В пустыне чёрной одиночества

      Чуждый бескрайним песчаным просторам, в ночи разливается тихий мотив — то Элион напевает на родном языке, надтреснуто и глухо. Сидя на плоском валуне в стороне от пещеры-тюрьмы, она невидяще смотрит на звезды и скрежещет по камню чем-то маленьким и твердым, пока не замирает, смолкнув на полуслове. Наточенный, всегда холодный металл подвески-полумесяца касается тонкого запястья.       Мысль о предстоящей боли холодит душу. Тело покрывается мурашками, дыхание становится рваным. Сбивчиво пробормотав молитву, эльфийка зажмуривает глаза, слегка надавливает острием на кожу и, вздрогнув, отбрасывает подвеску в сторону! Ежится, охватив колени, и едва удерживает рвущийся из груди вопль.       Все живое хочет жить — такова природа. Не так уж часто силе чувств, дарованной разумным видам, удается превзойти эту жажду. В конце концов… что есть десяток лет для эльфа? Сотая доля земного пути. Вытерпев свое позорное испытание, Элион сможет вернуться на предначертанный путь и жить, с каждым годом зарывая воспоминания о Нэадин все глубже.       Но хочет ли она возвращаться? Что ждет ее на том пути? Чужбина, что не станет ей домом? Отец, который видит в ней разменную монету? Жених, которого она не выбирала и который наверняка уже будет женат? Месть, предвкушение которой иссушит ей душу? Все это не стоит того, чтобы влачить рабскую жизнь в худшем месте на земле!       С другой стороны… Через десять лет никто не будет искать без вести пропавшую дочь аэльского дипломата — покинув пустыню и вернув свои силы, она сможет отправиться куда пожелает! Стать кем угодно. Сможет вернуться на Родину или путешествовать по миру. Сможет обеспечить себя, продавая людям недоступное им магическое искусство. Сможет выйти за мужчину, которого полюбит.       Так не стоит ли… дать себе шанс?

***

      В один из вечеров охота братьев наконец венчается успехом: появление Хуфура, чей хвост в верхней части раздулся так, будто он сожрал, самое малое, взрослого мужчину, застает Элион врасплох. Хоть она знает, как питаются наги, увидеть такое вживую оказалось некомфортно. Сам же змей, на чешуе и коже которого темнеют свежие раны, так и лучится довольством — видно, добыча далась ему трудно и он очень собою гордится. Встретив эльфийку в проходном зале, где она очнулась в самый первый день, он озорно склоняется, двумя руками обхватывает ей лицо и смачно, но без похоти целует в губы, чтобы тут же отстраниться и уползти прочь. Элион недоуменно глядит ему в спину.       — Ратуется-с. Хорошо постарался ныне, — явившись следом, сонно усмехается Цисса. — И ты мошешь ратоваться-с: несколько тней оттохнешь.       — Разве? — Она окидывает глазами его привычно стройный стан. — Не похоже, что ты тоже собрался в сытую спячку.       Он смеется, приближаясь.       — Льстишь. Мне мноко лет-с — я не исмущу тепя ф отинощку.       — Пожалуй, так, — криво ухмыляется она. — Сам ты давно ел вдоволь?       — Тней… тфашты тесять? Моку еще тершаться-с.       Она отрешенно кивает. Распуская заплетенные в косу волосы, Цисса ползет мимо, намереваясь искупаться, как часто делает перед сном, но вдруг замирает в закатном сиянии и оглядывается через плечо:       — Ты не скучщаешь?       — А?..       — Ты толко и чшасто отна-с. Не скучщаешь?       — Как будто тебе взаправду есть дело, — устало огрызается Элион.       — Как путто не толшно пыть-с…       Она отмахивается, не удостоив его ответом, и удаляется в сторону сада, где с помощью найденных в пещере вещей устроила себе приютный уголок. Маленький полосатый ковер, низкий походный столик, подушки, кувшин для воды, лампа, чайник и прочая посуда, несколько книг на доступных эльфийке наречиях, цветные платки, составляющие ее гардероб, — все аккуратно расставлено и уложено на каменистой площадке в тени растений.       Налив в пиалу прохладный цветочный чай, еще утром заваренный в раскаленном песке, Элион полуложится на подушки и сквозь провал в потолке глядит в изукрашенное розовым золотом небо. Как ни старается она думать о чем угодно другом, образ раздутого сытостью змея неприятно щекочет воображение: кого он мог заглотить и… как это выглядело со стороны?       Зато его спячка действительно даст ей передышку — в компании одного лишь Циссы будет намного спокойней. Нельзя не признать: пусть Элион смирилась с положением вещей, она страшится его скорого ухода — точнее, того, что останется во власти Хуфура. Вот будь наоборот, будь Хуфур наставником, который надолго здесь не задержится, а Цисса — испытуемым, которому нужна женщина…       В голове у нее словно щелкает — она цепенеет, несколько секунд внимает глухим ударам сердца, в волнении поднимается на ноги и начинает ходить из стороны в сторону. «А что, если?.. Нет, едва ль… Ерунда какая! Ну, а вдруг?..» — суетливо размышляет, пока не замирает посередь зала.       — А что я, собственно, теряю?..       Когда в гаснущем небе зажигаются звезды, Элион переходит в ложницу. В дальней ее части виднеются жутковатые очертания Хуфура, который, вероятно, уже погрузился в теплый, глубокий сон. Вместо того чтобы занять обычное место под стеной, эльфийка подкрадывается к Циссе, с минуту стоит над ним в нерешительности и, дрожа от волнения, ложится рядом, прильнув спиной к его груди. Шелохнувшись, он сипит сквозь зубы, накрывает ее рукой и прижимает к себе, отчего внутри у нее все сжимается.       — Отна не спится-с? — тихо-тихо шепчет в ухо. — Приснилось плохое?       — Да… — Как удачно, что он так подумал: этим она и хотела объяснить свой порыв. — Задремала в саду, но очнулась от кошмара.       — Расскашешь? — Прохладная ладонь гладит ее по плечу.       — Да ну, глупости…       — Расскаши-с, — настаивает Цисса, а Элион только того и надо.       — Уф… Мне приснилось, что… Хуфур меня проглотил.       Ожидая характерного нажьего смеха, она с удивлением слышит в его голосе утешительные нотки:       — Так не путет-с. Наш клан не ест лютей и потопных. К тому ш, Хуфуру ты по туше-с. Нрафишься ощень.       Разговор идет удачно — именно так, как ей надо! Элион поворачивается к нему лицом, заглядывает в мерцающие глаза и говорит доверительным тоном:       — Он пугает меня, Цисса… Не знаю, заметил ли ты, но твой брат бывает со мною жесток! Иногда кажется, что он разорвет меня в клочья, если я сделаю что-то не так.       Змей кривит губы.       — Я покофорю с ним еще-с. Но он молот и ощень упрямый. — Задумавшись, добавляет: — Фрят ли он хощет, штопы ты снала-с, но попропуй ефо понять-с: то проферки он просил отну красафицу стать ему шеной — поялся, что са тесять и отин кот кто-то фосьмет ее сепе. Она тала откас, конешно: кто скашет «та» мальчишке, который проферку не прошел-с? Токта он хотел састафить ее штать-с. Стелать ее сфоей.       Элион читала об этом: если свободная нага понесет от насильника, она, хочет или нет, станет ему женой и должна будет хранить верность, покуда младший ребенок не войдет в возраст — потом, если захочет, сможет уйти, — а попытка извести нежеланное потомство карается смертью как преступление против клана.       «Варвары!..» — думает эльфийка, каким-то образом хладея и в то же время чувствуя жар.       Цисса продолжает:       — Хуфур напал-с, но та крепкая окасалась — отолела ефо и еще насмехалась. Он пыл унишен-с.       Элион привстает на локте:       — Хочешь сказать, Хуфур… наслаждается моей слабостью? Вымещает гнев за то, что другая девица его поборола?       Он кивает:       — Это пройтет. Ты путешь тля нефо отна на сфете ощень толко-с. Станешь фашна-с.       «Вот отчего гаденыш так злобится, когда я выражаю немилость — вспоминает ту, кто попрала его чувства…» — Помолчав, Элион опускает голову Циссе на грудь, мягко — как бы в задумчивости — поглаживает застарелые рубцы и слушает стук хладнокровного сердца.       — А что будет, когда испытание завершится?       — Испы… тание?       — То, что ты называешь проверкой. Более точное слово — «испытание».       — Испытание… сапомню-с. Што путет? Опыщно мы стараемся фернуть катхи-чшусс ротным — с плакотарностью са люпофь и ласку-с. Мы ше не сфери.       — Как великодушно, — хмыкает она с невольным ехидством и поднимает на змея глаза. — И не бывает такого, что мужчина за годы привязывается и не хочет ее отпускать?       — Порой расстаться слошно, та-с… Порой катхи-чшусс сама тофо не шелает, но в нашем клане хотячщим места нет-с. И сащем тершать сфясь, ф которой не мошет пыть потомстфа? — На миг его лицо будто ежится гримасой, хотя Элион, возможно, лишь померещилось в темноте. — Постно уш... Спи, маленький эльф-с. Или тепе помочщ устать?       Зная, что предложение его несерьезно, она нарочито фыркает: если молодой змей еще способен возбудиться средь ночи, когда кровь его холодна под стать воздуху, то старший для этого слишком вял.       Очнувшись поутру, Элион чувствует себя на удивление свежей. Сон ее был глубок и спокоен — настолько, что она не заметила исчезновения Циссы, в объятиях которого уснула. Когда ум ее проясняется, она вновь обращается к смутной и самонадеянной затее, ни с того ни с сего завладевшей им, — встать между братьями, уповая, что доброхотный старший проникнется к ней, не пожелает оставлять ее младшему и раньше срока вернет ей свободу… Едва ли это возможно, но наличие цели хотя бы наполнит ближайшие месяцы надежой. Тяжело вздохнув, Элион встает, отпивает из фляги, запахивается и выходит, стараясь не глядеть на сопящего в глубине пещеры Хуфура.       Циссу она встречает в саду — широко разинув клыкастую пасть, он вгрызается в спелый кокос и без усилий его открывает.       — Доброе утро, — бормочет она, всем видом показывая, что не чаяла здесь его встретить.       «Надо пользоваться тем, что мы остались вдвоем, но ежели я слишком явно начну его обольщать, он, не будь дурак, догадается…»       — Натеюсь, — отвлекшись от питья, улыбается змей. — Лучше спалос?       — Немного, — пожимает она плечами и отводит глаза — будто стыдится своего поступка, но не хочет терять лицо. Раздвинув ветви молоденьких пальм, она отходит в свой обставленный куток и умывается из кувшина. — Раз уж ты здесь, достанешь мне тоже кокос?       — Сапросто! — Взвившись вверх с поистине животным изяществом, он срывает еще один плод, подползает к Элион и выкусывает для нее отверстие. Ухмыляясь, передает угощение: — Пощти так ше слатко, как ты-с.       Она закатывает глаза и садится к столу на подушку. Разломив испитый орех, наг сворачивается рядом и принимается за мякоть.       «Завтракаем вместе... Чудно́,» — думает девушка, пробуя сахарную воду на вкус — капелька стекает с уголка ее губ, и в голову тут же приходит уловка: она наклоняет кокос чуть сильнее, позволяя соку плеснуться на подбородок и стечь по шее вниз, но притворяется, что все вышло случайно — вскочив и ругнувшись на родном языке, брезгливо осматривает прилипнувший к груди покров, под которым призывно набухли соски.       Обоюдное замешательство длится недолго: Цисса бросает скорлупу и придвигается, волнами перекатывая извивистое тело, — Элион теряет равновесие, но он ловит ее со спины хвостом и вкрадчиво шепчет, сминая ткань у нее на талии:       — Липко… нато снять-с.       «Верно говорят, что мужчины не головою думают,» — мысленно усмехается она, пока Цисса распускает на ней одеяние. Припав к обнаженной груди, он очерчивает языком окружности сосков и впивается губами в чувствительную кожу. Невзирая на жар, затопивший утробу, Элион супится и отворачивает лицо, словно говоря: «Я не хочу, но вынуждена терпеть».       — Не натоело? — вдруг поднимает он голову.       — …Что?       — Телать фит, што не нрафится. — Пристально глядя в глаза, змей скользит пальцами промеж ее ног и поглаживает. — Я ше фишу. Щустфую. Стараюсь телать хорошо. Снаю, што телаю хорошо-с...       Усилием воли она не отводит взгляд и продолжает дышать ровно. Сглотнув, хрипловато отвечает:       — Ты хороший любовник — нет смысла врать. И хорошо знаешь ходячих женщин. Но это не меняет того, что я не желаю здесь находиться, исполняя роль, которую вы мне назначили.       Его рука замирает.       — Расфе смерть ф песках лучше-с? Пустыня яфила милость — спасла тепя, оттаф нам ф руки. — Влажными пальцами он гладит ее по лицу, вторую ладонь кладет ей на сердце. — Щустфуй, как стущит — шифое, сильное. Щустфуй, как фостух щекощет нос тута-сюта-с. Ты есть. И путешь тальше… и отнашты фернешься томой. Расфе плата са это такая уш страшная-с?       Его слова созвучны мыслям, что отвадили ее от самоубиения, но безоговорочно принять их она не может. Тихо вздыхает, покачав головой:       — Мы из разных культур. Право обладания любой незамужней женщиной естественно для вас с Хуфуром. Для меня же естественно право добиться оскопления мужчины, завладевшего мной без согласия.       — Топиться… чщефо-с? — озадаченно ежит он лоб.       — Отсечения мужской плоти.       Цисса отдергивает руки и в ужасе округляет глаза — Элион впервые видит у него такое выражение.       — Ты прафа, мы расные ощень… Такую тикость мы не тфорим! Кхак мошно кхалещить тофо, кто стелал тепе хорошо?       Его гримаса настолько выразительна, а довод наивен, что она не может сдержать улыбку и отвечает в столь же бесхитростном ключе:       — А если не сделал? Если сделал больно? Или напугал до полусмерти?       В его глазах отражается работа мысли.       — Токта — клупый... Телал непрафильно. Фсе ше это не пофот так поступать-с.       «Великие духи, он правда не понимает? — слегка теряется Элион. — Всерьез верит, что телесное удовольствие покрывает унижение и душевные муки? До чего же… примитивные создания!»       — Претлакаю укофор, — продолжает он, подумав, — ты не телаешь фит, што тепе протифна моя люпофь, а я прошу расрешения, кокта хощу ее тать-с… Если тепе это так фашно.       Элион приобнимает себя за плечи, глядя на змея со смесью удивления и любопытства:       — А если ты не получишь впредь моего разрешения?       — Кокта-то не стершусь и фсе равно тепя фосьму, — прямодушно отвечает он.       — Что ж, и то хлеб… Ты учишься уважать мои желания, я — не скрывать свои чувства. Согласна.       «И этот уговор определенно мне на руку…»       — Слафно! Токта… — он приподнимает ее подбородок. — …мошно протолшать-с?       Вместо ответа она глядит из-под ресниц, встает на цыпочки, замирает, озадаченная трепетом, колыхнувшим душу, и целует его в губы. Языки сплетаются, руки жадно блуждают по коже — лаская, сжимая, щекоча и царапая. Нетерпение и похоть пьянят все сильнее, и вот Элион, проскользив пальцами по чешуе, гладит показавшийся из отверстия орган — Цисса рвано шипит ей в рот, она же млеет, предвкушая его в своем теле.       До чего нелепо выходит… Хуфур ни разу не сделал ей приятно, но из страха перед ним она надевала маску обожания, а перед Циссой, который заботится о ее наслаждении не меньше, чем о собственном, изображала безразличие. Благородная эльфийка не могла признать своего влечения к полуживотному дикарю, еще и пленителю — столь позорным и неестественным оно казалось! — но теперь, когда она задалась целью сблизиться с ним и обещала быть искренней, тайные желания рвутся на волю!       С неподдельным радением, не подумав даже подложить подушку, она опускается на колени и проводит языком по лоснящейся плоти — глядя снизу вверх, обрисовывает каждую выступающую венку. Но когда ее губы охватывают кончик, Цисса мягко отклоняется назад:       — Камень шёсткий. Не телай сепе польно-с, — просит он и поднимается выше, призывая ее встать на ноги.       Нежданный знак заботы умиляет Элион, и она благодарит змея со всей страстью, на которую способна. Инстинктивно подаваясь навстречу, он прикрывает глаза и откидывает голову. Слушая чувственные вздохи, ощущая пульсацию возбужденного органа, нежность скользящей по языку кожи, кислинку мужского секрета и отсутствие над ней грубого контроля, Элион впервые находит это действо немало отрадным — даже упоительным! Приобняв чешуйчатые бока, причмокивая и постанывая от странной радости, охватившей ее, она движется все уверенней, все более вдохновенно, пока Цисса не отстраняется, шипя исторгнув семя ей на лицо и грудь.       — Прости… — тяжело дышит он, оседая. — Я так не хотел, но ты… ощень старалас.       — Ничего, — говорит она смущенно и трогает вязкую, пахучую жидкость. Слизывает капельку с губы. — Ты же… не останешься в долгу передо мной?       Он отвечает взглядом, что красноречивей любых слов.       Ополоснув из кувшина, Цисса помогает Элион отмыться и укладывает ее на подушки — нависает, окружив волосами их лица. Молчит.       — Ммм… Отчего ты так смотришь?       — Красифая.       — …Ты тоже.       Вострый нос, точеные скулы, выразительные глаза под тонкими дугами бровей, лицо удлиненное, но не вытянутое, ровная кожа отливает оливковым. Для не-эльфа Цисса действительно довольно красив.       Подарив Элион еще один поцелуй — неторопливый, глубокий и вкусный, — он щекотливо спускается вдоль ее тела. Дыхание тает на мокрой коже, длинный язык рисует круги, но не спешит коснуться заветного места — не выдержав, она запускает ему в волосы пальцы и сжимает у корней. Дважды намекать не приходится — сверкнув глазами, Цисса охотно следует призыву! То приникая губами, то выписывая языком неизвестные символы, чутко откликаясь на каждый вздох и стараясь не упустить ни капли любовного сока, он проводит ее сквозь лабиринт ощущений, в центре которого фонтаном плещет блаженство — наивысшая радость безнравственной плоти.       Вскрик, перетекающий в стон. Тело Элион бьется так сильно, что, вцепившись ей в талию, Цисса вынужден удерживать ее на месте. Дрожа и стеная, она упирается ему в плечи ступнями, но он отпускает лишь тогда, когда перестает ощущать языком пульсацию. Покрытая испариной, эльфийка обмякает.       — А говорил, что не сможешь измучить… — вышептывает она, накрыв глаза предплечьем.       Свистящий смех звучит неожиданно приятно, она сама не замечает, как присоединяется к нему, и их голоса — такие разные! — сливаются в диковинной гармонии.