верно. Но мой отец взялся за это дело и Веласкес был оправдан через несколько месяцев, — гордо сказал Джино. — Я видел много адвокатов богатых мафиози и все они были у криминальных авторитетов на правах холуев, которые унижались за дополнительные подачки. И только мой отец был независим. Крёстные отцы мафий, террористы, коррумпированные политики и даже диктаторы банановых республик, которых пытались притянуть за «преступления против человечности». Все они приходили к отцу на поклон, размазывая сопли по прихожей, и всех их мой отец спасал от правосудия, — ледяные глаза Джино впервые за беседу загорелись каким-то потусторонним демоническим восхищением, от чего мне стало не по себе. — При этом папа не шёл на подлог, подкуп или шантаж. Он нагибает законы, играя по правилам этих самых законов. — То, что ты в состоянии уважать людей за определённые… кхм… навыки, умения и заслуги, я уже понял. Но что насчёт таких более важных вещей, как сострадание? Ты же свою маму мучаешь. Джино задумчиво посмотрел в потолок и скрестил руки на груди. — Мне было неприятно, когда я видел отца во время процесса развода, — сказал мальчик. — Мой пример для подражания поник и осунулся. Я испытал разочарование, которое при некотором допущении можно охарактеризовать, как зачаток сострадания. Прежде чем я успел вставить хоть слово, Джино тут же сам себя поправил. — Но надеюсь, что настоящих чувств я не испытаю никогда. Не хочу ни перед кем давать слабину. Папа дал слабину перед мамой. С трудом оправился. Мне крайне неприятно, что ребёнок извлекает такие неправильные уроки из отношений взрослых. Даже при том, что у парня такой порок. — Я уважаю отца и хочу, чтобы он и дальше заслуживал моего уважения. И ради этого я пойду на всё, — от его слов, звучавших как угроза, меня передёрнуло. — И давно у тебя всё это? — спросил я, хотя знал ответ. — С рождения, — ответил Джино, и в этот момент в палату вошёл доктор. Он заявил, что время посещения окончено, и мальчику нужно на рентген. Я покинул палату и поплёлся в приёмную, волоча ватные ноги по коридору. За всю карьеру полицейского я сталкивался с разной грязью. Грабителями, убийцами, насильниками и педофилами. Пару раз даже влез в перестрелку с исламскими террористами, хотя так и не понял, что они забыли именно в Аргентине. И каждый раз я твёрдо принимал и сносил эти вызовы, свойственные моей профессии. Но лишь пообщавшись с маленьким мальчиком десять минут, я испытал такой страх, который не испытывал никогда. Этот мальчишка казался мне демоном в человеческом обличье. Он не рычал и не скалился, а внешность была как у ангелочка, но именно такой контраст и пугал. — Сеньор Бустаманте, — я встретил Лиама в больничном буфете. Он сидел за столиком и ел сэндвич. — Я вам тоже взял, присоединяйтесь. — Благодарю, — присоединился я, вспомнив, что не завтракал. — Ну как, пообщались с Джино? — Да. Сочувствую вам и Мариссе. Лиам понимающе кивнул. — Марисса всё ещё считает, что это излечимо. Что она может «растопить сына своей любовью». Когда она увезла Джино сюда, я умолял, требовал и даже заклинал её хотя бы водить его к психологам. Уже не психиатрам, а хотя бы психологам. Но подозреваю, что она согласилась чисто для того, чтобы я отвязался. — Не могу её винить, сеньор Ривва. Многие матери готовы защищать своих детей, не смотря ни на что. В данном случае, ситуация более чем жуткая. Болезнь Джино даже не из тех душевных, которые делают его неадекватным, но безобидным. Ваш сын не страдает аутизмом или, тьфу-тьфу, шизофренией. Он адекватен и отдаёт отчёт своим действиям, но у него… — Нет души, — закончил Лиам, и я кивнул. — Это даже в ремиссию вывести невозможно. — Ну, у вас ещё не так страшно, — попытался успокоить я. — При психопатии частый попутчик — садизм, а ваш сын вроде удовольствия от насилия не получает. — Ну, как сказать, — внезапно хмыкнул Лиам. — В пять лет у Джино был инцидент, подробности которого я опущу. Именно тогда мы с Мариссой поняли, что с Джино что-то не так. Сейчас-то он действительно уверен, что кровь и чужие страдания ему не интересны, а обижать слабых ниже его достоинства, но это лишь из-за того, что выбрал меня в качестве примера для подражания. Сейчас Лиам не казался мне тем надменным «хозяином жизни», которым он показывал себя при допросе, и каким его хотел видеть сын. Обычный мужчина и отец, у которого душа болит за своего ребёнка. Посмотрев на часы, я сказал: — Сейчас хоть и утро, но уже достаточно времени. Думал, Марисса приедет при первых лучах. — Я позвоню ей. — Лиам набрал номер и, спустя несколько минут ожидания, сказал: — Не отвечает. — Давайте я попробую. Может, мне она охотнее ответит. Но и на мои звонки Марисса не отвечала. Тогда Лиам набрал номер Сони, и та сказала, что тоже не может дозвониться до дочери. После нескольких попыток я решил съездить к ней домой. Ривва остался ждать на случай, если Марисса сама приедет. Само собой, её квартира была заперта. Но, посмотрев в замочную скважину, я увидел, что с той стороны был всунут ключ, а значит Марисса не ушла. — Марисса! Открой! Я стучал, но всё было без толку. Проклятье! — Марисса, прошу, открывай! Ноль реакции. Чертыхаясь про себя, я не выдержал и, выхватив пистолет, прострелил замок, чтобы ворваться в квартиру. В комнатах и кухне Мариссы не было, и я бросился в ванную, где увидел мою бывшую со вскрытыми венами в наполненной ванне.