Трупам сердце не вредит

Феликсу великодушно выдают машину и канистру бензина — на случай, если не успеет доехать до заправки. Топливо его тоже просят притащить. (- Может, мне весь Сеул вам привезти? — ворчит парень, запрыгивая на переднее сидение приличного пикапа. Он сам себе стелет одолженный плед, обещая приволочь новый. «Вам не стремно будет сидеть там, где я своей задницей елозил? То-то же.» — Не увезешь. — улыбается именованный Чаном. — Извини и спасибо тебе огромное. Ты нас спасаешь, даже представить не можешь, как. — Это вызов? — фыркает младший, однако улыбку возвращает. — Да не за что, чего уж там. Ладно, я погнал. Чао-какао! — Стой-стой! — парень порывается к нему, останавливая закрывающуюся дверь рукой. — Как тебя зовут? Ты так и не представился. — Вы и не спрашивали. Зовите Ли. Все, теперь точно чао.) И тут Феликс сталкивается с проблемой номер один. Довольно крупной, если честно признаться. Чтобы выехать с поля нужно было просто снять машину с ручника и нажать на педаль газа. Это схема простая — Ли неоднократно видел такие манипуляции по телеку, наблюдал за папой, да даже за Нини, который, черт знает откуда, в семнадцать водил хлеще любого таксиста в Сочи. Папа Ликса называл его камикадзе, однако одобрение в его взгляде, будто бы подначенное тем юношеским и бунтарским, что в отце жило всегда, было заметно за километр. Мама тогда качала головой, грозилась рассказать все родителям Нини, однако успешно притворялась глухой, когда Оливка рассказывала о поездках с братом и Чонином. Так вот. Главной хохмой лучшего друга, его персональной любимой шуткой и обожаемым цирковым номером была юмореска над неумением такого распиздатого, взрослого, вечно троллящего за разницу в шесть месяцев Феликса, водить. Он действительно чувствует себя мартышкой с гранатой, сидя за рулем трещащего от каждого движения пикапа. Парень уверен — к концу закупок от машины не останется и следа. Хотя, вроде как, новичкам везет?

***

Что ж. В целом, он уже знает решающую шутку в этой ситуации и железобетонный аргумент. «Я ее отшлепал, она меня не слушалась. Что? Я вам вообще еду привез!». В общем-то, вину признавать не очень хотелось, потому что налажал Феликс смачно. Парень чешет макушку и тупо шлепает губами — мда, четырнадцатилетней мальчик бы его пристукнул за такое вождение. Даже стоящий рядом трупак смотрит на него, как на конченного идиота. Только не говорите, что он был в своей человеческой жизни гонщиком с какой-нибудь Формулы один, Феликса от унижения по асфальту раскатает. Парень смотрит в свое отражение в разбитой витрине и гыгыкает: — Гонщик нелегальный, професси-анальный. Лидер на все сто. С помятым бампером и чувством собственного достоинства — не иначе. Благо, машинка не дымится. Честно признаться, не так и сильно он ее протаранил, просто заметно. Но даже фары целые! Осталось такими же целыми их обратно привезти. Ли отмахивается от навязчивых мыслей относительно возвращения и заходит в огромный торговый центр. На него беззубо (плакат дырявый) пялит какой-то классный мужик с огромного баннера и парочка ходячих. Феликс еще раз внимательно читает список нужных вещей, вспоминает, что сам хотел притащить этим чудикам и осматривает подходящие магазины. Впереди десяток тележек, брошенный скейтборд и огромный магазин Санрио. Юноша переводит взгляд на полки с фейерверками в соседнем молле, оглядывает дырявый потолок и пару десятков трупаков на пятом этаже. В кармане предвкушающе щелкает зажигалка. О да, детка.

***

Ли очень хочется громко и мерзопакостно засигналить — он возвращается в пять утра и наверняка кто-то из парней мирно дремлет (он искренне надеялся, что одним из них был э-э-э, да бля, да как его, хванджинсы, что ли?), но вовремя рассудив, что громкие звуки привлекут трупаков, отбрасывает эту идею. Очень хочется устроить недо-похитителям веселое пробуждение, но Феликс себя сдерживает. Пес с ними, поиграется пока в тамагочи. По крайней мере, паркуясь у их дома (читать как кидая тачку в более или менее приемлемом положении. не перевернутой, как минимум, хотя разок он был близок), парень на это надеется. То ли удачливость, то ли жизнь решают иначе. — О, ты вернулся! — ему навстречу из кустов выбегает тумбочка (Боже, Феликс, узнай его имя, это же ужас!) и радостно улыбается. От образа серьезного и стремного мужика не остается и следа, он светится точно экран телефона в четыре утра. Прямо в лицо и очень ярко. — Я боялся, что ты разобидишься на нас и не вернешься, а мы без тачки останемся. — И тебе доброе утро! — фыркает Ли, но улыбается во все тридцать два несгнивших зуба. Вот это точно подарок зомбяцкой бытовухи — он столько денег на пломбы-хуембы потратил, что лишиться их было бы очень жалко. — Не такой, вообще-то, я и мудак! Я вам даже кое-чего прихватил, но с таким отношением… — Боже, еще один актеришка. Понял я, понял, извиняй, ошибался! Ты хороший малый, признаю. Колись, что приволок? Феликс горделиво улыбается и открывает багажник. Ему очень хочется встать в какую-нибудь позу победителя, но на ум приходят только позирующие боди билдеры с этой их откляченной задницей. Так что он просто облокачивается на потрепанную (им же) тачку и фонит бахвальством на весь пролесок. Парень напротив, тем временем, каменеет. — Ахуеть. — сипло выдает он и шлепает ладонью себя по лицу, с силой проводя вниз. Феликс цокает. — Да что у вас за христианский кружок, что крошечная матершина выражает полнейше самые яркие эмоции? Так и скажи: ебаный в рот, трахал я всех ваших предков, какое же наипиздатейшее событие! Блять, спасибо, нахуй, Господь Бог, целую тебя в твою сладкую попку! Не сдерживайся, тумбочка! Ах ты ж бля, проболтался. — Мои уши сейчас прахом по ветру развеются. — весьма угрюмо сообщает второй представитель фракции религиозной экспрессивности «ахуеть» — мистер Чан. Его имя, к счастью, Феликс запоминает. Откуда он тут вообще? — К чему такое матершинное полотно? — Чанни, ты бы видел это. — хрипло отзывается тумбочка, и Феликс, наконец, замечает его блестящий взгляд. Тот смотрит на продукты с такой болью и вселенской тоской, что улыбка юноши сыпется старой штукатуркой с лица. — Я просто не верю. Я сейчас разревусь тут, Ли. Даже не знаю, как тебя вообще благодарить за такое. Мы спасены, мы в безопасности на какое-то время. Я… — он всхлипывает и отворачивается. Широкие плечи понуро опускаются, а козырек кепки сдвигается почти до носа. Феликсу на секунду становится очень неловко и тоскливо. То, что ему кажется единственным отголоском человека в нем — типа, забавные шмотки, вкусная еда, какие-то мелкие дурацкие финтифлюшки, — настоящим людям прямо сейчас видится роскошью. Ощущение, что он снова недостаточно человек затапливает сознание. Помог блин, очеловечился. Тем временем, пока у Ли в голове бабахают философские фейерверки, Чан едва ли не поддерживает начинание друга. Его парни, его семья, теперь в какой-никакой безопасности. Все эти бесчисленные припасы гарантируют период спокойной жизни. Как же хочется, то ли из благодарности, то ли из чистого человеческого сочувствия этого невозможно одинокого дитеныша обнять до хруста позвонков. Как же претит еще больше, чем прежде, отвратительная болячка, из-за которой простые, но тем не менее ценные, проявления человечности не могут быть должным образом вознаграждены. Просто объятия. Это так по-человечески и, — снова! — так недосягаемо. Он ненавидит этот мир, в котором отныне правят люди-нелюди. Или просто люди. — Ли… — только и смог выдать Чан, ужасно отчаянно всхлипнув. Юноше становится физически больно от того, что два взрослых, мужественных чувака ревут, глядя на пятиллитровки воды. Дело даже не в том, что это не по-пацански и все такое; есть в этой картине нечто воистину бесчеловечное, пронзающее до самых костей. — Ли, я… — Ну хватит вам плакать, ну вы чего! — Феликс не выдерживает такой по-настоящему тоскливой картины; ему становится пуще прежнего грустно, что его благодарят за идиотские рулоны туалетной бумаги и сухие макароны. Не бьющееся до того сердце разбивается. — Привезу еще, что скажете, проблема, что ли? Все равно делать нечего. Только не плачьте, не стоит оно того. Давайте разберем это для начала, там много всего. Если что, я взял дезинфекторы и перетаскивал все в двух перчатках. — Феликс показательно помахал руками, чтобы не быть голословным. — Так что не заразитесь. Только не ревите, Христа ради, или я тоже начну. — Вирус через укусы и слюну передается, шкет. — уже гораздо веселее фыркает… Феликс сейчас взорвется от непонимания, как данного спортсмена величать. Парень вытирает рукавом толстовки глаза и топает к багажнику. — Погнали, действительно нече раскисать. Чанни, ты тоже не висни. И я, кстати, Чанбин, но, если хочешь, зови просто Бин. Это ж надо было вообще до тумбочки додуматься! Феликс промаргивается от влаги (песок!) и оглушительно ржет.

***

Печально-пустая до того гостиная теперь уставлена просто всем, чем можно и чем нельзя. Пять запаянных пятилитровок воды, крупы и макароны, снеки с приличным сроком годности, консервы мяса, овощей и фруктов, пара канистр бензина, свежая одежда разных размеров и фасонов, вроде бы нормальная газировка, орехи, всякие прибамбасы для стирки-уборки, книжки и журналы, втрое больше, чем в изначальном списке, медикаментов от любой болячки. Спички, туалетная бумага и салфетки и несколько значков с человеком-бензопилой. Феликс заметил еще в тогда у Хани маленькую татушку с Пачитой. Как выяснилось, Чан тоже это творение очень любил, потому заревел во второй раз, держа в руках значок с Денджи. Как же вот такой вот фигни в жизни в режиме выживания (Ли в голове прошлую вариацию мира называет творческой) иногда не хватает. Феликс прихватил пару упаковок различных средств гигиены, шутки ради утащил плакат с каким-то мужиком с надписью «I eat kids», но выкинул где-то неподалеку, рассудив, что в условиях апокалипсиса юмореска не очень удачная. Зато гирлянды на батарейках показались отличным источником света вместо утраченных ламп и пожароопасных свечек, поэтому их была целая коробка. Посчитав свой долг выполненным, Ликс хватает самую большую пачку чипсов и направляется к выходу. — Ты куда это собрался? — В пятизвездочный отель, лежать и читать аморальную похабщину, отрицающую традиционные ценности. — хмыкает парень, натягивая любимые конвера на ноги. С рукой, погруженной по локоть в «чачку пипсов. Я буду это так называть и вы мне ничего не сделаете», обуваться не совсем удобно. — Может, позавтракаешь с нами? У нас тут целый пир будет, приготовим пасту или карри. Ты же ешь обычную человеческую еду? — Слушайте, я очень рад, что вы меня зовете, но не думаю, что все будут счастливы трапезничать с трупом. К тому же, я привык быть один, мне странно, что я не затыкаюсь несколько часов к ряду. Давайте все обвыкнемся, а? — Феликс ловит себя на мысли, что мир реально рехнулся, раз зомби привыкает к людям, а не наоборот. Но ему правда было…не по себе. И от чего-то очень больно. Словно бы простая, дружеская забота, чужие почти что семейные узы и человеческое отношение пробуждают в нем старое, почти позабытое чувство. Тоска. Очень сильно хочется схватить фотографии мамы, папы и сестричек и разреветься. Потакая своим хотелкам Феликс неплохо абстрагируется от мира, больше даже от самого себя, но сейчас он ощущает, что от памяти никуда не деться, сколько ни бегай. От такой теплой атмосферы хочется спрятаться, потому что все внутри к ней тянется, и это, блин, делает больно. Теперь солнце его обжигает. — Приходи тогда хотя бы завтра. — вмешивается Чанбин, вытирая вспотевшие ладони о грязные штаны. — Что ты любишь из еды? Мы сделаем. Если нашему больному станет легче, он с удовольствием тебя отблагодарит. Может, поиграем во что-то? Я, кажется, не банкротился в монополии с прошлого века. — Это вы так у меня монополию клянчите? — усмехается Феликс, сжимая трясущиеся ладони. Еще одна конченная черта полутрупа — истерики тоже бывают. Он думал хотя бы нервные клетки помрут и нервничать будет нечем. Наебка для уебка. — И не вздумайте парня больного выводить, у него иммунитет ослаблен. Мало ли что. Парни кивают. — Вообще, завтра день рождения у Хенджина, так что еды будет много. — Чан чешет затылок и шумно выдыхает, шлепая губами. — Я знаю, что у вас отношения не задались, но, думаю, он не будет против после всего этого. — парень неловко обводит руками заваленную гостиную. — Он у нас артист — драматизирует много, дуется того больше, но отходит очень быстро. Чувствительный очень, не злись на него, пожалуйста. — Художники. — фыркает весело Бин и щелкает себе по уху. — Да было бы за что. Я не зол ни капли. — улыбается Ликс и отворяет дверь. Потом пакостно щурит глаза и оборачивается. — Сколько ему там лет исполняется? — Ну двадцать один, а тебе-то что? — с лестницы спускается заспанный парень и самозабвенно зевает. Длиннющие русые волосы торчат во все стороны, спортивки, размера на два больше точно сползли почти до середины задницы, а дырявая штанина задралась до колена. Феликсу становится до коликов в животике смешно от того, что вчерашнее грозное нечто сейчас выглядело до ужаса нелепо и комично. И, ладно, так и быть, мило. Хенджин, видно, что-то хочет сказать, но захлопывает рот и оглядывается. Сам себе кивает, будто бы в лице меняется, и шаркает на кухню. Ну у него и подкрадули смешные — резиновые, розовые, с оторванными, погрызанными ремешками. Феликс еле сдерживает хрюк, когда видит надпись baby girl на бочине тапок. — Просто размышляю, сколько раз тебя за зад можно оттянуть. — Фу, как пошло. — Ну я же не сказал натянуть, ты сам додумал. — к слову, задница у этого недоумка реально суперская. Феликс не знает, что там по толерантности в мире зомбиапокалипсиса, но за секундное созерцание ему глаза не вырвут же? — Ты, кажется, уходил. — Да, точно. Чао, человеки!

***

— Чего в темноте сидишь? — в проеме вырастает Сынмин, пугая погруженного в свои мысли Хенджина. Тот укает боязно и щурится от ударившего из прохода света. Младший молчит секунду, поджимая губы, а затем его взгляд проясняется пониманием. — Стыдно? Вот всегда с Сынмином так. Исходя из того, что он рассказывал о своей жизни до апокалипсиса, парень был весьма умным и подающим надежды студентом. Кажется, учился то ли на врача, то ли на биолога-химика, Хенджин сейчас точно не припомнит. Однако старший искренне считал, что тому стоило пойти на психолога. Или на гадалку. Хван определенно посоветовал бы ему ту секту, в которую его пытались затащить пару лет назад. Сынмин всегда приходит вовремя. Всегда знает, что конкретно сейчас ты запутался в собственной башке и ничего не понимаешь. Всегда знает, что сказать, чтобы каждая извилина на место встала. И это было в друге тем, что Хенджин любит и ненавидит. Чувствовать себя эмоциональным инвалидом с уровнем восприятия устрицы не очень, зато потом становится хорошо, потому что понятно. Сынмин как очки плоховидящему протягивает — собственные туманные чувства выстраиваются голове совпавшими детальками тетриса. Наверное, он был гением этой игры. — Мне стоит спрашивать, как ты догадался? — Могу объяснить, если хочешь. — Валяй. — Внизу все заставлено вещами, которые притащил тот парень… — Он назвался Ли. — …которые притащил Ли. Все ходят как графины начищенные лыбами сверкают. Нини дали лекарства, и температура, наконец-то, спала, о чем мне чуть из штанов не выпрыгивая сообщил Чанбин. Ты полчаса назад сидел и сметал чипсы с таким видом, как будто скоро кончишь. Чипсы, которые Ли привез. — Сынмин улыбается краешком губ — постельных сравнений Хван не любил, от чего на каждое упоминание секса корчил смешное лицо. Когда ситуация позволяла громко ворчал «Иу!» — Как я понял из вчерашнего диалога и из недовольств Хана, ты к парнишке этому не слишком тепло отнесся. Я готов поставить все, что имею — тебе сейчас перед ним жуть как стыдно. — И, как всегда, абсолютно в точку, Шерлок. — вздыхает Хенджин, зачесывая длинные волосы назад. Самое отвратительное, что юноша даже понять не мог, что не так. Он с первого взгляда на этого парнишку ощутил такой гнев и ярость, как будто бы это он во всемирном бедламе виноват. Понял, что облажался еще когда тот песочил их в гостиной, но слова извинений никак не хотели вылезать из глотки. Словно бы они превратились в паука, который лапами зацепился за горло и не желал выползать; только ядом самого Хенджина травил. — Не можешь понять, почему так отреагировал? — Мгм. — По-моему, все очевидно. — Тебе всегда все очевидно. — Не ерничай, тебе мои наставления в первую очередь нужны. — Сынмин осаждает его не строго, но Хван сразу язык прикусывает. Есть что-то в друге не родительское, но мудрое, такое авторитетное, что и спорить не хочется. Даже если то, что говорит Сынмин — неприятно. — Мы тебя нашли, когда ты пытался спрятаться от трупов в маркете. Всю твою бывшую группу выживших сожрали на твоих глазах, и ты остался один на растерзание этим уродам. Ты сильнее нас всех вместе взятых готовишься к каждой вылазке — воспоминание и рана свежи, ты боишься, что снова потеряешь всех, к кому привязался. Все мы трупов ненавидим, они отобрали у нас близких, надежды, мечты, хорошую комфортную жизнь. Ты ненавидишь еще и за то, что Ли может спокойно пойти и сгрести пол магазина, когда для тебя это всегда оборачивалось трагедией. И мы все не правы. Хенджин заинтересовано и выжидающе смотрит на Сынмина. Вроде прописная истина, но услышать это в адекватной форме нужно и важно. — Трупы трупами становиться не хотели. Их тоже никто не спрашивал о близких, мечтах и целях, превращая в чудовищ. Мы не знаем, кто это сделал, но ненавидеть же кого-то нужно за разрушенную жизнь. Все выжившие ненавидят инструмент, а надо того, кто этот инструмент в руках держит. — Предлагаешь миловать уродов? — Нет, конечно, мне своя жизнь дороже. — фыркает Сынмин. — Просто понимаю, что ненависть к ним — бесполезна и бессмысленна. И, в какой-то мере жестока. А ты в своих чувствах к Ли очень не прав. Он тоже лишился кое-чего важного и простого, что у тебя все это время было. — О чем ты? — О человеческом обществе и облике. Он почти целый год провел в тотальном одиночестве. Люди от такого с ума сходили, я лично удивлен, что у него крыша не поехала за все это время. Представь себе, каково ему, близкие — мертвы, никого рядом, кто сможет поддержать. Он все это время был один на один со своими утратами. Ты же мог поплакаться Чану, мне или любому из нашей семейки. Более того, ты человек по определению. Ли вчера на стуле нам всем, зазнавшимся придуркам, доказывал, что он тоже. То, что тебе дано константой для Ли каждодневная борьба. Неужели ты не заметил? Каково, ты думаешь, парнишке каждый день наблюдать, как мертвяки сжирают людей и видеть в них себя? Хенджин прикусывает щеку. Сердце сжимает в адских тисках — будучи и без того чувствительным парнем, он только сильнее проникается к Ли из-за того, что беспричинно его обидел. И с зомби с десяток раз сравнил. Наверное, слышать такое от человека было больно. Стыдом обжигает теперь все внутренности, в желудке колет от желания разыскать этого несчастного брошенного ребенка и извиниться. — Он завтра придет? — Чан с Чанбином звали. — флегматично пожимает плечами Сынмин и запихивает руки в карманы. — Придет или нет — не знаю. Я ставлю на то, что да. — Я… — Извинишься, знаю. Не струсь только. С тебя станется. — Эй! — возбухает Хенджин, но тут же сдувается. — Ладно, ты прав. Не струшу, честно. — Вот и молодец. — Сынмин разворачивается, чтобы выйти, но останавливается в пол оборота, чтобы гаденько ухмыльнуться. — Соси конец. — Иди уже отсюда, а!