В пустыне чёрной одиночества

      За прошедшие дни Элион волей-неволей выучила некоторые слова на хофну: «аштс» значит то ли «плохо», то ли «неправильно», «кахтс» — «хорошо», «чщу́хра» — что-то вроде «легче» или «осторожно», «тха́сси», кажется, — «хочу», «нумта́с» — «молодец», «хис» — «да», «хиса́» — «нет», «рутс» — «хватит». А «патш-цэ», блаженно шелестящее над ней в данную секунду, очевидно означает «еще» или «продолжай».       «Щеки устали…» — мысленно ноет девушка. Под ее пальцами — гладкая змеиная чешуя, под коленями — отвердевший от грязи ковровый ворс. Соизволь Хуфур подняться выше на хвосте, она могла бы делать это стоя, но, видимо, всякий мужчина, независимо от расы, наслаждается коленопреклонением женщины.       Когда на третий день «замужества» старший брат настоял, чтобы Элион приласкала их ртом, младший очень удивился — не мог взять в толк, зачем это нужно, но когда настала его очередь, пришел в искренний восторг. Ощущения были ему внове, ведь ни один мужчина на свете не сунет свое достоинство в хищно-зубастую пасть, наподобие нажьей.       Зарывшись когтистыми пальцами в волосы Элион, Хуфур без лишних нежностей направляет ее движения. Прикрыв глаза, она концентрируется на ритме. И на том, чтобы не напрягать горло. Чутко внемлет ядовитому шипению, опасаясь расслышать в нем нотку недовольства.       «Хуфур злится, когда что-то не так, как он хочет», — впервые она убедилась в правдивости этих слов, когда того среди ночи одолело бессонье: решив поразвлечься, он грубо прервал ее отдых — недоброе слово, брошенное сквозь дрему, злое рычание и боль в стиснутом плече. Рассерженный Цисса отчитал тогда брата, но потому лишь, наверное, что крик Элион разбудил его.       Такое повторялось несколько раз. Страх и боль во взгляде «жены» ничуть не смущают юного змея, а вот роптание или скука вмиг выводят из себя, раскрывая животную сторону его натуры. Вконец растоптав свою гордость, она решила принимать в его присутствии благоговейный вид, а при соитии, независимо от ощущений, изображать удовольствие — лишь бы не стать вновь жертвой его горячности.       Оставив на языке нечистый, солоновато-кислый вкус, Хуфур оттягивает девушку за волосы и выскальзывает из ее рта — между серо-лиловой плотью и припухшими губами повисает ниточка слюны. Зная, чего он хочет, Элион поднимает глаза, всем видом демонстрируя желание и покорность, сама же думает: «Когда выберусь, пришлю солдат и велю оббить твоей красивой кожей оттоманку!.. Буду заниматься на ней любовью с мужем…» — Конечно, она этого не сделает, но такие мысли приносят утешение.       Хуфур поощрительно гладит Элион по щеке, жестом велит подняться, хватает ее под бедра и медленно опускает на обласканный член. Легкость, с которой он входит, неприятно удивляет эльфийку: ужель неделя в плену охальных братьев настолько ее извратила, что она возбуждается, когда берет в рот, словно продажная девка?.. Фу! Нет, конечно! Просто ее тело привыкло к череде определенных действий — вот и готовится, чтобы было проще. Несомненно, так и есть.       Змей без труда держит миниатюрную партнершу на весу, ритмично качая ее вверх-вниз. Обняв его руками за шею, она глядит в постылое лицо, полуприкрытое кудрями, и наигранно стонет. Осознает ли он ее притворство? Или верит, не чуждый самолюбию, что она смирилась, приняла его… может, даже влюбилась? В застывших глазах нет ответа, лишь тонкая поволока блаженства туманит их все сильней. Дыхание учащается, движения становятся резче — наконец Хуфур сипит, с силой сжимает тонкий стан Элион и достигает пика. Обмякнув, он опускается на хвосте, бережно кладет ее на подушки и вдруг делает то, чего прежде не делал, — пытается говорить на одо:       — Хорро́шша!.. — шепчет он, по-прежнему трепеща внутри ее тела. Не успевает она удивиться, как змей выскальзывает и шелестит прочь из ложницы — не оборачиваясь, как делает всегда.       Элион протяжно вздыхает, обнимает пыльную, смятую подушку и остается лежать, глядя в причудливо-рельефный потолок. Хвала духам, до вечера она предоставлена себе — «мужья» вот-вот уползут на охоту и вернутся, скорее всего, ближе к закату. Удивительный пещерный сад бережет неопытных нагов от голодной смерти, но основная их пища — животная: точно так же, как братья их меньшие, они глотают еду целиком, разъединяя челюсти и растягивая ткани, а если добыча крупная, уходят в многодневную спячку. Но охота в пустыне — сложное искусство, за семь дней Хуфур и Цисса ни разу не вернулись сытыми. «Лишь бы голод не побудил их съесть меня!» — в полушутку и все же неспокойно думает Элион — еще одна причина, почему она старается отыгрывать хорошую «жену».       Вскоре она потягивается, поднимается и покрывает наготу, завернувшись в широкую синюю шаль наподобие тоги. Расхаживать «не тая тела», как предлагал Цисса, она не способна, но ее незавидная роль предполагает частое разоблачение, и тога оказалась удобным вариантом. Ткани и другие полезные вещи: резную флягу для воды, огниво, масляную лампу, кое-какую посуду, мешочки с чаем и кофе — Элион нашла в закутке, куда наги хозяйственно складывают награбленное с редких караванов.       Отзавтракав под сенью пальм, она проходит привычными уже коридорами, виляющими, точно их обитатели, и неприветливо встречает свою врагиню Нэадин — та дышит посмуглевшей северянке в лицо, с насмешкой раздувая на ней одежду. Плосковерхая гора, в которую врезалась Татуфу-Кушатфа, не выделяется средь прочих, раскиданных окрест, а вход ее сокрыт среди разломов. Взгляд Элион, рассеянно скользящий по трещинам в песчанике, кустарникам и камням, выдает волнение, плохо скрытое от нее же самой. Ведь отнюдь не желание полюбоваться пустыней вывело ее на поверхность. Отчего-то ей кажется, что так будет проще…       Следуя плану, она терпеливо ждала и копила энергию, но спустя столько дней не чувствует себя обновленной. «Этого стоило ожидать, — утешается эльфийка, нервно перебирая пальцы. — Мерзости, что вытворяют со мной те двое, никого не оставили бы равнодушным: мне стыдно, противно, немного страшно, я гневаюсь, но стараюсь не подавать вида — все это отнимает силы, которых и так почти нет…» И все же энергия должна была вернуться. Хоть немного. Хоть самую малость… Недостаточно, чтобы творить, но достаточно, чтобы чувствовать.       Легкие Элион невыносимо распирает жаром. Она несколько раз сжимает и разжимает тонкие ладошки. Закрывает глаза, напрягает волю. Прислушивается, вспоминая Киртегал: его пряный запах, стозвучный голос и буйное многоцветие — мысленно рвется к нему, но внутренний компас остается недвижен. Этого она и боялась: магической силы в ней совсем не прибавилось. Сердце, и так тяжелое от зноя, начинает биться сильней. «Это неправильно! Так не может быть! — думает Элион, стиснув в напряжении зубы. — Как бы я ни переживала, чувства не должны съедать волшебство без остатка!»       Но где же оно тогда?       Остаток дня она плутает по пещере, взвешивая и размышляя, — единственный способ отвадить уныние. Сперва надеется, что неверно оценила ситуацию и ей нужно больше времени. Потом подозревает, что наги используют приемы эротического вампиризма и попросту ее «выпивают». Потом вертит в голове сомнительную мысль, что распроклятый недруг не только заставил ее истратить все силы, но каким-то образом их заблокировал.       В конце концов ее сознанием овладевает иная догадка — возможно, худшая из всех.       Переливчатый свет дает отдых глазам. Пахнет водой — свежо, сладко. Звенящее эхо ласкает тонкий слух Элион: «Бульк!.. Бульк!..» — Не меньше часа она просидела на берегу, задумчиво кидая в воду камешки, будто гадая по ряби, но озеро не отвечало на немые вопросы, только шептало о неизменном желании лечить — дарить жизнь среди палящей смерти.       Знакомый шелест и еле заметное дрожание земли возвещают приближение кого-то из нагов. Элион не оборачивается — она и так знает, что это Цисса, ведь кожа ее вдруг покрылась мурашками. Рядом с Хуфуром такого не бывает… С ним вообще все просто: он видит в ней не больше, чем сподручную вещь, а у вещей нет самочувствия, мнения, потребностей, есть только назначение, и назначение Элион — служить его удовольствию в любое время дня и ночи. Разумеется, она ненавидит гада всей душой!       С Циссой иначе. Он тоже похотлив, еще хитер и насмешлив, но также спокоен, внимателен и… ласков. Когда он хочет Элион, то непременно добивается ответного желания — поцелуями, прикосновениями, даже словами — и никогда не отпускает ее неудоволенной. Вряд ли причиной тому благодушность — скорее извечная мужская гордыня. Как бы то ни было, ей не удается презирать его так же искренне, как Хуфура.       Она слышит, как он приближается, но замирает, увидев ее. Отчего-то ей мнится, что он с ходу ловит течение ее мыслей. Опять шевеление — устраивается неподалеку. Наблюдает.       Наконец Элион нарушает молчание:       — Дело в воде… — ее голос звенит тихим, иссушенным ручейком. — Она питает, исцеляет, но взамен лишает волшебства. Так?       — Я штал, кокта токатаешься-с.       — Ясно… — беззвучно выдыхает она, все так же вглядываясь в предательскую рябь. На сердце тяжело и в то же время пусто.       «Все кончено…»       — Сколько ты шифешь на сфете-с? — внезапно спрашивает змей.       — Тридцать лет…       — Такой маленький эльф-с. — В его шипении слышна ухмылка. — Я твашты старше и умней-с — тумала, не снаю тфоих мыслей? Не снаю, чщефо ты хощешь и штешь? — Свистящий смешок звучит очень обидно. — Слышал я о кортости эльфсоф — ферят они-с, што мутрее труких, и фера эта слепит класа им-с.       Задетая, Элион поджимает губы. Бормочет чуть погодя, то ли рассуждая, то ли желая доказать, что не так уж она и слепа:       — Я думала давеча: «Не слишком ли щадящее у вас испытание? Одиннадцать лет — это много, конечно, но условия по меркам пустыни отнюдь не суровые». Теперь понимаю: суть не в том, чтобы выжить в одиночку, а в том, чтобы сделать это без магии…       — Макия — хорошо-с, но она телает нас рапами, сильными тухом, слапыми телом. Пустыня не терпит слапость. Ты утифишься, сколь мнокие остафляют проферку и полсут томой в посоре. С пратом так не путет-с: он поец, ефо тело сильно. Сильнее туха.       Элион бесцветно усмехается:       — Раз я лишена магии, значит, теперь это и моя «проферка»… Только вот уползти домой в позоре я не могу.       — …Ты трошишь. Тавно сидишь стесь? Она неопределенно мотает головой — волосы падают ей на лицо. «Не вздумай снова плакать при нем!»       Спустя несколько удушающих мгновений позади Элион слышится шелест — неожиданно горячие руки цепляют ее под мышки и поднимают в воздух.       — Пусти! Не хочу!.. — огрызается она, гневно болтая ногами. Поскольку старший змей ни разу не причинил ей вреда, она не боится немного ему дерзить.       Конечно, он не слушается — свернув хвост наподобие гнезда, откидывается назад и прижимает девушку к груди, точно ребенка. Его тело, не успевшее остыть после целого дня под солнцем, окутывает ее теплом. За время разговора Элион ни разу не глянула ему в лицо — она и сейчас не хочет. Ничего не остается, как закрыть глаза и уткнуться ему в грудь, вдыхая запах пустыни и кожи.       — Ненавижу... Обоих…       Он не отвечает, только гладит ее по голове, утешительно, любовно — так приятно, что Элион думает в растрепанных чувствах: «Лучше б ты был такой же дрянью, как твой брат…»