her personal artist

      Следующий день проходит размеренно, и на портрет снова нет времени, а потому Лалиса просто ложится, желая хоть немного расслабиться. Она подкладывает руки под голову, останавливая взгляд на потолке. Вскоре он уже весь изучен, а мысли по-прежнему не покидают юный разум. Девушка обращает взор на стоящий неподалёку портрет, и сердце мгновенно делает кульбит. Последнее время с сердцем вообще полная неразбериха: оно то стучит, как сумасшедшее, то замирает, будто вовсе останавливаясь. И всё это только по одной причине. По причине её непонятной влюблённости в этого тирана.       Можем ли мы вообще назвать это влюблённостью? Откуда она тогда взялась? Но Лиса ловит себя на мысли, что Ким единственная здесь за неё вступается. Она в принципе единственная ныне в её жизни, кто заботится и пытается оберегать. После смерти родителей Манобан так и не смогла найти кого-то, кто сможет заменить мать или хотя бы стать старшей сестрой. А Дженни… Их разница в возрасте заставляет почувствовать ту материнскую любовь, которую Лалиса так давно не ощущала. Однако мозг выдаёт настойчивые мысли, что эта любовь иная, совсем не материнская. По крайней мере так художница воспринимает этот трепет внутри, когда госпожа оказывается в поле зрения.       Она пролежала так до вечера, невольно даже уснув, пока кто-то не решил потревожить.       В комнату заходит разгневанная Йоко, впиваясь ледяным взглядом в глаза Манобан. — Госпожа желает тебя видеть, — оповещает она. — Зачем? Картина же сегодня не планируется. — Девочка, даже не думай меня раздражать, — цедит сквозь зубы женщина. — Я понятия не имею, зачем ты ей понадобилась, но поднимайся сейчас же и иди. Не в настроении сегодня все, в том числе и госпожа. Не дай бог ляпнешь что-то не то, будешь, как и я, выслушивать не совсем лестные слова, а того хуже будешь под розгами реветь. Иди же! — притопнув, прикрикивает Йоко и выходит.       Девушка испуганно встаёт, но со страхом обнаруживает пропажу туфлей. Кому они понадобились? Чёрт… Завистливые мерзавки, видимо, украли их, пока Лалиса спала. — И что… мне так идти?       Она неуверенно выходит из комнаты, стараясь идти мелкими шагами, лишь бы никто не обратил внимание на ноги. Тихо открывая дверь, Манобан проходит внутрь, но на привычной кровати госпожи нет, на кресле тоже. Йоко подшутить решила? — Я в ванной, — слышится отголосок за стеной слева. — Госпожа? — приоткрывая дверь, проговаривает Лиса. — Заходи, девочка.       Она будто вовсе не стесняется предстать перед Лалисой в подобном виде. Ванна, не до конца заполненная водой, открывает вид на аккуратную грудь, и щёки девушки в момент становятся краснее того рубинового колье, что было на помещице в день приёма. — Я уезжаю завтра днём. Дядя только недавно приехал и требует, чтобы я явилась к нему. Какие-то проблемы, чтоб его, — она стискивает зубы. — Меня не будет около двух дней, и я хотела спросить. Это как-то повлияет на портрет? То есть, на то, как долго ты будешь его писать. — Вообще, — пытается собраться с мыслями Лиса. — На портрет ушло бы две-три недели, если бы я писала его без перерыва с утра до ночи. Но так как мы работаем по 5-6 часов в день, на это может уйти месяц, два… Два дня могут повлиять, но если вы позволите работать по памяти… — Делай, что хочешь, — трёт переносицу Ким, жмурясь от головной боли. — Я всё ещё помню твои слова вчера в саду. Поверь, ты сумела убедить, что полностью запомнила мой образ. — Тогда я передам Тамайо, что могу писать портрет даже в ваше отсутствие.       Дженни кивает и в следующую секунду манит Лалису на себя. Та застыла, будто ничего не понимающий кролик, который услышал посторонний треск в лесу. — Составь мне компанию. — Госпожа, я… — ей словно всё это слышится. — Девочка, у меня раскалывается голова из-за навалившихся проблем, в решении которых дяде нужна я. Его люди докучали мне всю прошлую ночь и весь сегодняшний день. Я прошу, не зли меня и просто залезь в чёртову ванну.       «Какого чёрта? Почему я должна это делать? Я…»       Сердце бешено стучит, щёки по-прежнему алые, а глаза бегают по всему помещению, будто боясь столкнуться с глазами напротив.       Манобан неуверенно развязывает пояс и снимает платье, которое медленно сползает по оголённому телу. Она забирается в тёплую воду, ловя на себе оценивающий взгляд Дженни, и садится напротив, всё ещё так же краснея. — Ближе, — требует Ким.       «Да какого же чёрта ты творишь…»       Девушка подаётся вперёд, и в мгновенье голова Дженни уже у неё на плече. — Госпожа… — Ты успокаиваешь, — вдыхая естественный запах Лалисы, шепчет помещица. — Расслабляешь, — утыкается в шею, трётся носом.       У Лисы сейчас сердце буквально выпрыгнет или вовсе остановится. Что вообще происходит? Это точно не плод её больной фантазии? Самая жестокая богатая японка (а точнее выразиться полукровка), которую боится каждый, кому хоть раз удалось с ней встретиться, сейчас сидит в ванне вместе с художницей-самоучкой и утыкается той прямо в шею. Кому расскажи — не поверят. — Ты дрожишь, — продолжает шептать Ким, и от этого Манобан дрожит лишь сильнее. — По-прежнему меня боишься? — отстраняется, смотря в глаза. — Нет, — отрицательно качает головой девушка. — Иди сюда, — вновь манит Ким. — Ляг.       Лалиса повинуется, поворачиваясь спиной, и откидывается назад. Голова покоится на груди, а руки Дженни обвивают талию, пока сама она чуть склоняется, утыкаясь в макушку младшей. — Я уже говорила, что ты успокаиваешь? — она будто совсем забыла, как говорить во весь голос; шепчет, обжигая угольные волосы, и Манобан прикрывает глаза. — Не предавай меня, слышишь? Пожалуйста, даже не смей…       А Лиса молчит, не зная, что ответить. — Как рука? — обхватывает запястье Ким. — Болит?       Лалиса отрицательно мычит. — Я жестока, девочка, я знаю. Моя мать рано умерла, когда мне было 12, а отца я вообще не видела. Я воспитывалась дядей и его подопечными. Там невозможно было научиться добру. И я отношусь к людям так, как они относятся ко мне. Сама ходила по струнке и боялась совершить малейший проступок, ибо за каждой ошибкой следовало наказание. Про меня могут говорить что угодно, но только перестань видеть во мне монстра. Каждый раз сталкиваясь с твоим взглядом, я вижу в нём страх. Страх, будто я вот-вот что-то с тобой сделаю. — Я просто совсем вас не знаю… Слышала только по рассказам Тамайо и тех девушек с кухни. Йоко припугивала не меньше. Я здесь вздохнуть боялась, не то что в глаза вам смотреть… — Посмотри в них сейчас, — требует Дженни, и Манобан вновь повинуется.       Она отстраняется, заглядывает в эти кошачьи глаза, которые теперь не полны холода и злости. В них столько нежности и какого-то необъяснимого страха, что ныне Ким кажется беззащитным зверьком. — Всё ещё страшно? — взгляд бегает по всему лицу младшей. — Говорила же, что нет… — Тогда что ты чувствуешь, смотря сейчас мне в глаза?       Лалиса приближается к лицу, и расстояние между губами ничтожно мало. Дженни не смеет дёрнуться, ожидая действий, и в следующую секунду Манобан целует. Целует нежно, медленно, с опаской, будто за этим поступком последует наказание. Но за ним следует лишь шумный выдох прямо в губы. Ким обхватывает лицо девушки, углубляя поцелуй. Делает это настолько аккуратно, словно боится повредить хрустальную брюнетку. Лиса отстраняется, заглядывая всё в те же мягкие глаза, а Дженни поднимается, выбираясь из ванны. Протягивает руку и манит девушку за собой.       Укладывает её на постель, нависая над растерянным котёнком. — Одно слово, и я остановлюсь, — пристально смотрит, получая лишь тихое «нет».       Ким вновь припадает к губам, продолжая целовать по-прежнему нежно, сминая сладкие губы. Она спускается к шее, оставляя мокрые следы, доходит до ключиц, слегка прикусывая, отчего Лалиса непроизвольно вздрагивает. — Чшш, — зацеловывая лёгкий укус, шепчет Дженни. — Я не сделаю тебе больно, девочка.       Она продолжает спускаться, останавливаясь на груди. Нежно обхватывает губами сосок, вырывая из Манобан шумный выдох. Проводит языком, затем снова посасывает, прикусывает, проделывая то же самое со второй грудью. Движется вниз по рельефному животу, и вкус самой художницы переплетается со вкусом цветов, ибо кожа ещё не высохла: вода, пропитанная ароматом сирени, с ног до головы обволокла, и это лишь больше манит Дженни. Выцеловывая каждый сантиметр смуглой кожи, она доходит до бёдер и останавливается. Вновь целует в губы, пальцами скользя по промежности. Из Лалисы вырывается сдавленный стон, и Ким замирает. — Ты уверена, что хочешь этого? — хрипло спрашивает Дженни.       Манобан лишь ёрзает, давая негласный ответ. Госпожа медленно вводит один палец, замечая, как вздымается грудь художницы. Она позволяет той привыкнуть, слушая тихие и рваные вздохи. В следующую секунду она снова целует, вводя второй палец и получая приглушённый стон прямо в губы. Лалиса скрещивает руки над головой, выгибаясь и откидывая голову. Она открывает доступ к шее, и Дженни этим умело пользуется, впиваясь в нежную кожу. Манобан скрепляет собственные ладони с такой силой, что костяшки вполне могут вдавиться внутрь и проявиться на внутренней стороне. Она пытается сдерживать то, что так стремится вырваться из груди, но Ким упорно не позволяет. Лиса вскоре издаёт чуть слышимые стоны, которые нежно обволакивают слух Ким, отчего та прикрывает глаза. Она утыкается носом в шею, глубоко вдыхая аромат художницы, и шумно выдыхает. — Знала ли ты, насколько прекрасно твоё тело, твоя красота, насколько ты сама по себе прекрасна? — продолжая наращивать темп, шепчет госпожа, обжигая кожу.       А у Лисы от подобных слов раскалённые бабочки в животе, которые вот-вот рискуют сгореть вовсе, ибо под действием этих дурманящих поцелуев и речей Манобан плавится.       Темп до предела ускорен, разум до предела пьян, сама Лалиса на пределе. Она активнее двигает бёдрами, насаживаясь на двигающиеся в ней пальцы, и всё громче выпаливает сквозь стоны имя Ким. — Моя девочка… — оставляет смазанный поцелуй на шее госпожа.       Шёпот младшей постепенно сменяется на звонкий голос, и Лиса в последний раз произносит «Дженни», почти вскрикивая.       Она расслабляет руки, опуская их на спину госпожи, и крепко обхватывает тело. Дженни продолжает невесомо целовать шею, всё ещё вырывая еле слышные вздохи из груди под собой. Шея Манобан слаба, не в состоянии выдержать эти поцелуи, от них художница тает, от них замирает сердце, от них внутри разливается тепло, иногда даже обжигая. И Лалиса слаба сама по себе, слаба перед этой девушкой. — Не предавай, слышишь? — вновь напоминает Ким, сопровождая фразу поцелуем в чуть заметный кадык. — Только не ты.       Лиса обхватывает лицо руками, позволяя себе заглянуть в эти уже беззащитные глаза. Они полны какой-то привязанности и любви, будто согласие Манобан заставило госпожу окончательно отдать своё сердце этой девятнадцатилетней художнице. И Дженни перед ней не такая: жестокость испаряется, равнодушие сменяется на любовь, а ледяное сердце разгорается багровым пламенем. До сей поры нельзя было обнаружить ни единого слабого места, куда бы могли ударить ненавистники. Теперь есть. Теперь она боится. И боится за эту девушку, не за себя, боится, что кто-то причинит ей боль. И про себя она клянётся, что убьёт любого, кто на это осмелится. — Я не предам, — шепчет Лиса. — Я этого не умею.       Дженни припадает к губам, всё ещё нежно целуя, словно боясь напугать; словно этот хрупкий фарфор в её руках вот-вот разобьётся. Ей плохо даются чувства, ей плохо даётся любовь, но она попытается сохранить это слабое сердце.       Лалиса засыпает в её объятиях. В них спокойно, в них безопасно.       Утро вновь встречает пасмурной погодой, и дождь накрапывает, ударяясь прямо о стекло. Вчера, видимо, был первый и единственный день, когда солнце осмелилось выглянуть.       Манобан потягивается в постели, ощущая, что Ким рядом уже нет. Она с какой-то грустью поджимает губы, обращая взор на кресло возле окна. Дженни, вальяжно раскинувшись на нём, задумчиво рассматривает пейзаж за окном, отпивая терпкий кофе. На ней бежевая рубашка, коричневая юбка значительно ниже колен и того же цвета перчатки. Лиса в который раз отмечает поразительную красоту госпожи в винтажных вещах. Шёлковые волосы спадают на плечи, и Манобан готова вечность любоваться этой девушкой. Она приподнимается, принимая сидячее положение, и взгляд Ким тут же перемещается на художницу. Задумчивость сходит с лица, и в глазах прежняя нежность. Она приподнимает уголки губ, получая в ответ мягкую улыбку. — Можешь ещё поспать, до обеда есть время, — произносит Дженни. — Не хочу, — качает головой Лалиса. — Как роза? Не говори, что ты скрыла от меня её смерть, — усмехается Ким. — Ей лучше, — улыбается Манобан. — Она уже начала поднимать бутон, да и листья не кажутся такими вялыми. Не зря я с ней провела несколько дней, — чуть усмехается. — Сегодня хочу снова проведать её. — Так увлеклась ей? — Каждый достоин шанса на спасение, — пожимает плечами Лиса. — К тому же вы сказали, что она вам очень дорога, я не могла оставить её.       Пристально глядя на девушку, Дженни отставляет чашку, поднимается, подходя к брюнетке. Одним коленом опирается на кровать, заставляет Манобан вновь лечь и нависает над ней. Сердце девушки учащает ритм, щёки становятся пунцовые, а взгляд бегает по лицу госпожи. — Если ты пожалела о том, что было ночью, то лучше сказать сейчас, — уверяет Ким. — А если скажу, что не пожалела? — Я поцелую тебя.       Лалиса не дожидается действий, целует сама, делая это вновь осторожно. Чужие губы такие нежные, что совсем несвойственно такой жестокой натуре. Но эта самая грубая девушка сейчас так мягко целует дрожащую под ней Манобан. И дрожащую не от страха, а из-за какого-то нового чувства, искрой зарождающегося в сердце. И может это всё игры разума самой Лисы, но с ней она чувствует себя особенной. Ибо только с Лалисой Дженни обращается, как с фарфоровой вазой, которую до жути боится повредить.       Одной рукой опираясь на кровать, второй Ким ближе прижимает за талию. Она про себя клянётся, что готова носить эту девушку на руках до самой своей смерти. Не похожа на других, не такая заносчивая, не такая меркантильная. Так она рассуждала. Лиса другая, более простая, более нежная и будто совсем беззащитная. Дженни отстраняется от сладких губ, опуская голову и прикрывая глаза. — Господи, девочка… — шепчет она. — Ты не даёшь мне покоя с самого своего появления.       Манобан как-то смущённо улыбается, обхватывая лицо напротив руками. Смотрит всё теми же оленьими глазками, за взгляд которых Ким готова продать душу. — Я боюсь делать поспешные выводы, но, кажется, вы нравитесь мне, госпожа.       И ледяное сердце пробивает огонь, затаившийся где-то глубоко внутри, отчего орган делает явный кульбит. — Прошу, не делай этого, мне и без того трудно уезжать отсюда, пусть и на каких-то два дня. — Не делать чего? — Не заставляй моё сердце биться в бешеном ритме. — Хорошо, я буду бережна с ним.       И от этих слов сердце вновь пропускает удар, а Ким лишь улыбается. — Если хочешь погулять, то твоё платье здесь, на кровати. — Я бы с удовольствием сходила в оранжерею, — приподнимает уголки губ Лалиса. — Если можно, конечно… — прибавляет чуть тише. — Тебе можно. Тебе всё можно.       Манобан поднимается, одеваясь, но мозг тут же даёт сигнал вспомнить об отсутствии обуви. Не идти же так… — Ты чего? — непонимающе смотрит Дженни на застывшую девушку. — Где твои туфли, кстати? Я пыталась найти их утром, но… — Я изначально пришла без них, — перебивает брюнетка, опуская голову. — Что с ними? Порвались, промокли? — Украли… — еле слышно выдаёт Лиса. — Что прости? — Ким кажется, что она ослышалась. — Я проснулась вчера и обнаружила, что обуви нет. Наверное… — Я поняла, — останавливает Дженни, подходя к большому шкафу. — Выбирай, — демонстрирует несколько пар обуви. — Я… Я не могу. — Думаю, размер у нас одинаковый, — не обращает внимания госпожа. — Так что какие-то из этих, — указывает на среднюю полку. — Должны тебе подойти.       Лиса неуверенно тянет руку к тёмно-коричневым туфлям, и Ким просит примерить. — Куда вы? — интересуется Манобан, как только Дженни открыла двери комнаты. — Нужно дать поручение Йоко, я скоро вернусь.       Она выходит, а Лалисе, почему-то, не сразу пришло в голову то самое «поручение». — Йоко, собери всех девушек около их корпуса, — спокойно требует помещица. — Что-то случилось, госпожа? — Случилось. Давно ты перестала следить за порядком? — неожиданно выдаёт. — Какого чёрта, скажи мне, прислуги спокойно расхаживают по моему дому? — О чём вы, госпожа… — О том, что пробираться в комнату к спящему человеку и красть туфли — это тот поступок, которого я не потреплю. — Кто посмел? — твёрдо спрашивает женщина. — Это я и хочу узнать, хотя догадываюсь. Собери всех.       Через пару минут Ким стоит перед собравшимися в линейку девушками, холодно смотря каждой в глаза. — Кто-то сразу сознается, или пока молчать будете?       В ответ она получает лишь опущенные взгляды и молчание.       Дженни подходит к той, что справа, и даёт сильную пощёчину, отчего кожа тут же краснеет. Подходит к другой девушке и проделывает то же самое. И так с каждой. — Кто позволил вам шастать по моему дому? Вздумали в игры поиграть? — осматривая всех, грозно произносит Ким. — Йоко, — склоняет голову чуть вбок. — Каждую высечь розгами. — Госпожа! — делает шаг одна из служанок, бросаясь в ноги. — Госпожа, это Минами, — дрожащим голосом проговаривает девушка. — Минами подговорила меня и ещё двух девушек пробраться в комнату к этой художнице. Она уверила, что это просто забава. Простите, я прошу вас, помилуйте. — Так это снова ты? — Дженни обращает взор на покрасневшую то ли от стыда, то ли от злости Минами. — Я ведь предупреждала тебя, девчонка, — она подходит, хватаясь за лицо и крепко сжимая. — Я говорила, чтобы ты не забывалась? Вздумала шутить? У меня плохое чувство юмора. — Госпожа, я… — Начнёшь оправдываться? — Дженни грубо отталкивает, отступая назад. — Запомните: хоть на шаг приблизитесь к Манобан, я пущу вас на корм рыбам. Вы все это уяснили?       В ответ лишь судорожные кивания. — А ты, — вновь смотрит на Минами. — За ещё одну выходку отправишься в подвал. Йоко, прикажи высечь этих четверых. Зачинщицу пусть забьют так, чтобы больше даже мысли о подобном не возникло. — Госпожа, за что нас? — та, что лежала в ногах, подала голос. — Я же во всём созналась! — За то, что умолчала; за то, что посмела в этом участвовать; за то, что посмела своевольничать в моём доме. Ещё причины назвать?       Минами продолжает молчать, гневно смотря на землю. Закипающая внутри ярость заставит совершить её непоправимую ошибку. И она пожалеет.       Четверых девушек высекли на глазах у остальных служанок, чтоб неповадно было, а Ким вернулась в свою комнату. — Хочешь позавтракать? — видя Лалису, сидящую в кресле, интересуется Дженни. — Ты приказала высечь их за то, что они решили позабавиться в доме или за то, что поглумились надо мной? — смотря в окно и подперев голову рукой, тихо спрашивает Манобан. — Перешла на «ты»? — чуть удивлённо переспрашивает госпожа. — Простите… — тут же опомнилась Лиса, слегка краснея, и глаза уже бегают по всей комнате. Она совсем забылась. — Всё в порядке, — улыбается Ким. — Давно пора оставить этот официоз. — Но… — Без «но». Ты всё видела? — интересуется Дженни.       Лалиса кротко кивает. — За мной пошла?       Снова кивок. — И теперь ты снова меня боишься? — с каким-то страхом спрашивает Ким, смотря прямо в глаза.       Художница медленными шагами подходит вплотную, слыша шумное дыхание. — Меня, несмотря на твою жестокость, по какой-то причине, тянет к тебе, — шёпотом произносит она, после чего едва касается чужих губ.       Дженни прикрывает глаза и сводит брови от той боязливой нежности, исходящей от Манобан. Она нежно обвивает одной рукой талию, другую прикладывая к щеке. Лиса заставляет пятиться назад, и Ким в мгновение отстраняется. — Нет, — прикрывая глаза, упирается в плечи. — Не сейчас, девочка. — Почему? — выжидающе смотрит Лалиса. — У меня через пару часов отъезд, мне снова придётся приводить себя в порядок. — Тогда пообещай, что когда приедешь… — Я обещаю, моя девочка, — понимает Ким. — Как только я приеду, будь готова к тому, что ты не выйдешь из этой комнаты. — А я и не планировала, — хитро улыбается Манобан. — Здесь красиво. — А, то есть только это тебя здесь и удерживает? — Это скорее как дополнение. — К чему? — допытывает Дженни. — К тебе, — цепляясь за талию, целует в губы Лиса.       Ким отстраняется, улыбаясь. Её улыбка так красива и так редка. Лалиса хочет чаще её видеть. — Мне нужно кое-что уладить, а после я уеду. Будешь скучать? — с усмешкой интересуется госпожа. — Нет, что вы, Йоко не даст мне скучать, — подмигивает художница. — Эй! — щипает за бок Ким. — Я уже предупреждала её. Всё будет хорошо, теперь здесь все уяснили, что ты художница, а не кто-либо другой. Я прошу, отдыхай, мне плевать, за сколько ты напишешь этот портрет, просто не мучай себя. — Твой портрет никогда не станет для меня мучением. Это моё успокоение.       Дженни нежно целует в лоб, приподнимаясь на носочках (она была чуть ниже Лалисы), и выходит из комнаты, оповещая Манобан, что та вправе делать всё, что пожелает.       И вскоре подходит время, Ким пора уезжать. — Йоко, без меня здесь должен быть ровно такой же порядок, как и в моём присутствии. Я надеюсь, это тебе понятно? — исподлобья смотрит Ким.       Женщина кивает. — Девочка под твоей ответственностью. Если она сбежит, или не дай бог с ней что-то случится, головы лишатся все. Без исключения, Йоко. — Госпожа, всё под моим контролем. Вы можете ни о чём не беспокоиться. — Я верю тебе, — слегка смягчается Дженни. — Правда, я прошу тебя, проследи за ней.       Прислуга чуть улыбается глазами, и госпоже самой непривычно видеть подобные эмоции на лице женщины.       Ким кивает, оглядывая остальных девушек, и садится в машину. Взгляд рефлекторно бросается на окно собственной комнаты, и силуэт, стоящий в этом окне, тут же как-то заставляет сердце налиться теплом. Лалиса в её доме, в её комнате, в её сердце. И это кажется таким правильным. Водитель трогается, и вскоре автомобиль скрывается за густым лесом, а Манобан мгновенно охватывает необъяснимая тревога.       Оставаться в комнате не вариант, спокойнее будет в оранжерее. Она вновь осматривает розу, убеждаясь, что та уже в полном порядке. Тишина этого места умиротворяет, заставляет почувствовать себя в безопасности. Но без Дженни как-то жутко, словно она являлась личным оберегом. Под её защитой художнице нечего было бояться. Сейчас же её будто лишили защитного панциря, а потому она вздрагивает от каждого шороха. Так и сейчас. Кто-то постучался, а сердце Лисы в мгновение замерло. — Ты снова здесь? Выходи, нам нужно поговорить, — требует Тамайо. — Зайди. — С ума сошла? Если охрана или кто-то из прислуги увидит, что я посмел даже сюда заглянуть, меня повесят в тот же момент. Выходи, говорю!       Лалиса закатывает глаза, оставляя цветы и выходя из стеклянного помещения. — Выслушай меня, только внимательно, — грозит пальцем Судзуки. — Госпожа уехала и вернётся только послезавтра вечером, ближе к ночи. Послушай, у нас есть прекрасный шанс забрать с собой пару картин и другого добра, чтобы до конца жизни ни в чём не нуждаться. Завтра ночью приходи… — Стоп-стоп, Тамайо, ты в своём уме? — перебивает Лиса. — Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? — Что я несу? Не ты ли мечтала как можно быстрее получить деньги, дабы свалить к чертям из этой страны? — Да, но… — Что но? Стало жаль эту стерву? Не волнуйся, денег у неё ещё много, нищей не оставим. Я уже всё продумал. Завтра ночью спускайся вниз, к запасному выходу. Там будет ждать охранник, он поможет тебе выбраться за пределы поместья незамеченной. Картины и прочую дрянь я беру на себя. — Зачем тебе я? Почему один не сбежишь? — Я тебя сюда притащил, я тебя и вытащу, — утверждает Тамайо. — Послушай… — Лалиса! — слышится голос Йоко. — Лалиса, подойди.       Женщина замечает стоящего рядом с девушкой художника и моментально хмурится. Он никогда ей не нравился. — Подумай об этом. У тебя есть шанс сбежать отсюда. Не этого ли ты хотела в первый же день? Дай знать, когда примешь решение.       Мужчина удаляется, а взгляд Манобан сталкивается с взглядом Йоко. Лиса медленно подходит к ней, смотря с какой-то опаской. — Опять нужно на кухне помочь..? — Ни в коем случае. Мне хватило одного раза. Больше я не намерена выслушивать от госпожи причитания. Я лишь хотела сказать, чтобы ты не натворила глупостей. Не делай ничего, что могло бы навредить госпоже и прежде всего тебе самой. Причинишь ей боль, и она всех собак на нас спустит. Поверь, когда топчут её чувства, она не жалеет никого. — А у неё они всё-таки есть..? — Лиса поднимает глаза, полные какой-то надежды.       Женщина меняется в лице, смотря с каким-то непониманием. — А ты до сих пор в этом сомневаешься? Думаешь, она ради забавы с тобой так обращается? Поверь мне на слово, за все 30 лет её жизни, я ни разу не видела, чтобы она так трепетно к кому-то относилась кроме своей оранжереи. И как бы она не пыталась скрыть эту свою слабость, именно так она выражается, за толстым слоем льда всё равно скрывается любящее сердце. Просто дождись её приезда, под моим присмотром ты в безопасности.       Манобан благодарно кивает, вновь удаляясь в оранжерею. Мысли с головой накрывают, заставляя отдаваться мигренью в висках.       Ещё несколько дней назад она видела в Ким лишь тирана, не способного на любое проявление чувств, а сейчас сама умудрилась влюбиться. И предложи Тамайо подобное пару дней назад, она бы непременно согласилась. Сейчас же… Лиса успела позабыть о желании поскорее выбраться из этой страны. Она успела привыкнуть к этому дому, к этой оранжерее, к этой жестокой и одновременно такой нежной девушке… Но как же стремление увидеть родные края, почтить память родителей? Голова начала разрываться, и вскоре Лалиса замечает смятый в руке тюльпан. — Чёрт… красивый же был…       Она возвращается в дом лишь под ночь и тут же засыпает. Однако даже будучи сонной, она даёт себе клятву отказаться от предложения Судзуки.