sleeplessness

Глупо списывать свои промахи на обстоятельства. Хорошо себя не винить. Сказать себе: «это не я, это звёзды сложились». Убедить других: «это не я, если бы не пожар на другом конце света..». Вбить в голову: «если бы не теракты в 2009, то ничего бы не было». И упасть на кровать почти замертво. Потому что душить себя руками или слезами не здорово. Задыхаться в агонии — не спасение. А слёзы катятся, катятся, катятся. Душа чистится, освобождается искренность. Жизнь давно уже сбилась с курса. А в кровати тепло и мягко, только монстры из-под кровати ломают рёбра объятиями. Лёша поджигает пятую сигарету, третий раз обещает, что последнюю, в сотый раз ломается внутренно. Внешне синяки под глазами, на руках и лопатках, кожа бледная, взгляд протух, скис, как молоко в тепле. Только Донскому холодно эти утром курить на кухне. В спальне тихо сопит Дарен, сбивши одеяло в ногах, раскидав пряди по подушке. Челка почти выцвела, замечает Лёша и поправляет одеяло. Для полной картины не хватает оставить поцелуй на лбу, Донской откровенно брезгует. Потребность в самоуничтожении заставляет выйти на улицу. Мурашки в панике от холода бегают по коже. Потрепанная куртка шуршит вечностью и нескончаемыми обёртками от жвачек и конфет, пустыми пачками сигарет, по которым можно высчитать сколько Лёша не живет с мамой. Или сколько не живет, а находится в этой жизни. Кудри спутались, щеки нездорово раскраснелись под ветром, пальцы мёрзнут без перчаток. Лёша даже не подумал взять мобильник, очень глупо. Как минимум, проснувшийся Дарен будет звонить, грустно даже представить его разочарование, когда он услышит мерзкую мелодию; страшно представить его взволнованное лицо, когда Лёша снова ушёл, не сказав. Донской проклинает себя сейчас и потом тоже будет, но ноги дрожат от холода и ведут к знакомому дому, где каждое утро на балконе на первом этаже курят. И Лёша не знает, как угадывает время в сотый раз, может, его просто ждут? 6:21. Как и ожидалось. Женя, на плечах которого накинуто пальто, сидит на табуретке на балконе, придав к себе ногу и положив голову на колено. Лешу немного пугают мысли о втором назначении табуретки, но в целом привычно и стабильно: жизнь будто подкидывает намеки и подсказки, что делать дальше. Донской забирается на балкон, не спрашивая. Он чувствует затягивающуюся дыру внутри. Энергетика места хорошая, даже дым жениных сигарет целебней воздуха здесь. Приятно молчать, слегка мёрзнуть, вдыхать чужой табачный дым, ворошить воспоминания. Лёша как будто на холодном пляже, море серое-серое. Сердце чешется. Неаккуратное прикосновение кожей. Чуть чувствует чужую руку своей и еле дышит. Нет, дыра не затягивается, она затягивает. Лёша зависим и беспомощен. Ему ни за что не дотянуться и не добежать, не вдохнуть и не задохнуться. — Не говори, что хочешь вернуться,- Женя выдыхает. Леша хочет, нестерпимо. Он очень глупо болен и влюблён. Он полностью провалился. Хочется растерзать Дунайского за жестокость. Схватить за руку, упасть в ноги, разрыдаться. — Я не выдержу ещё одного раза,- добавляет через минуту и тушит сигарету. Леша знает, поэтому молчит, поэтому не падает в ноги, он просто его разобьёт, сломает, уничтожит, раскрошит заново. Он не может себе такого позволить, Женя собирал их слишком долго. Слишком долго понимал, что это все ошибка. Слишком долго тянул последний разговор, последний поцелуй, последний взгляд. — Вернись к Дарену, зачем ты пришёл?-глаза слезятся от сиплого ветра. Руки чешутся от колючего пальто. Дунайский крошится незаметно, но очень стремительно. — С первым днём весны. Женя крошится окончательно и невыносимо. Лёша хватает за руку и целует в лоб с горячим дыханием. И оба знают, что эта весна самая холодная.