her personal artist

      Утро, на удивление, встречает яркими лучами солнца, и Лиса приятно щурится, нежась в постели. На мгновение она будто забывает, где находится, но осознание пробивает разум, а потому тёплая улыбка тут же сходит с лица. И всё же спасибо хоть за нормальную погоду…       Она умывается, затем одевается и выходит из дома, идя уже по привычной дорожке, ведущей в оранжерею. До обеда есть время, а значит можно заняться бедной розой.       Время пролетает так стремительно быстро, что Манобан даже не замечает. Она покидает стеклянное помещение, и по приходе в дом её оповещают о прибытии Тамайо. Тот уже у госпожи, где оба ожидают появления юной художницы. — Прошу меня простить… — виновато произносит Лалиса, входя в комнату. — Тебя где черти носят? — подходит Судзуки, злобно смотря в глаза. — Мне что, тоже следует здесь остаться, чтобы тебя контролировать? — Оставь её, Тамайо, — холодно произносит Ким. — Простите, госпожа, — кланяется мужчина. — Непозволительно опаздывать, особенно ей. — Простите, — смотря в глаза Дженни, Лиса делает поклон. — Я подрезала оставшиеся шипы и стебель розы, проверяла, всё ли с ней в порядке после вчерашнего.       Помещица смотрит пристально, словно совсем не ожидала, что девчонка так увлечётся этой розой. И ей это, почему-то, до одури приятно. — Какая роза, Пранп… Лалиса? — запинается Тамайо. — У тебя сейчас важнее портрета… — Закрой рот, Судзуки, — грубо обрывает госпожа. — Ты здесь, чтобы молча наблюдать за её работой. Ключевое слово «молча», Тамайо.       Мужчина замолкает, позволяя девушке приступить к работе. На Дженни та же одежда, что и в самый первый день, когда Лалиса только её увидела. И красоту этой дамы Манобан готова отмечать хоть целую вечность. От идеальных пропорций тела и такого правильного лица хочется чуть ли не кричать. И несмотря на такой скверный характер, отрицать неземную красоту нет никакого смысла. И эта самая красота отдаётся чем-то странным в сердце, поселяя в нём новое ощущение.       Так проходит несколько часов, пока Ким не оповещает о том, что на сегодня достаточно. Она выходит из комнаты, оставляя художников наедине, и Лиса начинает собираться. — Из-за тебя ещё и мне попало? — произносит Тамайо. — Не я открывала рот, когда этого не просили. — Да ты… — он хватает за руку, приближаясь к лицу. — Не забывай, что это я привёл тебя сюда. — Такое невозможно забыть, — усмехается девушка. — Поверь, я до конца жизни тебя за это буду ненавидеть. — Когда ты получишь нужную тебе сумму, только поблагодаришь, — фыркает тот.       Он молча выходит, а за ним после — и сама Манобан.       Весь оставшийся день она провела в комнате, но под вечер кто-то постучался в дверь. — Я могу зайти? — видится силуэт Судзуки.       Лиса кивает. — Прости, что сорвался сегодня. Дорога выдалась трудной, я был на нервах. — Я не обижаюсь, Тамайо. Правда. — Чем занимаешься? — Уже второй час пишу портрет.       Глаза художника округляются, он тут же подносится к девушке, хватая за руку. — С ума сошла? — он вновь злится. — По памяти писать? Да ты рехнулась! Малейшее несовпадение, и нас взгреют. — Успокойся, я приступила к платью, оно светлое, в любой момент можно перекрыть. Я не трогала лицо, клянусь. Отпусти уже, — она выдёргивает руку из болезненной хватки. — Я всё же пойду к себе… — немного остыв, заключает Судзуки.       Он оставляет Манобан, а та, в свою очередь, всю ночь проводит за картиной. — Вставай же, — тормошит Йоко. — Во сколько ты легла? Госпожа вот-вот придёт, а ты ещё даже не собрана. — Йоко, отстань, я легла только два часа назад, — бормочет Лалиса. — В своём уме? Быстро встала, пока я не велела охране тебя проучить как следует. Мне и так досталось после приёма из-за тебя, так что не испытывай меня, вставай, я сказала! — Досталось? — Манобан будто отметает сон в сторону, приподнимаясь на локтях и недоумённо смотря в глаза женщины. — Именно. Поди нажаловалась ей, что тебя, бедную, заставляют не только картины писать, но и другими делами по дому заниматься? Меня отчитали, как маленького котёнка, — шипит Йоко.       И в голове у Лалисы снова до кучи вопросов к этой до безумия красивой девушке. Неужели Лиса какая-то особенная..? Нет, быть этого не может. Она тут же отбрасывает эти мысли, поднимаясь с постели. Голова гудит от недостатка сна, но деваться некуда.       Тамайо встречает её у комнаты госпожи, отмечая совсем неважный вид. Манобан отмахивается, проходя внутрь.       Ким красива. Красива, как и всегда. Красива до беспамятства. И Лиса не устанет это повторять, но лишь в своих мыслях. И от этой красоты щемит сердце, порождая в животе какое-то странное, но такое приятное чувство. Она как-то вяло готовит всё необходимое и приступает к портрету. Руки то и дело желают опуститься, а голову клонит вбок из-за желания уснуть прямо на этом месте. В какой-то момент она сталкивается с изучающим взглядом, который словно обжигает и заставляет оживиться. Ей кажется, сейчас Ким настолько зла из-за паршивого вида младшей, что вот-вот прибьёт её на месте. Хотя «прибьёт» — даже слишком мягко сказано. Но взять себя в руки будто не получается. Она зарекается, что больше ни в жизнь не ляжет за два часа до подъёма. — На сегодня всё, — не выдерживает Дженни. — Но госпожа, мы только начали… — проговаривает Судзуки. — Ты видел её? — кивает в сторону Манобан. — Всё равно толку от неё сейчас никакого. Впредь, — пристально смотрит на Лалису. — Будь более собранной. Мне не нужен художник в таком состоянии. Ты должна работать на трезвую голову, а не засыпать, почти роняя кисть. — Простите её, — смущённо улыбается мужчина, собирая всё принесённое девушкой, и выводит её из комнаты. — Какого же чёрта ты творишь, Манобан… — ведёт под руку Судзуки. — Твоё счастье, что нас не приказали высечь. Тут все по струнке ходят и подобного себе даже не позволяют. Знаешь, как она терпеть этого не может? Когда кто-то вот так безалаберно выполняет свою работу. Клянусь, ты явно каким-то непонятным для меня образом добилась её благосклонного отношения. Ибо на моей памяти есть случай, когда один храбрец решил выпить перед тем, как везти госпожу в город. И выпил, вроде, немного, но за руль даже в таком состоянии не стоило садиться. Он вполне мог угодить в первое же дерево. Она была так зла тогда… Честно признаться, я даже не знаю, что с ним стало… Не смей так больше делать.       Он заводит её в комнату, укладывая на кровать. Какое-то время смотрит на уже заснувшую и тяжело выдыхает. — И всё же, ты такая несносная… Нарвёшься рано или поздно, Пранприя, помяни моё слово.       Мужчина тихо закрывает за собой дверь, а Манобан проспала до самого вечера.       И тем временем Дженни совершенно не понимает, что творится у неё внутри. Любого другого за подобное она немедля приказала бы высечь или ещё чего похуже. Почему с Лисой всё не так? Почему эта девчонка рушит все её устои? Она была зла, видя, в каком состоянии пришла девушка, но ничего не могла сделать. Сидела, будто парализованная, стиснув зубы. Та чуть ли не заснула, рискуя испортить портрет, и Ким спокойно могла бы вырвать за это руки, но только не ей. Что с ней?       Она опирается на стул, после чего грубо отталкивает его ногой, хватаясь за голову. — Возьми себя в руки, чёртова слабачка. Какая-то 19-летняя девчонка выводит тебя из колеи, соберись же!       Лалиса же через несколько часов нехотя открывает глаза, и воспоминания ударом всплывают в голове, отчего сердце начинает биться чаще. С ней же ничего не сделают..? Из комнаты даже не хочется выходить, ибо не дай бог столкнуться с Ким. Но выйти стоило бы, чтобы проветрить голову хоть немного. За последние дни столько произошло, что та, кажется, должна взорваться от всех событий, но девушка пока держится.       Она осторожно покидает комнату, выбираясь в сад. Здесь она впервые. Видела лишь мельком, когда только приехала, и рассмотреть удаётся лишь сейчас. Всё настолько аккуратно, и это сразу даёт понять весь перфекционизм госпожи. Каждый куст подстрижен так, что ни одна ветка не торчит, отчего складываются отчётливые фигуры. Она усаживается на одном из камней, открывая небольшой блокнот; берёт в руки карандаш и начинает делать наброски открывшегося перед ней вечернего пространства. — Всё же одумалась? — голос заставляет вздрогнуть, и карандаш совершает лишнее движение, оставляя за собой ненужную линию. — Утром была не в состоянии, а сейчас горишь желанием что-то нарисовать.       Ким вновь подходит со спины и вновь заставляет Манобан замереть. Что сейчас будет? Охрана придёт с розгой? Её утащат в подвал, о котором говорила Минами? Или сразу в море..? — Госпожа, простите меня… — не смея обернуться и посмотреть в глаза, произносит Лалиса. — Я клянусь, что этого больше не повторится. Я слишком увлеклась написанием вашего портрета, потратив на него всю ночь. Обещаю, что впредь буду рассчитывать время. Только прошу… — она сглатывает, пока на глазах блестят еле заметные слёзы. — Просишь о чём? — Ким касается плеча, садясь рядом. Она пытается заглянуть в опущенные и испуганные до ужаса глаза и у самой взгляд становится взволнованным.       На ней тёмно-синяя рубашка и чёрная юбка ниже колен, всё винтажное и так чертовски ей подходит. — Ты боишься меня, — заключает помещица, продолжая смотреть. Она убирает руку с плеча, чуть опуская голову. — Я ничего с тобой не сделаю. Я уже сказала быть более серьёзной и собранной. Надеюсь, ты меня услышишь. — Обещаю, — кивает художница, наконец смотря в кошачьи глаза. — У тебя слёзы? Боже, ты настолько испугалась, что я причиню тебе вред? Что ты уже успела себе надумать?       И чему ты, Ким, удивляешься? Учитывая молву, которая ходит по всей Корее и не только, слёзы — это меньшее, чего стоит ожидать от каждого, кто будет так близко к тебе. — Минами рассказывала про подвал… — неуверенно произносит Манобан. — Ах эта девчонка… — шипит Дженни. — Всегда докучает мне, терпение совсем скоро лопнет. Я не буду тебе врать, — она смотрит прямо в глаза. — Это действительно то место, в котором не пожелал бы побывать никто, даже я сама. Только самые отъявленные мерзавцы и предатели оказываются там. Я не терплю никаких козней за своей спиной, и за подобное платят своей жизнью. Но посмотри на меня внимательно, — она нежно касается руки. — Я даю тебе слово, что ты ни за что на свете туда не попадёшь. Ты слышишь? Ни одно наказание, о котором ты слышала, тебя не коснётся. — Почему..? — лишь губами произносит Лиса. — Кто я такая? Я ведь простая самоучка, которая даже не планировала сюда приезжать. Так почему ко мне такое отношение..? — Я не знаю, девочка, не знаю, — Дженни отводит взгляд, шумно выдыхая. — Я сама в себе запуталась, никак не могу найти выход из лабиринта. Просто знай, что я не сделаю ничего, что навредит тебе.       Госпожа опускает глаза на руку Манобан, которая сжимает ладонь Ким с какой-то неимоверной силой, будто эта сильная хватка способна удержать внутри слёзы. — У тебя безумно красивые руки, ты знаешь? — переводит тему Дженни. — У всех художников такие?       Лиса смущённо отводит взгляд. — Это у вас красивые руки, — уверяет девушка. — Вы сама по себе красивая, госпожа, — она смотрит куда-то вдаль, будто разглядывая необъятный сад. — Писать ваш портрет — одно удовольствие. Любой художник подтвердил бы, я уверяю вас. Настолько правильные черты лица, стан, руки… Я только взялась за них, но всё не решаюсь продолжить. Тамайо пригрозил, чтобы я больше не смела писать по памяти.       Заворожённое лицо в миг меняется, смотря с какой-то внимательностью и раздражением. — Выхватил кисть с такой силой, что я думала, испортит всю картину. Он бывает порой вспыльчив, но это напрасно. Он совершенно не осознаёт, что я запомнила расположение каждого камня на вашем платье, запомнила каждую родинку на участках кожи, которые обнажает наряд. Запомнила буквально всё, чтобы написать вас по памяти. Но ему, верно, этого не понять. — Ты так восхищаешься моей красотой? — тихо, будто боясь спугнуть, спрашивает Ким. — Если бы вы только знали, насколько… боюсь, вы бы заплакали, — в шутку усмехается Манобан.       Дженни смотрит с каким-то восхищением и не может вымолвить ни слова. Что эта девушка творит с ней… — Почему ты здесь? — внезапно интересуется госпожа. — Захотелось проветрить голову после того случая утром… Выходить совершенно не хотелось, но комната словно давила на черепную коробку, а на душе было как-то неспокойно. — Отчего? — с интересом смотрит Ким. — Не знаю… — выдыхает Лалиса. — Спокойствие души… В чём оно вообще заключается? — В отсутствии души, я полагаю, — обращая взор на сад, тихо произносит Дженни.       Ещё какое-то время царит молчание, и помещица наблюдает за усердно вырисовывающей что-то Лисой. Её сосредоточенное лицо, на которое падает тень заката, выглядит ещё красивее. Глаза, словно у маленького оленёнка, поднимаются на изображаемый предмет, а затем снова опускаются в блокнот. — Сколько ты уделяешь этому время? — спрашивает Ким, кивая на зарисовки. — Картины — моя жизнь. Точнее, в них моя жизнь. Все эмоции, которые меня переполняют, я выливаю в них. Это помогает расслабиться и забыться на время, — тепло улыбается Манобан. — Я могу сутками напролёт сидеть с карандашом или кистью в руке. — И даже… — Госпожа! — появляется один из охранников. — Прибыли люди вашего дяди, просят срочно принять.       Дженни кивает, поднимаясь. — Не сиди долго, застудишься, — указывает на камень. — И всё же, у тебя безумно красивые руки, — добавляет, удаляясь с мужчиной в сторону дома.       Лиса вышла избавиться от лишних мыслей, но в итоге в голове теперь ещё бо́льшая каша.