Долгая осада (Прекрати мне сниться)

День Александра не задался с самого утра. Привыкший вставать между пятым и шестым часом утра мужчина с удивлением для себя проснулся лишь к девяти. И не то чтобы проснулся, а скорее вернулся с того света, полного пьяных сновидений. Чтобы так бездарно и нелепо напиться до свинского состояния ему хватило лишь одной бутылки вина. Как некстати его стали делать по этой новой дрянной технологии. Вероятно, из-за присутствующих в напитке газов он оказался значительно крепче обычного. Или всему виной была привычка камердинера избегать алкоголя и, как следствие, отсутствие всякой к нему устойчивости… Воспоминания прошлого вечера медленно, но верно возвращались в мутное сознание непривыкшего выпивать мужчины. Вот он видит Рене в ярко-алом платье, погода чудесная, девушка улыбается ему и щебечет с придворными. Потом случается эта неурядица с платформой, приходится срочно искать пару на замену. Людовик, чёрт бы побрал его похотливое величество, оказывается тут как тут. Да и сам он последний идиот, это ведь он предложил Рене заменить ту графиню и Людовика зачем-то пригласил. Своими же руками проверил упряжь перед стартом. Неужели не было лучшего решения? Зачем он посадил их вместе? И вроде бы на той платформе ничего не произошло, Рене всего лишь мило проехала с королём в открытой карете, украшенной цветами. Да, на них смотрел весь двор. Да, они чудесно смотрелись вместе. Да, он подарил ей колье, но таких вещиц у Людовика целая казна, это действительно мелочь для короля-солнца. Просто дежурный подарок для симпатичной девушки. Просто Людовик не умеет держать свой член в штанах. Чёрт! Ситуация и без того выходила северная, но ему же необходимо было её ухудшить, он же не мог удержать себя в руках и вовремя пресечь свои низменные желания. Странное чувство досады, почти детской обиды, душило Александра весь вечер, пока он наконец не решил уединиться в парке с первой попавшейся бутылкой. Всё равно общий градус толпы поднялся до тех значений, когда ей уже не нужен был тщательный присмотр серого кардинала Версаля, незаметного и преданного слуги, тени короля Франции. Всё это, как всегда, было не для него. Веселье, постановки, пиры, балы, застолья — это было работой, головной болью Александра. Он не помнил, когда последний раз смеялся бы от души или был рад провести время в компании. Увеселительные мероприятия требовали от него жёсткого контроля, редкой собранности и соблюдения немилосердного графика с ранними подъёмами и полуночными вытаскиваниями принцев из фонтанов. Бернард даже иной раз начинал причитать, что цвет кожи месье Бонтана приобретает землистый оттенок. Оно и неудивительно, хорошо хоть лысеть не начал от любимой службы. Рене. Она, как и он, выросшая в лишениях, была не из этого мира и в то же время всецело ему принадлежала. Местное общество приняло её даже радушнее, чем он предполагал. Он догадывался, что ей не составит труда стать вхожей в высшие круги, но чтобы взлёт её звезды над горизонтом Версаля оказался настолько стремительным… Этого не мог предусмотреть даже такой искушённый в интригах Александр. У неё очень натурально получалось отыгрывать отведённую ей роль. Вот она моментально очаровывает свиту принца Филиппа, а по прибытии во дворец её уже приглашает к себе в гостиную Мария Терезия. Стоит ли удивляться, что девушка, ещё вчера вынужденная когтями наскребать себе и отцу на еду, сегодня уже едет под руку с королём. Это было несправедливо, потому что… А вот почему именно эта сцена вызвала в Александре такую неестественную реакцию, он не понимал. Точнее, у него были подозрения на этот счёт, но мысль о собственной влюблённости пугала камердинера пуще дефицита бюджета. Да даже государственная измена вызывала в мужчине более светлые чувства: к изменам он привык, это было интересно, захватывающе, даже увлекательно! Но не влюблённость, нет-нет-нет, это попросту не для него: Александр не влюблялся, не терял голову от пышных юбок и декольте, был безразличен к женским ножкам, ручкам и вообще любым другим частям тела. Ему нельзя терять голову, у него много дел, на него возложена большая ответственность, он верен своей стране, от его светлого рассудка зависит судьба Франции, в конце концов. Но отчего-то все эти доводы меркли перед странным желанием обладать, забрать себе, присвоить, утащить куда-нибудь и никому не показывать мадемуазель де Ноай. Давно забытое чувство болезненно расцветало в его уставшем сердце. Он первый заметил в ней эти достоинства, это он привёл её сюда, он её покровитель, она всецело принадлежит ему и никому больше. У него, разумеется, нет каких-то конкретных интенций относительно Рене, но он однозначно не позволит никому прибрать к рукам его шпиона. Она ещё слишком юна и не понимает, сколь опасно может быть сближение с кем-либо в Версале. — Александр, — её тихий голос вырывает его из удушливого водоворота мыслей, — я выяснила, что стало причиной ссоры между Гуго и Поль, он обвинил её в супружеской измене… Воспоминая о том, что произошло дальше и сколько он вчера ей наговорил, Александр с досадой зажимает переносицу: — Идиот. Какой же идиот… — Месье? — удивлённо произносит зашедший в комнату Бернард, — прошу прощения, что вошёл самовольно, прибыл воздушный шар, о котором вы предупреждали.