Голос разума

Запах свежих яблок и ели заполняет комнату, пока деревянные половицы сухо поскрипывают от чужих шагов. Себастьян подбрасывает румяный плод в руке и наблюдает за тем, как скатывается сверкающая капля воды по шероховатой поверхности яблока. Слегка подрагивая, отблески раскаленного оранжевого света камина преломляются в капле до тех пор, пока она окончательно не сползает по кожице фрукта и не исчезает в темноте, растворяясь в воздухе. Небольшая гостиная увешана гирляндами и теплыми огнями, то и дело резво подмигивающими в такт джазу. Игла царапает круги на пластинке винтажного проигрывателя, бережно хранящегося семьей Сэллоу вот уже пару поколений. Пушистая ель раскинула игольчатые ветви и красуется у обеденного стола, пока за окном медленно кружатся белоснежные хлопья. На хрустальных игрушках танцуют отблески цветных лампочек, а Себастьян в очередной раз бросает взгляд на пестрые коробки с подарками. Как же хочется скорее их открыть. — Милый, ты чего скучаешь? — рука мягко приземляется на его плечо, пальцами перебирая ткань свитера. Мама. Темноволосая женщина с медовыми глазами добродушно улыбается мальчишке, вальяжно раскинувшегося в большом кресле близ камина. Он тихо смеется и откусывает яблоко, оборачиваясь на шум звонкого смеха своей сестры. Анна бегает рядом с отцом, размахивая палочкой, пока тот бережно расставляет увесистые книги по полкам огромного стеллажа. Полки, скрипя, слегка прогибаются под весом кожаных переплетов, и мужчина довольно вдыхает сладковато-теплый запах бумаги, который каждый гость поместья Сэллоу может услышать, только переступив порог. Свежесваренная карамель остывает на плите, от чего мальчик непроизвольно улыбается. Сливочный аромат сладостей вплетается в насыщенный запах еловых ветвей и свежих яблок, пока нотки хрустящих книжных страниц еле-еле звенят в этой симфонии рождественского благоухания. Его почти можно ощутить языком, вдохнуть и проглотить. Все эти ароматы так знакомы, так дороги.  — Колорум! — не унимается Анна, пробуя недавно изученное заклинание на вкус, ощущая легкую дрожь в ладони и небольшую электрическую вибрацию от примененной магии. Одна из книг на стеллаже меняет цвет, перекрашиваясь в синий. — Ты времени не теряешь, — отец слегка посмеивается, взъерошивая каштановые волосы на голове дочери. Легким движением он подхватывает ее на руки, поднимая в воздух. Маленькая девочка заливается смехом и зажмуривает глаза, пока мужчина крутит ее по гостиной. Себастьян с матерью не могут удержаться и заливаются смехом. Ее рука все еще покоится на плече сына, бережно перебирая складки вязаного плетения жилетки. Воспоминание проносится в голове, словно вспышка. Всего секунда. Секунда — это ведь так мало, не правда ли? Но отчего сердцу так больно? Отчего в горле растет ком, а грудная клетка словно уменьшается в размере? Отчего внутри все трескается и разбивается вдребезги? Сколько бы раз он не вспоминал то последнее Рождество, легче не становится. Сколько бы ни прошло лет, воспоминание живет все таким же ярким пятном в памяти.

Время лечит? Врезал бы тому, кто придумал этот бред.

Время не лечит. Время напоминает, время режет. Время гудит, кипит в венах и эхом отдает в груди, сотрясая все внутри. Оно рычит о том, что подобный момент больше никогда не повторится, не произойдет, не случится. 

Никогда.

И хотелось бы, чтобы это воспоминание навсегда стерлось из памяти, исчезло, будто его и не было. Представить, что того рождества, того счастья не существовало — проще. Проще, чем знать, что судьба лишила тебя не только родителей, но и сестры, которая была единственной нитью, ключом к воспоминаниям о настоящем детстве. Но самое обидное то, что несмотря на отчаянное желание забыть, чтобы облегчить боль, когда-нибудь память и вправду избавится от этих моментов, не оставив ни следа от их лиц и ощущения теплой ладони матери на своем плече.

И как так все получилось?

Себастьян еле заметно встряхивает головой, избавляясь от назойливых мыслей. Запятнанная кровью рука обхватывает палочку сильнее, а костяшки пальцев белеют от напряжения. Кончик волшебного инструмента остро впивается в кожу извивающегося от боли волшебника.  Солнце уже закатилось за горизонт, оставляя акварельную фиолетовую полоску на небе. Холодный ветер остро режет воздух, прогоняя плотные облака сквозь темную гладь. Юноша сплевывает образовавшийся во рту сгусток крови, небрежно стерев остатки багровой краски с саднящих губ. За тыльной стороной ладони все еще тянется небольшая красная полоска. — Где чертов камень!? — Сэллоу звучит спокойно, но его голос буквально пропитан ледяной жестокостью и ненавистью. Начиная с самого утра, слизеринец перемещается от одного лагеря банды Пепламбы к другому. К вечеру силы почти на исходе, но победное ощущение того, что он так близок к желаемому, сладко играет на кончике языка, опьяняя и заряжая еще большим азартом. Вечер кажется практически бесшумным, словно жизнь вокруг замерла. Лишь свист ветра и хриплое дыхание бандитов нарушает пронзительную тишину. — Я задал вопрос. Тебе следует ответить, — повторяет он, почти шипя. Металлическая веревка медленно оплетает шеи двух темных магов, валяющихся на полу. Плетение давит на горло постепенно, позволяя насладиться видом измученных лиц. Сам он выглядит не лучше. Ссадины, цветущие на веснушчатой коже, пара синяков и пыль в спутанных волосах после дня поисков. Мышцы предательски ноют, но он скалит зубы, стараясь проглотить боль.  — Чему вас только учат в этом Хогвартсе!? — задыхаясь, хрипит один из волшебников, нахально смотря Сэллоу в глаза. Его язык мерзко скользит по верхнему ряду зубов, пока он давит улыбку. Юноша стискивает челюсть с такой силой, что кажется, будто она вот-вот раскрошится. Что ж, если им хочется играть, он сыграет. Убить — это слишком просто, слишком гуманно. 

Октавия. 

Как же не вовремя. Чувство вины, подобно ядовитому плющу, разрастается где-то в груди, заставляя кожу покрыться мурашками. Себастьян не чувствует гордости. В любой другой раз количество лагерей, зачищенных за сутки, приятно бы потешило эго. Однако, учитывая обстоятельства этого достижения... Он просто хотел бы, чтобы ему вообще не пришлось оказаться в этой ситуации. В голове стремительно проносится образ девушки, на теле которой цветком расплывается багровое пятно крови. Секунда, мгновение. Но даже столь короткая вспышка воспоминания заставляет его содрогнуться. Сама мысль о том, что Эттвуд могла умереть, будоражит до костей, сминает сердце и душит до слез. За последние дни он так много раз мечтал оказаться на месте Моро. Просто чтобы надрать зад всем бандитам прямо на месте нападения, чтобы вернуть ее в Хогвартс в безопасности и не допустить того, что произошло.  Но он этого не сделал. Он не был рядом. Сэллоу позволил страху парализовать его в тот самый момент, как увидел Тав на руках Моро, бежавшего по лестницам. Что уж лукавить, его не было рядом все лето. И он ненавидел себя за это. Печаль в глазах исчезает также быстро, как и появилась. Дьявольские огоньки ярости играют вспышками на шоколадных радужках, пока пальцы еще крепче обхватывают древко палочки.  — Подумай. Подумай, — скалится Себастьян, небрежно постукивая пальцами по лбу мужчины. Для достижения цели не нужно уничтожать всех. Сэллоу усвоил этот урок еще с лета. Три месяца рутинных вылазок в Запретный лес научили многому, а рубцы, оставшиеся на коже после схваток, закрепили результат. Смекалка, ум и неплохие навыки скрытности здесь решают больше, чем сила. Однако, если раньше это было простым способом заработать на жизнь и выместить неконтролируемый гнев, то сейчас эта задача имеет куда больший смысл.  Раньше хватало простой Авады, а сейчас все нутро переворачивается от желания отомстить. С каждым всхлипом, скрипом зубов и срывающимся дыханием тело словно наполняет бочка адреналина вперемешку с пьянящим ощущением удовлетворения. Себастьян уже давно понял, что бороться с подобными мыслями бесполезно, поэтому, в очередной раз поддаваясь порыву, он позволяет плотной пелене ярости окутать собственное сознание. Мужчина напротив сплевывает кровь и неохотно смотрит на юношу. — Чтобы я рассказал что-то поганому мальчишке из чародейской школы? — веревка все плотнее опутывает шею и почти перекрывает доступ к кислороду, от чего волшебник шепчет слова, задыхаясь.  Глаза слизеринца сужаются, и он делает шаг назад. Не будь они такими идиотами, смогли бы умереть быстро и без мучений. Но, кажется, эти подлецы делают ему одолжение. Уголок губ слегка подрагивает, и юноша направляет кончик палочки прямо к виску бандита. — Круцио, — его голос пугающе спокоен, в то время как пронзительный крик жертвы гулко разносится по опушке, проносясь между деревьев и затухая где-то в глубине леса, окружающего их. Тело разбойника извивается от боли, но веревка сдавливает конечности настолько сильно, что ему остается лишь дергаться на месте, пока слезы оставляют горячие следы на испачканных щеках. И в этот момент мужчина совершает самую большую ошибку. Он не произносит ни слова, лишь ехидно скалится, как сумасшедший, причмокивая и думая, что мальчишка волшебник не зайдет настолько далеко. Но как же он ошибается.  От одного только вида руки Сэллоу вздрагивают, а ярость захлестывает тело с новой силой. Вот она, точка невозврата, стирающая границу между благородством и преступлением. Воображаемый выключатель в голове и так барахлит последние месяцы, но сейчас он просто выходит из строя, выпуская вихрь гнева наружу. Себастьян снова поднимает палочку и произносит заклинание еще раз. — Круцио! Жгучая ярость, более сильная, чем любая другая, которую он когда-либо испытывал прежде, пронизывает все тело, наполняя каждую клетку своим ядом. Кажется, будто его вот-вот разорвет на части от эмоций. Все спокойствие трусливо прячется куда-то в чертоги сознания, а ярость заполняет вены, как электричество батарейку. Темная магия поглощает так много сил, что руки юноши начинают подрагивать. Сэллоу уже смирился с подобным раскладом. Он давно готов отдать часть себя за благое дело. И если раньше его причиной была лишь Анна, то теперь слизеринец готов пойти на все еще и ради Эттвуд. Осознание столь простой истины крутится где-то на кончике языка, но разум волшебника самовольно прячет его за пеленой неведения, отвергая. Эта мысль найдет его еще не скоро. Вот только способы Себастьяна давно уже нельзя назвать благородными.  Слегка покачнувшись на ногах и вернув себе равновесие, он стискивает зубы, фыркая. Адреналин кипит в венах, пульсирует в висках и раскатывается по телу, въедаясь во все нервные окончания. Его глаза широко раскрыты, а сердце отбивает бешеный ритм, заглушая мычание бандита на полу. Сейчас для него не существует ничего, кроме одной цели — чертов камень. Пока мужчина с ревом бьется в конвульсиях, Себастьян произносит заклинание в третий раз. Круцио в это раз слетает с губ подобно шепоту, теряясь на фоне криков темного волшебника. Простонав, мужчина затихает, неестественно распластавшись на полу. Не продержался и пары секунд. Его крик вырывает Сэллоу из опьяненного местью состояния, и он слегка вздрагивает.  Он правда это сделал. Но времени на самобичевание нет. Он займется этим как-нибудь позже, за стаканом виски, спрятанном в сундуке под кроватью. В глазах слегка темнеет, а картинка замыливается, не позволяя ему четко видеть.

Еще чуть-чуть. 

Себастьян не соврет, если скажет, что в воздухе уже чувствуется запах победы. Карие глаза находят второго бандита, лицо которого искажает гримаса страха. Веревки оставляют на коже темные следы, пока маг с ужасом наблюдает за отключившимся дружком. Небрежно смахнув капли пота со лба, юноша приближается к волшебнику. — Я спросил, где камень, — голос Сэллоу слегка подрагивает, но бандит слишком напуган, чтобы заметить хоть малейшее изменение в его поведении. — Л-л-левая палатка, синий сундук, — запинается мужчина в фиолетовой мантии. Его взгляд мечется между бездыханным телом и студентом Хогвартса. — Просто сундук? — Сэллоу скрещивает руки на груди и недовольно покачивает головой. — Ты меня за идиота держишь? — Ключ у него в кармане, — маг неуверенно кивает в сторону валяющегося на полу сообщника. Себастьян заводит руки за спину и нервно постукивает носком ботинка по полу.  — Для чего вам камень? — его слова пропитаны отвращением и ненавистью. Разум старательно подчищает воспоминания, пряча все мысли об Октавии куда подальше. — Я не знаю… — голос мужчины ломается, а глаз неестественно подрагивает. Как забавно видеть безжалостного бандита в таком беззащитном состоянии. Как приятно осознавать, что перед противником, равным ему по силе, он поджимает хвост, как дворовый пес. — Не лги мне, — шипит Сэллоу, заглядывая мужчине в глаза и приставляя кончик палочки к его артерии на шее. — Я правда не знаю! Клянусь! Правда, — волшебник скалит зубы от боли, пока слезы обжигают кожу. Жалкое зрелище. — Я просто охраняю сундук! Пожалуйста, отпусти меня! Бери деньги, бери животных, забирай, что хочешь. Забирай все! — слова срываются с губ со всхлипами и мольбой, пока Себастьян отвращенно отводит взгляд. Плач бандита не останавливается и голова уже начинает раскалываться от каши из звуков. Юноша жмурит глаза и потирает виски.  — Замолчи! — рявкает Сэллоу, сжимая палочку все крепче. Но мужчина не утихает. Всхлипы и причитания нарастают, в какой-то момент превращаясь в невыносимый шум. Бандит никак не останавливается, предлагая Себастьяну все, что может.

Хватит! Хватит! Хватит! Хватит! 

Терпение достигает точки кипения, а в голове беснуются тысячи мыслей. Вряд ли этот подлец правда знает что-либо про кристалл, он не похож на кого-то важного. В Ушах звенит, а гул звонко вибрирует внутри, заполняя голову отвратительным писком. Вены на лбу набухают и неприятно пульсируют в такт его сердцу.

Хватит! Хватит! Хватит! Хватит!

Паника сходит на нет за секунду и все сводится к одному и тому же печальному сценарию. — Авада кедавра! — блеск в глазах мужчины затухает, и тело обмякает, будто тряпичная кукла. Рот тут же открывается, и кожа стремительно начинает белеть. Как же это просто. Вот так отнять жизнь за секунду. Напомните, в какой раз эта мысль приходит ему в голову? Юноша давно сбился со счета. Себастьян практически теряет сознание после очередного непростительного заклинания, но успевает осушить последний бутылек рябинового отвара. Эффективность почти нулевая. Обычный отвар слишком слаб относительно последствий темной магии. Он зашел слишком далеко.  Силы совсем на исходе, но ведь цель так близка. Его уже никак не трогает картина, развернувшаяся вокруг: несколько бездыханных тел, разгромленные палатки, запах гари, грязь и щепки. Он слишком часто видит одно и то же. Каждый раз часть его души словно сгорает и растворяется пеплом где-то во тьме. Но это все ради благой цели, не правда ли? Миру всегда нужен тот, кто сделает грязную работу. Пальцы ныряют в карман развалившегося на полу бандита и выхватывают связку ржавых ключей, звонко поскрипывающих на кольце. Медленно шагая к разрушенной палатке и отбрасывая перед собой обломки, он пробирается внутрь. Старый сундук, покрытый пылью, поблескивает металлом от качающейся лампы. Удивительно, что здесь вообще что-то уцелело. По тенту разбросаны чьи-то вещи, где-то валяются обломки деревянных балок, а пол усыпан разбитым стеклом. Письма да куча мусора.

Стоп.

Взгляд задерживается на порванном письме со стертыми следами чернил. Прочитать что-либо практически невозможно, кроме инициалов. Аккуратно выписанные, они выделяются даже на почти уничтоженной бумаге. 

Р? Руквуд? Что за чертовщина? Этот подонок умер еще весной.

Мысли Себастьяна закручиваются вихрем с новой силой, но его тело активно протестует. Ноги подкашиваются, а желудок начинает невыносимо крутить. Впрочем, может, это старое письмо? Судя по виду потрепанной стертой бумаги, идея вполне может оказаться правдой. Что ж, с этим будет время разобраться позже. Запихнув конверт в карман, Сэллоу беспорядочно начинает толкать ключи в скважину сундука, пока, наконец, не слышит заветный щелчок. Опал тут же заливает стены искристым калейдоскопом радужных отблесков, разбуженный светом тусклой лампы. От одного вида у слизеринца открывается рот, а ведь его довольно трудно назвать человеком, которого легко удивить. Особенно, после всего, что произошло в прошлом году. — Надеюсь, ты стоишь всего этого, — подбросив камень в руке, он бережно кладет его во внутренний карман своего пиджака. Дорога до Хогвартса кажется такой долгой и изматывающей, что порой ему хочется сдаться и переночевать прямо на месте. Одно ясно точно: перелет на метле он вряд ли бы перенес. Все тело ноет, а мышцы горят, поэтому приходится делать остановки через каждые сто метров и лежать на траве. Когда волшебник добирается до заветного входа, луна уже вовсю освещает острые крыши школы, облизывая темные каменные стены холодным сиянием. Состояние все такое же паршивое, но можно порадоваться тому, что он хотя бы не свалился где-то по пути. Душ, чистая одежда и кровать — это все, о чем Себастьян может мечтать сейчас. Медленно поднимаясь по лестнице, он следует в сторону слизеринских катакомб. Почему-то ощущение камня в кармане приятно греет кожу. Несмотря на все, что ему пришлось сделать, Сэллоу нашел этот чертов опал! Он наконец-то оказался полезным. Нужным. Среди пустых тихих коридоров и лестничных пролетов юноша слышит знакомый звук шагов, отчего его сердце непроизвольно подпрыгивает в груди. Даже не нужно поднимать взгляд, чтобы почувствовать, что это она. Ее шаги всегда легким звоном отлетают от каменной плитки, а ритм остается все тем же — размеренно-быстрым. Он сам удивляется подобной реакции собственного тела, но его ногам не требуется и секунды, чтобы потянуть слизеринца в ее сторону. Только сейчас Себастьян поднимает голову и, наконец, замечает густые кудри, игриво подпрыгивающие в воздухе. Она снова пытается сбежать. Ускоряя шаг, Сэллоу бросается за Эттвуд. Сейчас нет места для уважения чужих границ или попыток дать ей время после их разгоряченного скандала. Есть только теплое покалывающее ощущения на кончиках пальцах, желание дотронуться до ее руки и сказать, что он чего-то стоит, что не бесполезен. — Сэллоу, что ты, черт возьми, делаешь? — шипит Октавия, а слова в горле юноши застывают где-то на полпути. Он не может не заметить какой мягкой на ощупь кажется ее кожа по сравнению с его грубыми ладонями. Какая-то часть его разума назойливо пытается приказать не обращать на это слишком много внимания, но он довольно паршиво справляется с задачей. — Себастьян, у тебя крыша совсем поехала? В какой яме ты валялся? — тон голоса Эттвуд все нарастает, и уши начинают слегка гудеть. Девушка пытается вырваться, но пальцы волшебника крепко сдерживают ее запястье. Почему-то ему кажется, что если он ослабит хватку, то упустит что-то очень важное.  Тусклый свет ламп лениво пляшет на каменном полу лестницы, бликами играя на фарфоровой коже Тав. Глаза Себастьяна непроизвольно исследуют черты ее лица, пока Сэллоу сам не осознает, что делает. Как же его раздражает это странное влечение! Что это вообще значит? Почему рядом с ней он ведет себя как идиот? 

Да почему же ты такая упрямая?

Волшебник выдыхает и тянется свободной рукой в карман пиджака, доставая опал. С ее губ слетают очередные недовольства и восклицания, пока она продолжает дергать рукой. Все слова мешаются в какую-то несвязную кашу, заставляя пульс больно отбивать в висках. Сэллоу старается сдержаться и ровно дышать, но в какой-то момент ее голос превращается в звон. — Помолчи, умоляю, — он тяжело выдыхает и приземляет голову на хрупкое плечо, все еще сдерживая запястье. — Пожалуйста, — закрывает глаза и тяжело дышит. Тепло ее кожи приятно играет на щеке. Впервые за долгое время Себастьян, наконец, отчетливо чувствует тот самый парфюм. Густой, томный, но еле уловимый аромат перца и нероли щекочет обоняние, окутывая юношу уютным облаком. Именно сейчас, именно здесь его мысли возвращаются к своему естественному порядку, а на душе чудесным образом становится спокойнее. Почему лишь пару секунд в ее компании приносят ему такое умиротворение? Это какое-то отклонение? – Сколько погибло? — холодно спрашивает Октавия, вырывая Себастьяна из размышлений. Вопрос остро режет воздух, и обиднее всего от того, насколько спокойно она сейчас звучит. — Гонт знает? — Почему тебе всегда важно поиграть в правильность, Эттвуд? Я сделал то, что должен был сделать, я хотел помочь, — волшебник выдыхает ей в плечо и отстраняется, отпуская руку. Что ж, десятисекундная идиллия кончилась. — Нет, не знает. — Потому что твоя помощь всегда стоит мне слишком многого, Сэллоу, — устало выдыхает она. Кажется, ни один из них не готов сейчас спорить, что явно удивляет обоих. — Я никогда не просила меня спасать, особенно если приходится платить за спасение. Ощущение, словно воздух вокруг него потрескивает от напряжения, или, может, это просто его воображение и нервы?  — Ты постоянно бегаешь от меня, как ребенок. Почему ты не можешь сказать, что не так? — слизеринец чувствует, как в груди поднимается жар, будто где-то там прячется комок тлеющих углей, медленно разгорающийся с каждым ее словом. Октавия потирает лицо руками и смотрит ему прямо в глаза. — Потому что ты бомба замедленного действия, Себастьян. И когда ты взорвешься, — замолчав на пару секунд, она продолжает. — Будет больно всем. Осколки разлетятся везде. Я не хочу снова пострадать от твоих действий.  Юноша чувствует себя так, словно его только что ударили под дых, а затем сбросили с какого-то обрыва. Удивительно, как слова могут так сильно выбивать из колеи. От обиды пальцы сжимаются в кулаки, и он выплевывает фразу, о которой в очередной раз пожалеет. — Ты просто трусиха, – шипит слизеринец, отстраняясь. — Да, я трусиха, Сэллоу. Называй это как хочешь. — Эттвуд вскидывает руки, возмущаясь. — Извини, что забочусь о себе, а не о твоих идеях и целях. Да, теперь я думаю о себе. Поэтому я трусиха?  — И с каких пор ты стала такой? — голос Себастьяна становится более грубым. Он принес ей этот проклятый камень! Добрался до нее еле живым! И это все, что она может сказать!? — С тех пор, как я не могу больше балансировать между тобой и “правильным путем”, потому что знаю, что ты выберешь то, что удобно тебе, — Октавия разочарованно опускает взгляд на пол, но по ее пальцам, нервно перебирающим ткань одежды, можно сказать, что она далеко не спокойна. — Я делаю это ради Анны, ты это знаешь. Мне не важно, что будет со мной. Я сожгу весь мир, но достану это чертово лекарство, — на мгновение между ними повисает пауза и Себастьян делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Теперь он может осязать молнии, проскакивающие в воздухе. Взгляд слизеринца впивается в некогда близкого друга, готовый пронзить насквозь. — Именно поэтому я не могу быть рядом с тобой. Именно поэтому я не понимаю, почему Оминис продолжает это делать, — девушка закрывает лицо руками и медленно выдыхает. — Я знаю, что ты пойдешь на все ради нее. Знаю, потому что сделала бы то же самое. Но я также знаю, что ты воспользуешься любой возможностью. И если этой возможностью стану я… — слова даются ей тяжело, и Октавия переминается с ноги на ногу. Через пару секунд волшебница отрывает взгляд от пола и заглядывает ему в лицо. — И я не хочу стать твоей жертвой, Себастьян. Глаза Сэллоу удивленно округляются, а на лице рисуется очевидное замешательство. Он готов поклясться, что его сердце будто треснуло от этих слов. Коридор внезапно начинает казаться меньше, а дыхание предательски замирает. У него словно выбивают землю из под ног. — С чего ты взяла, что я буду жертвовать своими друзьями? — растерянно спрашивает он, пока зрачки метаются из стороны в сторону, отчаянно пытаясь ухватиться за что-то кроме ее лица. Но через секунду Себастьян уже жалеет о том, что задал этот вопрос. Конечно он это уже делал и был готов зайти дальше, если бы потребовалось. Чувство вины паутиной оплетает нутро, которое сжимается от непрекращающегося эха ее слов в голове. — Послушай, Тав. Я идиот, — Сэллоу опускает голову вниз и нервно потирает затылок. — Но я не могу так больше. Я не могу ходить по коридорам, зная то, что ты отводишь взгляд каждый раз, как видишь меня, как ты меняешь направление или как садишься на занятиях как можно дальше. Я просто устал бороться один. Мне нужны вы. Ты и Оминис, как бы эгоистично это не звучало. Я устал, — руки обессилено падают вниз, а голос надламывается. — Вы — единственное, что у меня осталось. Единственное, что напоминает мне о том, что жизнь не такая уж и паршивая. Октавия поджимает губы и смотрит в пол. Эттвуд наверняка сама не замечает, как ее брови забавно подрагивают каждый раз, как она думает над чем-то серьезным. Но он же ловит каждое мгновение, каждый жест, оказываясь слишком гордым, чтобы признать это. Сэллоу никогда не признает того, что их “дружба” уже давно вызывает чувства, которые ему совершенно не свойственны. Того, как легкий шлейф ее парфюма кружит голову каждый раз, как она пробегает мимо. Того, как Себастьян ощущает ее присутствие лишь по шагам или голосу, как он невольно улыбается даже в моменты, когда Тав язвит. Он не признает этого, да даже не поймет. Потому что давно поставил на себе крест, выгравировав на подкорке и повторяя каждый день: это лишь помеха. Чувства привязывают к человеку, который в конечном счете оставит его, как это сделали все. Ему просто нельзя влюбляться. Ни в коем случае. Ни при каких обстоятельствах. Нельзя. Потому что если он влюбится, придется выбирать между спасением и благородством. Нет ничего важнее спасения Анны. — Просто подумай об этом, — еле слышно произносит он и делает два шага назад. Ком застревает где-то в горле. Ему требуется пара секунд, чтобы осмелиться посмотреть на нее. Сэллоу не остается больше ничего, кроме как развернуться и скрыться в тени змеиных катакомб.

****

Запах сырости и ветхих книг заполняет комнату общежития, пока за дверью слышно лишь оживленные возгласы студентов. Новости о приближающемся бале уже поставили на уши почти всех девушек, которые теперь посвящают все свободное время подготовке, а юноши отчаянно стараются найти себе самую выигрышную пару на рождественский вальс. Себастьян подбрасывает румяный плод в руке и закатывает глаза, слегка раздраженный от шума. Подрагивая, отблески тусклой прикроватной лампы преломляются в капле фрукта до тех пор, пока она не оказывается небрежно стертой пальцем. Как вообще можно думать о бале, когда твоя сестра где-то далеко, продолжает медленно умирать от чертового проклятия? — И с кем ты решил пойти? — голос Оминиса раздается с соседней кровати. Сэллоу до сих пор не может понять, способен ли его друг читать мысли или Себастьян просто настолько плох в сокрытии собственных чувств. — Ни с кем, — фыркает волшебник, продолжая раскручивать яблоко в руке. — Какой смысл в празднике, когда Анна больна?  — Не знаю. Может, в том, чтобы хоть на секунду отвлечься от депрессивных мыслей? — Гонт слегка ухмыляется, словно дает самый логичный ответ. — Неужели нет никого, кого бы ты позвал? — А ты пойдешь? — Сэллоу поворачивает голову в сторону соседней кровати и вскидывает бровь, наблюдая за блондином. — У меня уже есть пара. Даже не думай просить, — язвит он, недовольно поджимая губы. Глаза Себастьяна округляются от шока.

Пара? Как много я упустил? 

— С каких пор ты записался в ловеласы? — подшучивает Сэллоу, издавая тихий смешок. — Тебе стоит побеспокоиться о себе, мистер “я не достоин счастья”, — Гонт тяжело выдыхает, раскручивая палочку в руках. Его дыхание размеренно, а слова, как обычно, слетают с губ с особой уверенностью. — И кого ты предлагаешь? Эттвуд? — ухмыляется юноша. — Она никогда не согласится. — В этом ты прав, — ехидная улыбка блондина медленно расплывается на лице. — Наполовину. Она уже пригласила Моро. Себастьян нервно сглатывает, грубо сжимая фрукт в руке. Он не может объяснить почему, но по затылку пробегает резкий электрический разряд, от чего волосы встают дыбом. Растерянность сменяется на ярость, и, рявкнув, волшебник запускает несчастное яблоко прямо в стену. С глухим стуком оно падает на деревянный пол, оставляя мокрый след на поверхности. — Да черт бы ее побрал! Как же он устал чувствовать столько эмоций каждый раз, как слышит ее имя! Ему просто хочется вырезать воспоминания о ней из своей головы и сжечь их, уничтожить. Он чувствует себя таким жалким и беспомощным от того, как его самообладание каждый раз будто вылетает в окно от мыслей о ней. От того, как сердце пропускает пару ударов каждый раз, как он слышит ее шаги, смех и голос. Что с ним, Мерлин его побери, не так!? — Ты не думал обратиться к психотерапевту, Сэллоу? — спокойный тон Оминиса раздражает еще сильнее, а надменная улыбка в очередной раз подтверждает факт того, что его друг всегда знает, о чем говорит.

Черт бы побрал эту Октавию Эттвуд!